Текст книги "Диктофон, фата и два кольца, или История Валерии Стрелкиной, родившейся под знаком Льва"

Автор книги: Елена Ларина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

ПРЕВРАТНОСТИ ЛЮБВИ

Спустя несколько дней, после моей поездки с Громовым, я решила по мере сил осмотреть усадьбу. На первом этаже из большого холла наверх вели две лестницы, поддерживаемые колоннами. Подняться по ним мне было еще слишком тяжело, поэтому я пошла по длинному коридору, ведущему в другое крыло усадьбы. И вскоре оказалась перед дубовыми дверями. Немного поразмыслив, все-таки решилась их отворить. И вошла в комнату, сплошь заставленную стеллажами с книгами. Это были выдвижные шкафы, расположенные в два яруса и соединенные между собой небольшой лестницей. А посередине комнаты стоял огромный стол из натуральной карельской березы, обитый зеленым сукном.

«Да, – подумала я, – вот здесь я и буду работать». Я села за этот стол и почувствовала себя очень уютно, определенно, дело будет двигаться, и писать здесь должно быть легко. Напротив меня висел портрет мужчины средних лет в старомодном камзоле. Я, конечно, не эксперт, но предположительно картину можно датировать второй половиной девятнадцатого века.

Я подошла поближе к портрету. Работу выполнил не очень маститый художник, явно принадлежавший к школе реализма и старавшийся придать портрету максимальное сходство с заказчиком. Впрочем, меня это произведение привлекло по другой причине. Мужчина был очень похож на Громова. Точнее, именно так мог выглядеть президент банка, если бы жил в середине позапрошлого века.

«Скорее всего, это кто-то из Белопольских, ведь Громов не скрывает, что он их потомок», – подумала я. Но кто из них? А вдруг это граф-убийца? Тогда… Да, тогда, как и в наши дни, могло произойти все что угодно. Как известно, старинные роды славились дурной кровью, передающейся по наследству. Ведь недаром Маша говорила, что перед отъездом у него была дикая ссора с женой, и та буквально убежала из дома. Да и характер у Громова еще тот. И может быть, нет ничего удивительного, что женщина не хочет возвращаться к нему, если он устраивает ей безобразные сцены.

Я немного отодвинула портрет, на внутренней стороне виднелась размашистая подпись художника, по которой можно было догадаться о его фамилии – Васин. Я о нем слышала от отца. Довольно интересный был человек. Безумно влюбленный в живопись, считавший себя гениальным художником. Но беда была в том, что, кроме него, в эту гениальность никто не верил или, точнее, не видел. А может быть, она просто не успела проявиться, поскольку умер он в довольно молодом возрасте.

Подождите… Но ведь на картине обязательно должна быть дата ее написания. Я стала внимательно рассматривать портрет. Но, к своему изумлению, ничего не увидела. Такого просто не может быть! Художники всегда пишут, когда именно они создали свой шедевр. А может быть, она просто затерлась? Ведь картина явно отреставрирована, и за столько лет дата могла исчезнуть, так сказать, естественным путем. Хорошо бы взять лупу… Да только где?

Я подошла к столу и выдвинула несколько ящиков. Если мыслить логически, то нечто подобное здесь обязательно должно быть… И действительно я ее нашла, в добротном кожаном футляре. А потом снова принялась обследовать картину. Рядом с фамилией я обнаружила какие-то царапины, которые при более детальном рассмотрении и оказались датой. 1886 год. Интересно, а в каком году умер Васин? Нужно будет покопаться в Интернете. Конечно, была бы я дома, вопрос был бы тотчас решен. Ведь чего-чего, а книг по истории разных направлений живописи у меня более чем достаточно. Но я не дома, и нужно обходиться тем, что имеется.

Я задумчиво отошла от картины. И чтобы чем-то занять себя, принялась рассматривать книги. Впрочем, даже если все их бегло просмотреть, то за один день управиться невозможно. И все-таки я стала обходить стеллажи, чтобы понять, какой литературе в усадьбе отдавали предпочтение. Конечно, здесь было много классики, и не только нашей родной. Меня приятно удивило, что английские авторы во многом были представлены на английском, а французы – на французском. Причем эти книги были современные, и значит, либо Громов, либо его жена предпочитали читать любимых авторов в подлиннике.

Потом я стала смотреть на корешки книг, чтобы понять, какие именно были наиболее читаемы. Удивило меня то, что в библиотеке было довольно много трудов по психологии и психиатрии… Но что еще более изумило – их довольно часто читали. Я вытащила одну из них – «Основы психиатрии» – и стала пролистывать. Из книги торчала закладка и я открыла ее на этом месте. И прочитала: «Пограничное состояние. Шизоидный синдром», Опаньки! Кто же из них интересовался такими вещами?

Я стала бегло читать: «Пограничное состояние еще не болезнь, но уже и не норма. Человек может долго чувствовать себя здоровым, однако при определенных обстоятельствах, зачастую играющих детонаторную роль, может вести себя неадекватно и даже быть опасным для окружающих».

Я захлопнула книгу. Нужно будет взять ее к себе и внимательно прочитать. Но кто из обитателей дома задался вопросом о психическом здоровье? Впрочем, их не так много. Во-первых, сам Громов, который обладает ярко выраженным холерическим темпераментом. Во-вторых, его жена, о которой я, по большому счету, ничего не знаю. И в-третьих, Дима. Хорошо… Давай думать логически. Может, это сам Громов? Предположим, что его прадед убил свою жену в каком-нибудь припадке… Мог ли Громов не задать себе вопроса, все ли нормально с его психикой? Особенно после его ссоры с женой? Ведь он очень похож на этого прадеда. Я почему-то была полностью уверена, что мужчина на портрете – тот самый граф. Так впоследствии и оказалось

Я задумчиво разглядывала книгу. Нет, мне решительно не хотелось думать о том, что у Громова не все в порядке с головой. Вспыльчивый характер – это одно, а то, о чем я только что подумала… Это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Образ Громова, создавшийся у меня после нашей прогулки, никак не вязался с мыслями, бродившими сейчас у меня в голове. Я повертела книгу в руках, а потом подошла к стеллажу и поставила ее на место. Может быть, позже я и вернусь к ней. Возможно, когда сама буду больше знать о Белопольских. Но сейчас я не готова к препарированию человека, который мне очень нравился. Мне показалось, что это было бы равносильно чтению чужого письма без ведома адресата.

К тому же я могла сильно сгустить краски. Мало ли у кого какие увлечения! Я вот тоже в свое время обожала почитывать Фрейда и Ницше. И что из этого следует? Да ничего! Просто веяние моды и новые интересы.

Вскоре я ушла из библиотеки, решив, что у меня потом будет достаточно времени досконально все изучить.

Я прошла еще немного по коридору и удивилась тому, как стремительно изменилась обстановка в доме. В этом крыле ремонта не было много лет. Обшарпанные стены, местами обвалившаяся штукатурка… Все это создавало мрачную атмосферу, в которой я себя чувствовала очень даже неуютно. Однако поворачивать обратно мне не хотелось, я решила обследовать это крыло и поэтому храбро двинулась вперед. И вскоре обнаружила кухню, где вовсю хлопотала кухарка. Это была полная женщина лет шестидесяти в старом, видавшем лучшие времена платье, поверх которого был повязан белый, практически стерильный передник. Увидев меня, она радостно улыбнулась. Ведь до нее доходили слухи о женщине, которую Громов после аварии привез в дом. А теперь она могла лицезреть меня во плоти и узнать все подробности из первых рук. И, чтобы я не вздумала исчезнуть, Мария Ильинична сразу же предложила выпить чаю. Нужно ли говорить, что у меня был свой интерес, я была только рада любой возможности поговорить и поэтому немедленно согласилась.

Пока женщина разливала чай и ставила на стол пирожки, я старательно разглядывала кухню. Тем более что, к моему удивлению, кухня – это немаловажное помещение – оказалась довольно-таки безликой. У меня возникло ощущение, что, оборудованная по последнему слову техники, она служила исключительно местом приготовления пищи и ни в коей мере не предоставляла информации о ее владельцах.

– Как вам мои пирожки? – прервала мои мысли Ильинична.

– Чудо! В жизни таких вкусных не ела.

Женщина удовлетворенно хмыкнула и как-то особенно пристально посмотрела на меня.

– А вы давно знаете Громова? – задала она вопрос, который, видимо, ее волновал все то время, что я находилась в доме.

– Нет. Впервые увидела его перед аварией. Она ничего не ответила, только еще пристальней стала вглядываться в мое лицо, надеясь прочитать все тайные и сокровенные мысли.

– А что? – не удержалась я.

– Ничего. Просто вы первая женщина, которая переступила порог дома после отъезда Анны.

– Серьезно?

– Уж куда серьезней. – Она замолчала, а потом, глядя на меня оценивающе, с прищуром, произнесла: – Он так ее любил. Я такого в жизни не видала.

– Это прекрасно, когда встречается столь сильное чувство, – выдавила из себя я.

– И она того стоила, уж поверьте мне. Красива была, как ангел. И умна, умела себя подать. Куда бы хозяин с ней ни шел, все поворачивались ей вслед. Такую жену только раз посылает Господь.

Сказать, что я чувствовала себя раздавленной, значит, не сказать ничего. Я слушала Ильиничну, стараясь сохранить лицо и не показать, как больно ранят меня подробности семейной жизни Громова.

– А почему она уехала?

– Ну, характер-то у хозяина не сахар. Уж, как она с ним бедняжка намучилась, сколько вытерпела…

– Отчего ж? Он ведь любил ее!

– А это одно с другим не связано. Любить-то любил, но и мучил. Вспыльчивый он очень. Да и потом, ему не нравилось, что она любила праздники, веселую жизнь…

И тут раздался радостный лай собаки, Ильинична сразу же обернулась.

– Чарли, дружок! Ты один или с Димой?

Но Чарли только еще громче залаял. Передо мной возник красивый ирландский сеттер, которого я прежде не видела по той простой причине, что еще не успела осмотреть как следует прилегающий к усадьбе сад. Чарли весело подбежал к Ильиничне и с такой преданностью посмотрел на нее, что женщина почти на автомате протянула ему пирожок с мясом. Чарли его тотчас проглотил и опять уставился темно-карими влюбленными глазами на Ильиничну.

– Ах ты, разбойник! Нет с тобой никакого слада. Попрошайка ты наш! Ну, держи, – и она опять протянула ему пирожок.

– Какой красавец! – воскликнула я. – А можно его погладить?

– Конечно, можно, – раздался голос Димы.

Через секунду он уже был на кухне. И с удовольствием наблюдал за тем, как я глажу Чарли и как тот благосклонно принимает мои ласки.

– А вы молодец, – сказал Дима. – Определенно молодец. Уже можете сносно передвигаться.

– Да… Но не так, как хотелось бы.

– А что бы вам хотелось?

– Ну… Например, взять Чарли и прогуляться с ним по саду.

– Нет проблем. Как только вам станет получше, сразу так и сделайте.

Во время нашего разговора Ильинична не сводила с нас глаз и выглядела даже очень умиротворенно. Наверное, она успокоилась, заметив неприкрытую симпатию Димы ко мне. Да, определенно. Ведь, насколько я поняла, кухарка до сих пор ждала возвращения жены Громова и любая женщина в доме казалась ей потенциальной соперницей.

– Лера, а когда вы приступите к работе?

– К какой работе? – не удержалась Ильинична.

– Да я попросил Леру разобрать архив, который мы нашли в подвале.

– Что ж там было? – спросила она.

Дима пожал плечами, взял с тарелки пирожок и стал медленно жевать его.

– Чаю налить? – спросила Ильинична.

– He-а. Пойду в кабинет, просмотрю бумаги. Лера, а вы мне так и не ответили.

– Да я сама еще толком не знаю. Но, надеюсь, что дня через три-четыре вполне смогу приступить.

– Вот и договорились. Я завтра уеду в Выборг, будут какие-нибудь пожелания?

– Нет, спасибо. Вы и так меня балуете без меры.

– Да будет вам. Хотя… Я намерен попросить небольшую плату.

– Неужели? И что же это? Моя вечная благодарность? Или нечто большее?

– Куда большее. Когда я вернусь, я очень надеюсь, что мы прогуляемся по саду. Ну, разумеется, и Чарли возьмем. Куда уж без него.

И все-таки он милый, этот Дима. Нет, правда, очень милый. И такой заботливый, пронеслось у меня в голове. А Дима стоял и чуть насмешливо улыбался. И только в уголках его глаз плясали озорные чертики.

– Ладно, Чарли, пошли бездельник.

Он взял Чарли за поводок, и они вдвоем вышли из кухни. Я тоже, поблагодарив кухарку, пошла к себе в комнату.

* * *

Послышался шум подъезжающей машины. Я вернулась к действительности. Я в доме Ксении и жду ее приезда с минуты на минуту! Я высунулась из окна и увидела, как из такси выходит Ксения. Сняв передник, я стремглав бросилась на улицу. Подбежала к ней и мы крепко обнялись.

– Хорошо выглядишь, – сказала Ксения.

За эти недели, что мы не виделись, я буквально настояла, чтобы она говорила мне «ты». Этот переход на более близкую дистанцию дался ей непросто, но в итоге Ксения смогла перебороть себя. И вот сейчас она смотрела на меня яркими, искрящимися глазами и не скрывала радости от нашей встречи. Ксения за это время помолодела, если такое, конечно, возможно. Выглядела она потрясающе, и я поняла, что работа у нее двигается замечательно. Эти съемки словно вдохнули в актрису новую струю жизни.

– Пойдемте в дом, – предложила я ей.

Она вытащила из машины небольшой саквояж, отпустила водителя, и мы не торопясь пошли по тропинке к дому. И вскоре оказались в гостиной.

– Ого! Какая ты молодец! Такой порядок!

– Старалась. Очень уж хотелось произвести выигрышное впечатление.

Ксения засмеялась.

– Ну да… Конечно… Прямо пай-девочка.

– Есть хотите? – спросила я.

– Нет. А вот чашка кофе была бы очень кстати.

– О’кей. Я мигом.

– И ты расскажешь мне в подробностях обо всем, что с тобой произошло.

Я пошла на кухню варить кофе и по дороге невольно вспомнила нашу первую прогулку с Димой по саду. Он действительно, как только вернулся из Выборга, тотчас исполнил свое обещание. Взяв с собой Чарли, пригласил меня погулять. Ходить быстро я еще не могла, и поэтому мы чинно шли по аллейкам. А когда я слишком явно уставала, то присаживались на скамейку, чтобы отдохнуть. Чарли с радостным лаем носился рядом с нами и, чтобы сделать собачье счастье полным, я взяла палку и забросила как можно дальше. Он с радостным лаем рванул за своей «добычей» в дальний угол сада.

– Дима, а что в той стороне, где сад заканчивается?

– Если немного пройти, то там начнутся болота.

– И пещеры?

– Откуда вы знаете?

– Читала. Там ведь во время войны прятались и жители, и…

– Дезертиры.

– Пещеры сохранились до сих пор?

– Да, возле озер. Но лучше вам туда не ходить.

– Знаете, я как-то и не собиралась.

Тут прибежал Чарли и принес мне палку. Он стал лаять, требуя продолжения игры, и я, опять как следует размахнувшись, бросила ее. Собачьей радости не было предела.

– Вы с ним ходите на охоту? – спросила я Диму.

– Иногда.

– На озера?

– Да. Чарли хорошо знает там все тропы, и охотник из него азартный.

– А сестра… она любила охоту?

Дима промолчал. Но я уже не хотела отступать.

– Я столько всего слышала о ней, что…

– Хотели бы понять ее?

– Скорее представить.

– Она была очень красива.

Тут промолчала я.

«Интересно, почему была? Почему все о ней говорят в прошедшем времени, точно ее уже давно нет на этом свете. И все же с завидным постоянством утверждают, что она жива».

Но тут передо мной снова возник Чарли. Дима надел на него поводок и повернулся ко мне.

– Давайте пройдемся по дорожке.

Я кивнула, а про себя подумала: «Ничего, кроме того, что она была красива, он мне не скажет».

Но Дима меня удивил и на этот раз.

– Мы ведь не родные брат и сестра. Да и родители наши не были женаты. Так… жили под одной крышей. Мы с Аней очень рано поняли, что, по сути, никому особо не нужны. Знаете… Обычно родители «достают» детей, чтобы поздно не приходили домой, не водились с теми, кто им не нравится, в общем, следят, стараются быть в курсе их жизни… У нас же с Аней такого отродясь не было. Мы были с самого детства предоставлены сами себе.

– У вас была неблагополучная семья?

Дима горько рассмеялся, и я вновь удивилась, как же быстро меняется его лицо – оно стало похоже на морду дикого кота, приготовившегося к прыжку, и горе тому, кто окажется у него на пути.

– У нас была сверхблагополучная семья. Анин отец был профессором, доктором наук, занимался археологией. А моя мать тоже была человеком науки, только физиком. И как раз перед тем как съехаться с Сергеем Анатольевичем, она защитила кандидатскую.

– Ого! Но почему же они?..

– Да потому что полностью растворились в деле своей жизни, и дети… Как вам объяснить, они вроде бы и не мешали, но постоянно путались под ногами со своими «глобальными» проблемами.

Я сразу вспомнила отца, который никогда не ложился, не дождавшись меня с прогулки, а дождавшись, терпеливо выслушивал мои длинные повествования о своих похождениях, о том, как мы с приятелями «коротали время», и как весело или, наоборот, скучно все прошло.

– А сколько лет вам было, когда они сошлись? – спросила я Диму.

– Мне – около двадцати. Уже совсем большой мальчик. Ане – тринадцать. Мы сразу потянулись друг к другу. Хотя… нет, не так. Вначале Аня искала в моей матери близкого человека, женщину, с которой можно было поговорить о всяких дамских секретах. Но мать была синим чулком по определению, этим-то она «купила» отца Ани. Ее интересовала только наука. И она, наоборот, стыдила Аню, когда та хотела накраситься или одеться получше. Вот Анне и приходилось делать многие вещи тайком.

– Н-да… Хорошего мало…

– Да… А потом Анна расцвела, этого невозможно было не заметить. Она поступила на филфак, мальчишки совершали из-за нее разные глупости.

– А что потом?

– Ну… Денег-то не было. А выглядеть хорошо хотелось. И на одном фуршете она встретилась с Громовым. Тот потерял из-за нее голову и сделал предложение. Он ведь в чем-то очень старомоден, этот банкир.

Я промолчала, подумав, как замечательно, что на свете остались еще старомодные мужчины, эдакие мамонты в нашем суперсовременном мире.

– А дальше?

– Они поженились.

– И жили долго и счастливо?

– Не совсем. Он был намного старше ее, хотел тихой, спокойной жизни.

«Да, – подумала я, – это я понимаю. Я ведь тоже всегда хотела тихой гавани, чтобы приходить вечером домой к любимому человеку… Чтобы по утрам разливать кофе из кофейника в две чашки и видеть перед собой родное лицо, чтобы эта тишина и умиротворенность, соединяющие нас, звучали чудесной музыкой». Вслух я сказала совсем другое.

– А ей этого было мало?

– Вы угадали. Они стали ссориться.

– И жизнь дала трещину?

Он улыбнулся и как-то по-новому посмотрел на меня.

– Вы очень необычная девушка, Лера.

– Почему?

– Все время иронизируете.

– Ну, вы же знаете, что ирония – маска беззащитности.

Мы улыбнулись друг другу и пошли дальше. Вот уже и конец сада. За глухой оградой виднелась едва заметная тропинка. По ней явно давно не ходили, и она практически заросла. Однако Чарли залаял и стал рваться с поводка. Мне показалось это странным. Собака лаяла так, будто старалась привлечь к чему-то наше внимание.

– Что это с ним?

– А шут его знает! Может, утку почуял в зарослях. Он ведь охотник.

Я задумалась. Может, конечно, и так. А может, и нет. Нужно будет как-нибудь исследовать эту тропинку. И тут мне в голову пришла одна мысль, которую я решила тотчас проверить.

– Скажите, а Чарли – это ваша собака или Громова?

– Нет. Его купила Анна. Совсем крохотным, когда ему исполнился только месяц. Она с ним возилась и гуляла. Громов не любит собак и терпит Чарли только из-за меня. Мне он дорог.

Мы опять пошли молча и молчали уже до самого дома.

ЖЕНА СИНЕЙ БОРОДЫ

Я, держа поднос с кофейником, вошла в гостиную, где сидела Ксения, уже успевшая переодеться с дороги, и стала аккуратно расставлять чашки.

– Да садись ты, – нетерпеливо сказала Ксения. – Что за авария с тобой случилась?

– А, так… Можно сказать, ерунда.

– Ничего себе ерунда!

– Знаете, только такая особо талантливая девушка как я, имея восемь лет водительского стажа, смогла врезаться в единственное дерево у дороги. Редкое везение и редкий водительский дар.

Ксения едва заметно улыбнулась.

– Ну, давай рассказывай, – сказала она.

И я рассказала Ксении обо всем, что произошло, в мельчайших подробностях. Она только кивала головой и в некоторых местах неодобрительно хмыкала.

– Тебя вообще нельзя оставлять одну. Сразу попадаешь в неприятные истории.

– Да будет вам. Все ведь обошлось.

– Пока не уверена в этом. Послушай, а ты ходила в галерею Громова? Видела картины? – неожиданно спросила меня Ксения.

– Конечно. И была очень удивлена.

– Чем же?

– Во-первых, подбором картин. Понимаете, помимо разных портретов семьи Белопольских я обнаружила там несколько работ отца.

– В самом деле? Это интересно.

– Еще как. Вначале я не могла понять, откуда они могли появиться здесь. Но потом вспомнила, что Маша говорила о нескольких полотнах, доставшихся от Дома творчества. Правда, и тут есть нестыковки.

– Какие?

– Понимаете, ведь это был Дом творчества театральных деятелей. А отец занимался только кинематографом и к театру относился, мягко говоря, прохладно.

– Да… Помню. Тогда была такая тенденция, дескать, театр уже пережиток прошлого. И твой отец не избежал тех веяний.

– Вот, и я об этом. Тогда как его картины могли попасть к Громову?

– А что за работы?

– Первая – пейзаж. Вид усадьбы, а за ней сразу простираются болота. Мрачное, однако, зрелище. Ничего светлого он не увидел. Точнее, сам дом выполнен в светлых тонах, а вот ландшафт… Не приведи господь. А еще среди болот я заметила набросок женской головы…

– Наверное, он хотел изобразить графиню, утонувшую в болотах.

– Не знаю. Понимаете, никто из жителей усадьбы не верит в эту историю. Да и отец вовсе не был склонен к мистицизму. Он бы только посмеялся, если бы узнал, что в доме бродит привидение.

– Я тоже не очень понимаю твоего отца. Зачем ему нужно было писать это… Ну хорошо… с этой работой много неясного, но я надеюсь, что рано или поздно все выяснится. А что изображено на второй?

– «Ландыши» – сказала я, и голос мой дрогнул.

Разумеется, Ксения не могла этого не заметить. И вопросительно на меня посмотрела.

«Ландыши»… Это была первая картина отца, которую я продала, когда наше финансовое состояние стало не просто критическим, а катастрофическим. И, поскольку покупателю понравилась именно эта картина, она и пошла с молотка. Хотя мне было очень жаль ее… Ведь именно с ней был связан один из самых светлых эпизодов в нашей семье.

Это было поздней весной, мы с мамой и отцом снимали дачу в Комарове. И однажды пошли с отцом в лес. Там мы набрели на полянку, где росло множество ландышей. Конечно, рвать их нельзя, но и удержаться, чтобы не нарвать, тоже не представлялось возможным. Я срывала цветы охапками, не веря в свое счастье, а отец, улыбаясь, наблюдал за мной. Мы представляли, как обрадуется мама, когда мы вернемся домой со своей добычей. И она действительно обрадовалась.

– Какая прелесть! – воскликнула мама, зарываясь лицом в душистые ландыши.

А мы с отцом с нежностью смотрели на нее. Она действительно была прекрасна, ее глаза лучились любовью. Любовью к нам. Да и наши с отцом лица светились любовью. И добротой. Словно мы только сейчас поняли, что мы семья и что это навсегда. Это было одно из тех чудесных мгновений, которыми так не баловала меня судьба, когда в доме были забыты придирки, обиды и ненавистные моему детскому сердцу разборки. Когда воцарился мир и покой.

А потом мама положила ландыши на стол, и они роскошной волной рассыпались по столешнице.

– Тихо! Не двигайтесь! – крикнул отец. – Ляля, принеси бумагу и карандаш.

Мама метнулась в комнату и вскоре вбежала на веранду, держа в руках то, о чем просил отец. Он взял бумагу и тотчас принялся зарисовывать ландыши. Так появилась чудесная акварель, которую он так и назвал: «Ландыши». И мне было до ужаса обидно, что именно она первой и была продана. Словно я продала кусочек памяти. Теперь же я, к своему удивлению, обнаружила ее в усадьбе…

Когда я закончила рассказ, то заметила, что у Ксении в глазах блестели слезы.

– Бедная, бедная моя девочка. Ты даже представить себе не можешь, как я хочу, чтобы у тебя все в жизни сложилось хорошо, – и, помолчав, она добавила: – Ты достойна того, чтобы быть счастливой.

– Каждый из нас этого достоин.

– Нет, не каждый. Счастье не так слепо, как это может показаться. Оно обычно приходит как следствие.

– Следствие чего?

– Нашего внутреннего мира, наших поступков. Впрочем, сейчас есть более интересная тема, чем философия. Ты саму Анну видела?

Я кивнула и помрачнела. И, конечно, Ксения заметила это.

– Что, она так красива?

– Даже больше, чем я могла ожидать, – и совсем неожиданно для себя добавила: – Глядя на нее, я поняла, что у меня нет никаких шансов.

– Чтобы покорить Громова?

– Да, – едва слышно выдохнула я.

– Глупости, – безапелляционно заявила Ксения. – Самые настоящие глупости. Если человек тебе действительно нравится, во-первых, ты не должна раньше времени опускать руки, во-вторых, он должен хотя бы догадываться о твоих чувствах. Ну и в-третьих, и это самое главное, с чего ты взяла, что он ее до сих пор любит?

– Ну, это совершенно очевидно.

– Кому? Мне, например, нет.

– Он же сказал Диме, что любил ее.

– Вот именно. Любил, когда женился. Возможно, любил, и когда она убегала от него. Хотя вряд ли…

– Почему?

– Потому что, если мужчина действительно любит женщину, он не допустит ее бегства.

– Потом слуги… Они все в один голос твердят о его неземной любви к жене.

– Людям свойственно создавать легенды, но, самое забавное, они начинают в них верить. Так случилось и с людьми, которые работают у Громова. А я вот сделала совсем другие выводы из того, что ты мне рассказала.

– Интересно, какие?

– Понимаешь, он действительно сильно увлекся юной красивой девушкой. Настолько, что почти сразу сделал ей предложение. Даже не потрудился узнать ее получше. Он был страстно влюблен. Заметь, страстно. А это значит, что, когда первые пылкие порывы прошли, он смог более трезво посмотреть на свою возлюбленную. И у них начались ссоры. О чем это говорит?

– О том, что у него скверный характер.

– Не только. О том, что ему не очень понравилось то, что он увидел при более близком рассмотрении. Ведь посуди сама… Громов покупает родовой дом и приводит сюда молодую жену. Причем делается это так быстро, что он не успевает отреставрировать все здание. Какое-то время они живут счастливо, потом ссорятся, потом происходит нечто такое, что вызывает у него, заметь, со слов тех же слуг, не свойственный ему приступ ярости. Жена садится в машину и уезжает. И больше ее никто не видит. А Громов перестает даже изредка приезжать в этот дом. Словно…

Ксения замолчала и задумчиво стала смотреть в пространство.

– Словно что? – переспросила я.

– Словно дом был осквернен.

«Вот это да! Такого поворота я не ожидала. Но чем Анна могла осквернить дом? Ведь никто плохо о ней не говорил. Абракадабра какая-то. Где же скрыта разгадка этой истории?» Но я так и не смогла прийти к однозначной трактовке того, что сказала мне Ксения. И тут же она нарушила мои раздумья новым вопросом.

– Опиши мне ее. Закрой глаза и вспомни, как ты пришла в галерею и впервые увидела ее.

Я так и сделала и передо мной возникла картина. Я и Маша поднимаемся по лестнице. Уже поздно, и поэтому Маша везде включает освещение. Вот, наконец, и второй этаж. Я с интересом стала рассматривать его. Конечно, я знала, что в доме много комнат, но даже не представляла, сколько. Однако Маша торопится, и у меня практически нет времени как следует все рассмотреть. Вот девушка поворачивает, мы немного проходим по коридору, и она вновь сворачивает налево. А после опять идет по длинному коридору. Я следую за ней. И вскоре мы оказываемся в самой галерее.

Картин здесь не так уж и много. Одни из них хоть и принадлежат к середине девятнадцатого века, но почти не представляют художественной ценности. В основном, это семейные портреты Белопольских, и Маша проходит мимо, не удостоив их внимания. Однако я успеваю заметить черноволосую красавицу в костюме Коломбины, она смотрит на меня огромными черными глазами и чуть насмешливо улыбается.

«Наверное, это и есть графиня», – подумала я. И подошла к ней ближе. Техника письма показалось мне знакомой. Где-то я нечто подобное видел. Где же? Я стала внимательно рассматривать портрет. И тут услышала голос Маши.

– Вот Анна Сергеевна.

– Да, да… Сейчас подойду. Подождите секундочку.

Я перевернула картину и увидела характерную размашистую подпись.

«Васин. Опять он», – подумала я. И что это могло означать? Ответ, по большому счету, лежал на поверхности. Васин написал портрет некой супружеской четы, принадлежащей роду Белопольских. Но вот были ли это граф, который убил свою жену, и сама графиня, об этом пока судить еще рано. Нужно посмотреть, нет ли в архиве их фотографий или миниатюр.

– Лера… Смотрите, а то мне еще на кухню идти нужно.

Я подошла к Маше. Передо мной был портрет очень красивой девушки, золотая копна волос каскадом спускалась на ее плечи. Девушка была одета в старинное платье, но выглядела истинной нашей современницей. Есть такие лица, их во что ни одень, они всегда выдают время в котором живут. Так и эта девушка. Но, боже мой, как же она красива. Нет, не слащавой, не сиюминутной, а настоящей красотой, поражающей прямо в сердце. Наверное, подобным образом выглядела Елена Прекрасная. У меня даже дух захватило.

И тут раздался Машин голос:

– Это и есть Анна.

– Вы были правы, – ответила я, – она прекрасна. Неудивительно, что муж ее так любил.

А про себя я подумала: «И что ты, Белка, хочешь здесь словить? Тебе ли тягаться с ней?» Нет, признала я, не мне.

Я проиграла, даже еще не начав как следует партию.

– А я так не думаю, – сказала Ксения. – Но и обольщаться пока преждевременно. Тебе нужно просто жить там, постараться понять обитателей усадьбы и сам дом.

– Дом?

– Конечно. Разве ты не знала, что старые дома очень избирательно принимают людей. Если дом почувствовал, что ты своя, он будет тебе помогать. А если ты ему пришлась не по душе, то он начнет тебя выживать.

– Тогда со мной происходит второе.

И я рассказала Ксении о привидении.

– Ничего с тобой не происходит. Мне кажется, что ты преувеличиваешь. Никакого призрака там нет. Это слухи. И я жалею, что тогда рассказала тебе об этом, – довольно резко отреагировала на мои слова Ксения.

– Но я же сама слышала… – попыталась возразить я.

– Что? – саркастически переспросила Ксения. – Как скрипнула рама? Как гуляет по комнате сквозняк?

– Ладно, убедили. Меня сейчас больше другое интересует. Вы не слышали никаких разговоров на тему, когда именно граф убил жену? В каком году… может быть, кто-то обмолвился?