Текст книги " Умница, красавица"

Автор книги: Елена Колина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Я люблю тебя, Сонечка, я тебя люблю… – это телефон, мобильный. То есть это Князев позвонил Соне на дачу.

…КАК люди жили без телефонов? Без мобильных. Если у кого-то возникала срочная необходимость сказать «люблю», что же он – выходил во двор, продирался сквозь развешенное на веревке белье, поднимал глаза к небу и кричал, выбрасывал во вселенную свое «люблю-у!»?..

– Ты моя хорошая, ты моя единственная, я так соскучился, – горячо шептал в телефон хирург Князев.

Теперь, научившись говорить «люблю», он все повторял и повторял, как голодный, – «люблю тебя, люблю»… И каждое новое ласковое слово Князев сначала осторожно пробовал на вкус – «маленькая моя, любимая», а потом уже уверенно говорил – «маленькая моя, любимая». И неизвестно, у кого больнее замирало сердце, у Сони, неласковой, нещедрой на слова, или у Князева, который шептал нежности горячечными губами и удивлялся – неужели это он, Алексей Князев?..

Особенно почему-то их обоих, и Соню, и Князева, трогали не любовные, а самые простые ласковые слова, с какими обычно обращаются к детям, – солнышко, зайка, – какое-то в этих домашних словах было доверие.

– Спокойной ночи, любимая… – Алексей хотел было отключиться, но спохватился и выкрикнул: – Соня!.. Солнышко…

Сонины мысли этим летом в точности повторяли Анто-шины – зачем думать, что БУДЕТ, если сейчас все замечательно?..

Измена мужу, незаконная любовь в чужой захламленной комнате – все это, у порядочной, конечно, девушки, вроде бы должно сопровождаться чувством вины. Это чувство вины в литературе называется «стыд обратного пути» – имеется в виду, что порядочная девушка со счастливым нетерпением мчится «туда», в комнату с продавленным диваном, и еле волочит ноги от стыда на пути «обратно», на Таврическую, 38 А.

Любовь была, это да, а вот никакого чувства вины у Сони не было и в помине. Главное – это как общие понятия, например понятие «измена», расположить в своей голове. А в своей личной голове Соня расположила все так.

Физическая измена вообще не имеет никакого значения – вот так-то!.. В доисторические времена, когда по земле еще бегали мамонты и писались романы типа «Анны Карениной», было важно не принести в семью чужое семя, ублюдков, бастардов и прочее. Короче, чтобы богатые случайно не передали свои титулы детишкам обаятельных конюхов, а бедные чтобы не кормили генетически чужие рты. Ну как? Соне ее мысли нравились.

Дальше. По-настоящему важна не физическая измена, а ИЗМЕНА Если ты обещал что-то человеку – хороший брак, например, а потом раз – и забрал. Развелся. Тогда измена. Порядочный человек всегда соблюдает свои обязательства.

А Соня не собирается нарушать своих обязательств по браку, так что вот.

Разделял ли Алексей Юрьевич ее теорию измены, – в этом направлении Соня предпочитала не думать, потому что было совершенно ясно: сколько бы она ни предъявляла ему эти свои соображения, он не стал бы различать измену и ИЗМЕНУ, а просто немедленно с ней развелся. Что-то говорило Соне, что ДЛЯ НЕГО измена имела значение. И что она больше не была порядочная женщина, а была какая угодно – счастливая, влюбленная, но НЕ порядочная.

Тут другое важно – почему Соня вдруг осталась без присмотра и так распоясалась, что иногда даже дома не ночевала? И почему Алексей Юрьевич до сих пор ничего не понял? Шерлок Холмс на его месте непременно обнаружил бы множество улик, указывающих на измену, а Алексей Юрьевич на своем месте ничего не обнаружил, а продолжал доверять Соне, как прежде.

А потому, что все благоприятствовало Сониной любви, абсолютно все, и лето, и нечаянный мягкосердечный Диккенс, и, главное, то, как этим летом шли дела Алексея Юрьевича.

Если у Сони этим летом была ЛЮБОВЬ, то у Алексея Юрьевича был ПРОЕКТ, тот самый проект филиала Академии в Сочи.

С проектом создания филиала в Сочи все происходило, как ожидалось. Происходило, но не само собой. Происходило, но не вполне согласно его планам, – в его планы вмешивалось слишком много привходящего, от него не зависящего. Проблема была правильно выбрать землю, выгодно купить землю, получить юридические права на строительство в курортной зоне, и еще было бесконечное множество проблем, и все они требовали встреч, обсуждений и его физического присутствия в Сочи, ура-ура!

Поэтому это лето не было их обычным размеренным летом, когда они то вместе, то попеременно бывали в городе и на даче, и каждый знал про другого, где, когда, во сколько… Этим летом Алексей Юрьевич так часто и внезапно исчезал, что везде, и на даче, и на Таврической, вроде бы не жил, а бывал наездами, и сейчас, против своего обыкновения, не занимал главное место в Сониной жизни, а как-то незаметно стерся. А наезжая, надзирал за Соней с Антошей рассеянно, не в полную силу, считая, что в его семье все в порядке с задачами и женой, не догадываясь, что вместо задач у него были ЖУКИ – плавунцы, пожарники, древесные, майские, а вместо жены – чужая любимая, чужое солнышко.

ИЮЛЬ, МИСТИКА

Князев уже полчаса ждал Соню в Эрмитаже. Вошел с набережной Невы через Малый подъезд, сел на черный кожаный диван у стойки охранника. Сидел, изучал стенд с афишей Эрмитажного театра. Выучил весь репертуар фестиваля «Моцарт XXI» и понял, что не может больше ждать. Улыбнулся охраннику – «я тут, я не нарушитель, не взломщик», поднялся наверх и на следующей площадке сел на зеленый кожаный диван, вскочил, взбежал еще на один пролет и оказался перед главным охранником – вот черт, уже не пройти!

Алексей злился внизу, у входа в Эрмитажный театр, а Соня рыдала наверху, в отделе русской культуры.

– Соня, – строго сказал Князев в телефон, – совесть у тебя есть? Хотя бы маленькая, по твоему небольшому размеру?

На нее смотрели косо – никто не пользуется мобильными в Эрмитаже, почему она себе позволяет?! Соня не замечала – уж если человек пустился во все тяжкие, невыключен-ный мобильный для этого человека сущая ерунда.

– М-м-не-могу, – пробормотала Соня.

– Как это не можешь?! – возмущенно закричал Князев, и охранник неодобрительно прижал палец к губам – тихо!

Соня горестно смотрела на себя в зеркало. Час назад она пила апельсиновый сок в буфете, и оса тоже пила сок, из одного с ней стакана. Хорошо быть осой – можно просто кусать всех, кто тебе не нравится, подумала Соня, еще не ощутив боли. Боль прошла, а вывернутая губа, распухшая щека и оттопыренное ухо остались, и теперь Соня не была похожа ни на красавицу, ни на человека вообще, – ее лицо даже не помещалось в маленькое зеркало в пудренице.

Но ей все же пришлось замотаться в чужой цветастый платок и спуститься к Князеву – не ночевать же ей в отделе в чужом платке.

– Сонечка! – улыбнулся Князев, взял в ладони ее лицо. Распухшие щеки расположились на его ладонях. – Не плачь, Золушка, я сделаю тебе отопластику, лифтинг… ты снова поедешь на бал…

– Что это – отопластика? – из-под одолженного платка слезливо спросила Соня.

– Изменение формы ушей, – охотно пояснил Князев и уже всерьез, озабоченно, спросил: – Ты что-нибудь противоаллергическое принимала?

Соня капризничала, отказывалась ехать на Фонтанку, дулась, ныла и жаловалась. Алексей смеялся, пощипывал ее за оттопыренное ухо, легко целовал распухшие губы. Почему-то такая, некрасивая и несчастная, она особенно ему нравилась.

– Посмотри на меня!.. Нет, не смотри на меня… – командовала Соня, кутаясь в чужой платок.

– Если любишь человека, то любишь его всего, вместе с его отеком, – сказал Князев, и они поехали на Фонтанку.

– Но только на минуточку, – склочно предупредила Соня у входа в подъезд, – я очень слаба…

Минуточка на Фонтанке оказалась долгой, а около часа ночи они решили посмотреть, как разводятся мосты, и вновь очутились на набережной Невы, у Литейного моста.

Князев с Соней долго шли по набережной молча, радуясь не такой уже светлой, скрывающей их поцелуи ночи, своей близости, «минуточке» на Фонтанке, и наконец, уставшие, присели на белые пластмассовые стулья в первом попавшемся кафе у Дворцового моста.

– Здгаствуйте, – прокартавил над ними голос с какой-то очень знакомой интонацией.

Подняли глаза и обомлели. Ленин. В смысле Владимир Ильич. Бородка, кепка, пиджачишко. Хитровато прищуренные глазки, глазки с Красного знамени, с ордена Ленина, с октябрятской звездочки, из фильма «Ленин в Октябре».

– Вгадимиг Ильич Ульянов-Ленин, – представился Ленин и спросил Князева: – Вы, батенька, не возгажаете, если я к вам пгисяду?

Ленин повел с ними разговор о судьбах «Госсии», называл Князева «батенька», а Соню «товагищ». Соня смотрела на Ленина, уплывая глазами, а Князев разговаривал охотно, всерьез, будто на самом деле к ним на белый пластмассовый стул случайно подсел В. И. Ленин. Ночь была прохладная, ветер с Невы, и Владимир Ильич в пиджачишке и футболке, старенькой, с дыркой на вороте, ежился, зябко подергивал плечами.

Раскланявшись с Лениным, пошли дальше по набережной, немного поспорили, кто это, – городской сумасшедший, романтический питерский персонаж, неразгримировавшийся актер?..

– Ты куртку забыл! – ахнула Соня, когда они отошли от кафе. – Вернемся?

– Да нет, не надо, – быстро сказал Князев, – забыл, ну и черт с ней.

– Ага, забыл. – Она видела, как Князев снял куртку и незаметно повесил ее на стул Владимира Ильича. – Ты всем свои вещи раздаешь?

– Ну… я… только вождям мирового пролетариата.

Еще немного поспорили, где грань сумасшествия и нормальности. Соня, как натура художественная, считала, что грань эта условная, зыбкая, а Алексей, как натура медицинская, считал, что грань эта весьма определенная и четко обозначена в каждом учебнике психиатрии. Спорить обоим было сладко.

– А бывает, чтобы человек хотел изменить внешность? Нос изменить, глаза, щеки, вообще все, целиком? – спросила Соня, ощупывая оттопыренное ухо.

– Ну конечно. Психи и разные криминальные люди.

– Чтобы исчезнуть с лица земли и родиться в новом обличье, как граф Монте-Кристо? Но тогда ты… то есть врач, хирург, он же становится первым, кто увидит новое лицо преступника. – Соня остановилась и схватила Князева за руку: – Это же очень опасно!..

– Каждую минуту на земле убивают одного пластического хирурга, разве ты не знала?.. – с серьезным лицом сказал Князев. – Не бойся. Я не беру психов и не делаю операций криминальным авторитетам.

– Да… но ты все равно… ты будь осторожен.

Они еще много интересного видели в эту ночь: видели девочку в длинном свадебном платье, девочка качалась на чугунных воротах, закрывавших двор, туда-сюда, совершенно одна, длинный белый шлейф волочился по асфальту, а фату она завязала на голове, как платок. Со свадьбы сбежала…

…На Дворцовой набережной все окна были закрыты и темны, и только в одном, распахнутом настежь, горела лампа с оранжевым абажуром. У подоконника, как за столом, сидел человек. На подоконнике перед ним стояла раскрытая шахматная доска.

Это был даже не первый этаж, а полуподвальный, и казалось, что человек в окне сидел за столом прямо на мостовой. Лицо у него было красивое, умное мужское лицо – чудесное, но в его позе даже в полумраке угадывалась какая-то диспропорция, и, приглядевшись, они поняли, что человек этот был горбун.

Соня улыбнулась шахматисту в окне, и шахматист в ответ посмотрел на Соню как-то удивительно мягко, печально, любовно… возможно, ей тогда повсюду чудилась любовь, – улыбнулся ей и молча кивнул на доску.

Шахматист в окне не проронил ни единого слова, Князев тоже молчал, так, молча, по обе стороны подоконника, один за окном, другой на набережной, они и сыграли свою партию. Соня стояла рядом, бездумно смотрела то на Неву, то в полумрак комнаты за окном.

Потом, позже, Соня много раз шла по набережной мимо этого дома, искала окно шахматиста-горбуна с ласковым взглядом – НИЧЕГО… Никакого открытого окна, никаких вообще следов человеческого жилья, одни учреждения. Что же это было – галлюцинация? Горбун-шахматист появлялся в окне на набережной Невы только летними ночами? Или шахматист в окне, маячок летней ночи, являлся только избранным, очень сильно влюбленным? Эта ли ночь оказалась богата странными персонажами, или же странные персонажи всегда шляются ночами по набережной Невы, а мы и не знаем, потому что спим, как дураки, и просыпаем все самое интересное?..

…Мистика… Реалистическое объяснение этому могло быть только одно – лето, любовь, странный город Питер.

АВГУСТ

21-й километр Киевского шоссе – исключительно оживленное место. По этой трассе туристы попадают в Пушкин, Павловск и Гатчину, да и дачных мест по этой дороге полно, каждые десять километров деревня. В этот день Соня ездила в Гатчинский дворец присмотреть за своей картиной, то есть не ее, а художника Маковского, но все равно ее, из ее фонда. А Князев ездил присмотреть за Соней.

… В этот раз Князев приехал на поезде. Он глупо, по-мальчишески считал, что всякий раз должен Соню своей любовью поразить, удивить. Но как тут удивишь, если сначала операционный день, потом 730 километров? При такой усталости может случиться, что совсем другим удивишь… В этот раз Князев приехал на «Красной стреле», выспался и весь день удивлял Соню в самых неподходящих для удивления местах.

В шесть часов вечера Сонин синий «крайслер» на 21-м километре Киевского шоссе резко свернул с дороги, съехал вниз и остановился метрах в ста от трассы на полянке с редкими березками и кустами.

То, что они вдруг внезапно съехали с шоссе и остановились, не означало, что в «крайслере» что-то вдруг взбрыкнуло и Соня с Князевым срочно решили поменять масло, или залить воду в омыватели, или еще что-нибудь такое. Это означало, что они, хотя бы из приличия не доехав до ближайшего леса, прямо на полянке… что у них была такая сильная страсть… как ни сказать, все выходит пошло.

Деревца и кустики изо всех сил лезли в не полностью закрытые в спешке окна, листьями осыпались на лица, царапали острыми веточками руки, плечи, и на самом деле это нисколько не было пошло, а было вполне прекрасно. Что же делать, если они по-прежнему были без головы, эти двое.

– Ты меня любишь, ты ко мне уйдешь? – на вздохе, не успев отдышаться, спросил Князев и отлепил с Сониного плеча березовый листочек.

Если бы Соня была девушка из простонародья, она сказала бы «ну ты даешь!» или даже «ты что, с дуба рухнул?!» – потому что именно такое у нее было ощущение, но она была девушка интеллигентная и вежливо ответила полным ответом:

– Я тебя люблю, но как же я могу уйти?

И тут же обосновала свой ответ, не хуже, чем Алексей Юрьевич, недаром она столько лет была его женой:

– Любовь и брак не имеют никакого отношения друг к другу.

– Скажи, а зачем я тебе, если у тебя такой хороший брак?

– Хороший, – эхом откликнулась Соня.

Как она могла описать всю эту череду дней между совместными завтраками и вечерним кефиром?.. Только одной фразой – хороший брак. И ничего за фасадом ее хорошего брака не скрывалось драматичного: Головин не запирал ее в темном чулане, не бил, не попрекал деньгами, не заставлял вступать в связь со своим старым жирным начальством, а также не был импотентом или тайным эротоманом – ничего такого, только все самое обычное. Хорошее.

– Ты что, его любишь? – напряженно спросил Князев. Соня неопределенно покачала головой – то ли да, то ли нет, и он сам себе ответил: – Ты же вышла за него замуж. Разве кто-нибудь выходит замуж без любви?..

О ВЛИЯНИИ БАРАБАННОЙ СУШИЛКИ С ЦИКЛОПОМ НА ЛЮБОВЬ

Нина Андреевна привела окончившую школу Соню в Политехнический институт, как будто сдала ребенка сомнительного поведения в детский сад, – привела и оставила на целый день, чтобы вечером забрать, пусть привыкает.

А Соне было там страшно.

Особенно ей было страшно на лабораторных работах по электротехнике – она все тыкала и тыкала проводки не в те дырочки, а тока все не было, и лампочка не зажигалась. Если бы Соне вместо тока поручили высечь огонь, она потерла бы камень о камень, как первобытный человек, и добыла бы огонь, а вот с проводами у нее не получалось… Откуда, кстати, берется ток в проводах, – разве нормальный человек может это понять?..

– Зачем тебе понимать? – удивлялась Нина Андреевна. Она сама никогда не стремилась понимать – зачем? Нужно

просто выучить и заставить выучить других. Если студенты задавали ей каверзные вопросы о нюансах советского образа жизни, она отвечала: «Имеются отдельные недостатки» – и сразу же говорила про достижения в космосе и балете. Нина Андреевна честно была вместе со всеми. Откуда у нее такая отдельная от нее и от всех Соня с мечтательным лицом и сонными глазами?

– Соня. Пока я жива и работаю, у тебя все будет как положено. Останешься в аспирантуре, защитишься, будешь преподавать, станешь доцентом. Твоя жизнь уже практически устроена, – радовалась Нина Андреевна.

«Лучше сдохнуть», – подумала Соня.

– Со-ня! – прикрикнула Нина Андреевна, словно будя ее. – О чем ты думаешь? Мечтаешь о небесных кренделях?

– Ни о чем не думаю, ни о чем не мечтаю, – отчиталась Соня с таким видом, словно стремилась умечтать от нее подальше.

Через год Соня попыталась из Политеха сбежать, – как ребенок сомнительного поведения. Побрела-побрела с задумчивым лицом, когда воспитатели отвернулись, и прибрела в университет, на кафедру истории искусств. Но университет – дело тонкое, там у нее спросили, не впрямую, конечно, – ты чья, девочка? Соня была ничья и не поступила.

Прибрела обратно в Политех и опять начала изучать что-то очень страшное, абсорбенты и абсорбтивы, критерии Шервуда, Нуссельта, Эклера, отстойный экстрактор, центральный насос, поршневой, роторный и насосы других типов. Насосы других типов уже окончательно ее доконали.

Предмет с ласковым названием «Процессы и аппараты» вел Алексей Юрьевич Головин, человек из другой галактики, взрослый, некрасивый, с высоким лбом с ранними залысинами – представитель мира отстойных экстракторов. Она и имени его не знала – может быть, его звали Шервуд, или Нус-сельт, или Эклер…

На экзамене Соня кое-что списала с чужого конспекта, кое-что срисовала из учебника и, скрестив пальцы, пошла отвечать.

– Билет, – усевшись перед преподавателем, обессилен-но сказала она.

– Вижу, – охотно откликнулся Шервуд-Нуссельт-Эклер.

– Билет номер пять, – пояснила Соня. Шервуд-Нуссельт-Эклер кивнул.

– Билет номер пять, – еще раз пояснила Соня и на мгновение, незаметно для всех изобразила дебила – уставилась в одну точку, приоткрыла рот.

Алексей Юрьевич не улыбнулся, только губы дрогнули.

– Отлично, – сказал Головин, придвинув к себе билет, и Соня радостно встрепенулась, на секунду подумав, что отлично – это ее оценка за экзамен. Оказалось, не оценка…

– Ну вот, тут все написано, – она показала свой исписанный листочек, – и нарисовано…

– Красиво, – оценил ее рисунок преподаватель, – а что это?

– Это? – Соня украдкой скосила глаза на лежащий рядом билет и прочитала: «Первый вопрос. Кожухотрубчатый реактор с плавающей головкой». – А это вот как раз кожухо-трубчатый реактор с плавающей головкой…

– Ну рассказывайте.

Соня прочитала со своего листочка:

– Барабанная сушилка с циклопом, сифоном и успокоительной перегородкой.

– С циклопом? Или с циклоном?

– Да, – неопределенно ответила Соня, по мере сил изображая работу мысли, и дальше зачитала по бумажке: «Ведущая шестерня, кривошип, патрубок».

Алексей Юрьевич кивнул:

– Ну что же, неплохо. Но… дело в том, что вы случайно посмотрели в другой билет и прочитали первый вопрос из него. Понимаете, о чем я? Из другого, про реактор. Не из своего, про сушилку. А рассказываете первый вопрос из своего билета. Так что же это у вас – сушилка или реактор?..

Соня взглянула на него взглядом затравленного зайца, затравленного, но гордого, и уплыла глазами.

– Ладно, я понял. Давайте второй вопрос. Или нет, не нужно. Вот вам дополнительный вопрос – сколько будет десять в квадрате? Это в школе проходили, в младших классах. Не торопитесь. Подумайте.

– Я не знаю… поставьте мне двойку… – пролепетала Соня, мечтая превратиться в кожухотрубчатого зверька с плавающей головкой и уплыть из аудитории с зачеткой, а в зачетке чтобы была тройка… и покачать на прощание плавающей головкой, и больше никогда не увидеть этого изверга, этого Шервуда-Нуссельта-Эклера…

– Подождите конца экзамена за дверью, – велел Алексей Юрьевич Головин бесцветным голосом, – а ваша зачетка пока останется у меня.

Соня вышла из аудитории и со вкусом показала двери язык:

– Бе-е-е.

После экзамена преподаватель вынес ей зачетку с тройкой и строго сказал, что сейчас они поедут в центр. Соня не понимала, зачем ей куда-то ехать с преподавателем, раз тройка уже была у нее в кармане и ничто больше их не связывает – ни шестерня, ни кривошип, ни патрубок, но возразить не посмела. И они, в полном молчании, долго ехали на метро до станции «Чернышевская», а потом так же молча ходили по дорожкам в Таврическом саду. Соня была еще по-детски пухлой и вся в облаке коротких черных кудряшек, Алексей Юрьевич Головин был худым, поджарым и гладким, так что на дорожках Таврического сада они смотрелись как чинно гуляющие без хозяев дог и пудель.

Доцент Головин был убежден, что лучший экспромт – это хорошо разработанный план. В соответствии с планом после прогулки Алексей Юрьевич пригласил Соню домой и там, в кладовке шведского посла, последовательно совершил несколько действий:

• сделал ей предложение;

• в суховато-спортивной манере вступил с ней в близкие отношения;

• чуть поморщился, когда понял, что девушка Соня Николаева не девушка, – но он же не знал, что она лишилась девственности не по распущенности, а из принципа, да и то не своего, а учительницы Аллы Ивановны по прозвищу Мышь;

• еще раз поморщился, когда понял, что Соня с ее припухшими губами выглядит гораздо более темпераментной, чем она есть на самом деле, как бы не вполне соответствует своим губам;

• повторил и логично обосновал свое предложение.

• и наконец проверил, как она усвоила новый материал.

– Ты поняла, что тебе нечего в Политехе делать?

– А что же мне делать?

– Никогда не отвечай вопросом на вопрос. Я уже сказал – выходить за меня замуж.

– И вы будете мне курсовые делать и экзамены за меня сдавать? – пошутила Соня, но Алексей Юрьевич посмотрел на нее удивленно, без улыбки.

Соня вовсе не была безвольным забитым существом, и распущенной не была, несмотря на то что так незамысловато, без слез и требований немедленно жениться, отдалась доценту Головину при первом же визите и больше того – при первом же намекающем движении с его стороны. Но все это произошло так быстро, что она просто не успела увидеть в Алексее Юрьевиче мужчину, а оказать сопротивление преподавателю, всерьез или из кокетства, не решилась, как не решилась бы отказаться отвечать на экзамене.

Наверное, некоторым действительно противопоказаны барабанные сушилки и кожухотрубчатые реакторы, иначе на них нападает робость и в других сферах жизни. Соня обычно чувствовала себя сильной, ловкой, невыразимо обаятельной, и все у нее получалось, но в дни экзаменов она совершенно теряла себя. И сегодня у нее был именно такой день – полный ступор имени барабанной сушилки.

Алексей Юрьевич не был так уж уверен в себе, как может показаться. Просто у него бывали дни, когда он ощущал в себе некую силу и все вокруг него подчинялось этой силе, и сегодня был именно такой день. Вот так все и совпало в кладовке шведского посла, на узкой коечке, которая в институтском прошлом так часто сдавалась в аренду друзьям, что, казалось, еще дымилась от неловких мальчишеских страстей.

Несмотря на то что Алексей Юрьевич казался Соне глубоко пожилым, на улицах его называли «молодой человек», да он и был совсем еще молодым человеком. Головин был совсем несветский молодой человек: кофе в «Европе» не пил, в «Сайгоне», «Риме» и других модных местах не бывал, гуманитарной стороной жизни вроде театров и филармонии не интересовался. У него был листок бумаги, на котором нарисована схема: Политехнический институт, аспирантура, защита, ассистент в Политехе, затем доцент и так далее, вплоть до получения Нобелевской премии. И все пока что шло по плану, такому же незыблемому, как лыжи зимой и байдарки летом.

Алексей Юрьевич занимался в институте не «Процессами и аппаратами», а совсем другим – математическим моделированием, и на занятии в Сониной группе оказался случайно, по просьбе заболевшего преподавателя. И остался вести неинтересный ему курс, потому что хотел присмотреться к Соне и математически смоделировать будущее, если она его устроит. И вот какие были у него резоны в пользу Сони к концу семестра по десятибалльной системе.

• Внешность – 7 баллов. Девочка очень славная, но и не красавица, не принцесса – это дополнительный плюс.

• Возраст – 10 баллов. Маленькая, ее можно правильно воспитать.

• Характер – 7 баллов. Послушная, нежная, старательная – это было видно на занятиях. В определении характера возможна погрешность, но при долгих ухаживаниях погрешность только возрастает. Следовательно, в долгих ухаживаниях нет смысла, а потери времени значительные.

• Чувства – 6-7 баллов. Возможно, 8. В общем, имеются в наличии достаточные для брака чувства.

Нина Андреевна от этого плана пришла в немного неприличный восторг и все убеждала и убеждала Соню, что и положение, и положительность, и деньги очень украшают мужчину. (А у доцента, кандидата наук конечно же были по тем временам и положение, и деньги, и даже старенькие «Жигули».) А если Соня беспокоится насчет любви, то она может посмотреть, к чему привела любовь в браке самой Нины Андреевны.

– К безотцовщине, вот к чему! А у нас была любовь…

Соня у нее далеко не красавица, а самая обычная, а у обычных – что делать – самая обычная судьба. И Головин поможет ей доучиться, а затем и с диссертацией поможет… И зря Соня думает, что на жизненном пути ее поджидает толпа кандидатов наук, любителей ее редкостной неспособности учиться… владельцев отдельной квартиры в центре и «Жигулей».

– Мой долг заставить тебя выйти за него замуж, – сказала Нина Андреевна железным голосом и вдруг сникла: – Я… ты… пожалей меня, Соня, тупица моя дорогая, будь хорошей девочкой и выходи замуж.

Нельзя сказать, что Соня вышла замуж, чтобы порадовать Нину Андреевну, хотя та впервые заговорила с дочерью внятным голосом любви, – все же так далеко ее дочерняя любовь не заходила. Она вышла замуж от страха.

Только очень наивные люди считают, что они сами все решают и сами всем двигают, а Соня так не считала. И очень боялась стать исполнителем плана Нины Андреевны пристроить ее в Политех навсегда, до самой смерти, в должности доцента. Лучше, как известно, сдохнуть. Так что же выберет разумный человек – сдохнуть или выйти замуж?..

Вот такие у Сони были нелирические соображения – на один план Нины Андреевны у нее было целых три своих хитрых плана.

• НЕ будет больше обечаек и кривошипов, НЕ будет критериев Шервуда, Нуссельта и Эклера. С мужем она справится легче, чем с матерью, и… м-м… она мечтательно жмурилась… Опера, балет, живопись, стихосложение – все это для нее, она сама выберет, чем заниматься.

• В квартирке у Таврического сада НЕ будет Нины Андреевны, и можно будет любить и жалеть ее на расстоянии. Зачем жить рядом с теми, кто выполняет по тебе долг?

• Быть хорошей женой… интересно, что в точности это означает – быть хорошей женой? Нет, ну самое важное, конечно, секс. А что еще? Еще обед. Еще ребенка родить когда-нибудь нескоро.

Такое вот здравое решение с холодным сердцем и холодным носом. Но Соня же не знала, что, сбежав от Нины Андреевны со своими планами под мышкой, попадет в другой план.

– Пойдем в Эрмитаж, – предложила Соня в первое общее воскресенье.

– Зачем? Я там уже был, – сказал Головин, – мумию видел. За время, которое прошло с нашей встречи, мумия нисколько не изменилась.

И они поехали кататься на лыжах. Начальные условия были заданы Головиным верно, Соня была нежная и послушная – хорошая девочка.

На три Сониных плана у Алексея Юрьевича оказался свой собственный план: конечно же он не мог оставить Соню неучем и все-таки доучил ее в Политехе – сдал за нее сто экзаменов, защитил сто рефератов и прикрутил на лабораторных работах сто проводочков. И через положенное время Алексей Юрьевич получил диплом инженера-механика на имя Головиной Софьи. И, согласно плану, на следующий же день после получения диплома Соня дисциплинированно родила Антошу.

Соня еще некоторое время относилась к мужу как к старшему, – если человек когда-то владел твоей зачеткой, то это накладывает на отношения определенный отпечаток, и получалось, что Головин так и продолжает ставить ей отметки то за одно, то за другое.

Ну, а потом это прошло, – если человек спит с тобой каждую ночь в одной постели, ты скоро забываешь, что он ставил тебе отметки, и сама начинаешь ставить ему отметки то за одно, то за другое. Вскоре Соня с Алексеем Юрьевичем уже жили не как преподаватель и студентка, а как два совершенно равноправных взрослых человека. Отношения их были хорошие, но без любовной игры, – как у товарищей по походу, старшего и младшего, где каждый имеет свои обязанности, а вечером они встречаются у костра, и старший дружески беседует с младшим в стиле «старик, ты уже давала грудь Антоше?».

На самом деле Соне чрезвычайно повезло, что Нина Андреевна привела ее в Политех. Соня, выросшая с таким тяжелым приданым, с неуверенностью брошенной девочки – вдруг разлюбят, оставят? – легко могла бы попасть в любую нехорошую историю. А вот Головин никогда бы не попал ни в какую историю, не женился бы на истеричке, на хищнице, на глупышке… Кто еще бывает такой, неприятный?.. На женщине, которая бы ему изменяла, тоже не женился бы. Он мог сделать только правильный выбор, потому что всегда заранее формулировал задачу и верно задавал начальные условия.

– Ты не опоздаешь? – спросила Соня.

– Опоздаю, – жестко ответил Князев, – и что?

– Ничего, – мягко сказала Соня, – поехали на вокзал. «Красная стрела» отправляется в 23.59. Ровно в 24.00 Золушка-Князев, оторвав себя от Сони, влетел в вагон.

«Еще минута, и поезд превратился бы в тыкву», – подумала вслед поезду Соня и медленно пошла по перрону, чувствуя, что сейчас прольются слезы, море слез, океан. Неужели уже все, все, все?!

…А лето в городе такое короткое, маленькое такое!..

МОСКВА

РАСПЛАТА ЗА ЖУКОВ

Сентябрь – это еще почти что лето.

Первое сентября ознаменовалось грандиозным скандалом – пришла расплата за жуков. Последствия этого скандала на первый взгляд казались незначительными, но это только на первый взгляд.

В конце августа, в то самое время, когда Соня с Князевым любили друг друга в ста метрах от трассы, не вполне укрытые от посторонних глаз молодыми березками, Головин с Антошей ползли по реке Воронежке.