Текст книги "Против часовой стрелки"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Смотри, Тайка, сколько белого; давай стирку сделаем, как можно на полу держать, – предложила как-то.

– Делать мне больше нечего, – обиделась Таечка.

– Поможешь мне, – сдержалась мать. – Попроси Володю, пусть бак от меня привезет, а то кипятить не в чем.

– Володю? – вскинулась дочь, – что, Володя тебе ишак, что ли?!

…Нет, нет, хватит: надо снова менять темп. Пройти чуть пружинящим фокстротным шагом, минуя канувшие в прошлое мелкие бытовые стычки, дождаться весны и ликующего перезвона пасхальных колоколов. Тайка обронила, что они с Володей думают о ребенке. Непонятно, новость это была или мечта, но супруги явно потеряли интерес к перевоспитанию ребенка уже существующего. Стало можно вернуться домой и выполнить весь мудреный пасхальный ритуал, с шафранными куличами и ярко раскрашенными яйцами, только, увы, уже без Матрены. А потом наступило лето – последнее лето Лелькиного тягостного пребывания в детском саду, и томительное лето надо было прожить и пережить, потому что осенью начиналась Школа, и ничего, кроме праздника, это обозначать не могло.

И действительно, весь первый год прошел под знаком праздника, несмотря на коварно гаснущее в квартире электричество. Второй класс оказался дважды праздником, потому что Лелька готовилась к приему в пионеры, приуроченному к пятидесятилетию школы.

Весть о юбилее принесла не только внучка, но и открытка в почтовом ящике, приглашающая «всех выпускников школы принять участие в торжестве». Наверное, сама Ирина не вспомнила бы. Шутка сказать, пятьдесят лет! Зато помнила аппетитные стопки ярко-желтых кирпичей на пустыре и рабочих в длинных фартуках, которые нагружали кирпичами тачки, а потом подвозили их каменщикам. Когда здание было построено, оно оказалось школой, а Ирочка – первоклассницей. Она проучилась там пять счастливых лет. Потом подросли братья и тоже начали ходить в школу, но тут началась война – та, первая… После войны в «нашу школу» пошли младшие, Тоня и Симочка. Дети взрослели, заводили свои семьи, а школа становилась все более «нашей»: дети Иры и Моти тоже здесь учились. И опять – война прервала: вторая… Мало кто помнил ярко-желтые кирпичи ее стен; они давно поменяли цвет. Казалось, школа построена – нет, вылита – из бронзы, потемневшей от времени, дождей и гари двух войн.

Нечего было и думать о том, чтобы собрать всех, кто здесь учился, поэтому торжество проводили в клубе авиационного училища, что располагалось прямо напротив школы. Совсем недавно отшумели Октябрьские праздники, и казалось, что красное знамя легло отдохнуть на стол президиума, уставленный цветами такого же кумачового цвета. Цветы стояли в горшках, обтянутых гофрированной бумагой и украшенных такими же гофрированными бантами, а озабоченные учителя все сновали между клубом и школой и несли новые и новые горшки.

Бабушка волновалась, почти как семилетняя Ирочка, некогда – всего пятьдесят лет назад – вошедшая в залитый солнцем класс. Не было красного стола с неизбежным графином, за столом не сидели торжественные люди с красными повязками на рукавах, зато сегодня, пятьдесят лет спустя, не было солнца, а стоял прозрачный ноябрьский полдень с холодным крахмальным воздухом. Директор взял в руки звонок – бронзовый, величиной с чайник, колокольчик, тот самый! – потряс и поставил обратно. Чистый и громкий звон рассыпался осколками по всему залу, застыл в складках кумачовой скатерти, спрятался под крышкой рояля, шмыгнул на подоконники и замер за тяжелыми портьерами.

Директор – серый костюм, русые волосы, строгий взгляд, неуместный для мягкого круглого лица с ямочкой на подбородке – громко выкликал имена, глядя в список. У стены стояли с цветами в руках девочки лет двенадцати, в белых блузках с красными галстуками и синих юбках; в стороне жались взволнованные второклассники. Между ними бесшумно сновала пионервожатая и что-то озабоченно шептала. Подсказывает, догадалась Ирина. Внучка разучивала «Я, юный пионер…», стоя дома перед зеркалом. На вожатой тоже была белая блузка и синяя плиссированная юбка, а пышные локоны до плеч и пионерский галстук на высокой груди притягивали много мужских взглядов. Послышался чей-то приглушенный басок: «Я бы каждый день в пионеры вступал…» и солидарные смешки. Директор поднес ко рту стакан.

О чем говорили, Ирина не запомнила. Когда начинали аплодировать, она тоже аплодировала; в какой-то момент из разных концов зала начали подходить к столу улыбающиеся люди. Она увидела Мотю, Тоню, которая на ходу поправила на Симочке пиджак… К столу шли племянники, а с ними Тайка, она смеялась и что-то говорила. Женщина с красной повязкой попросила освободить передние скамейки: «Здесь сядут наши уважаемые выпускники», но все перекрыл сильный высокий голос Тони: «А сестра? Где же сестра?..» Люди смеялись. Мотя осторожно перешагнул через несколько рядов скамеек, обнял Ирину за плечи и так, упирающуюся, подвел к первой скамейке.

«Когда школа впервые распахнула свои двери, – торжественно заговорила высокая учительница с косами короной, – Ирина Григорьевна оказалась в числе тех, кто пошел учиться в первый класс. Мы не знаем, как сложилась судьба ее одноклассников: нам никого не удалось разыскать». Переждав уважительный гул, продолжала еще торжественней: «Послушаем, что нам расскажет первая выпускница школы, ныне заслуженная швея-мотористка комбината „Большевичка“…»

Ирина растерялась, словно ее вызвали к доске, а урок не приготовлен. Да так и было: знай, что придется выступать, не пошла бы. За окном было видно серое небо и ветки деревьев.

– Подумать, так давно… – подумала вслух, и стало совсем тихо; она тоже замолчала. Учительницы переглянулись, и высокая сочувственно вставила: «Товарищи, Ирина Григорьевна пошла в школу еще при царском режиме», но Ира продолжала громко и взволнованно:

– Я о деревьях думаю, о липах, – и так же, как не обратила внимания на учительскую подсказку, не замечала сейчас иронических переглядываний и улыбок, – вот они стоят вокруг школы, – головы невольно повернулись к окнам, – а ведь когда нас привели, они совсем малютками были, не выше нас самих. Тонкие росточки; и не скажешь, что деревья; как веточки. Посадили вокруг школы, со всех сторон.

Помолчала, глядя в окно и не видя, как внимательно рассматривают ее лицо, ярко-белую прядь в черных волосах и старенькое шерстяное платье; повернулась лицом к залу:

– А теперь они выше школы! Если б, кто со мной учился, могли их увидеть… Хорошо, если живы; а ведь много кто на войне сгинул. Может, под другими деревьями лежат…

Первым встал и захлопал младший брат. На его пиджаке тенькали медали. Аплодировал весь зал. Тоня вытирала глаза. Ирина хотела досказать: мы уйдем, а деревья останутся, но директор тоже поднялся и хлопал стоя. К ней подбежала девочка в красном галстуке, вручила розу «от имени пятого „А“ класса» и спросила уважительно: «Вы деревья своими руками сажали?» – «Нет, детка, зачем? Рабочие посадили».

Роза была темно-красного цвета и пахла уличным холодом.

Волнение не проходило и было таким сильным, что Ира плохо слышала других выступавших. Мучаясь недосказанным, чуть не пропустила торжественный прием в пионеры, который прошел на редкость быстро, почти торопливо. Пионервожатая завязала галстуки несколькими ловкими движениями. Со стороны могло показаться, что кто-то прошел вдоль ряда и быстро мазнул по школьной форме пунцовой кистью. За рояль села пышноволосая седая дама, которая до войны преподавала немецкий язык. По знаку пионервожатой она ударила по клавишам, и ребятишки запели.

…На обратном пути Лелька ни за что не хотела застегивать пальтишко, чтобы было видно галстук. «А почему ты не рассказала, что у тебя одни пятерки были? Ты сегодня очень красивая, я люблю, когда ты губы красишь. Тетя Тоня плакала и еще две тетеньки. Романов не мог сказать торжественное обещание, потому что он заикается. А почему ты грустная такая?»

Ответить было нечего, да и не было необходимости: счастливая внучка и дома не спускала глаз с красного галстука.

Через несколько дней пришла дочка с коробкой пирожных: два пышных купола безе и эклеры, ровно политые кондитерским сургучом. Пили чай. Лелька искусно выгребла из эклера крем и теперь ела «обложку». Таечка деликатно откусывала безе, и на яркой помаде оседали белые крупинки.

– Ты ведь любишь безе, мама? – Тайка удивленно смотрела, как мать режет «бородинский» хлеб.

– Среда, – объяснила Ирина, – постный день у меня. – Объяснение против воли звучало виновато. – Ты домой забери, куда нам столько. Или Надю угости.

Дочка задержалась в Андрюшиной комнате. Пока Ирина мыла посуду, оттуда слышался ее веселый голос и Надин поощрительный смех. Разговор шел о школьном празднике. «…У всех жены-мужья, семеро по лавкам, девчонок не узнать: поперек себя шире. Скука смертная: директор долдонит, завуч, какой-то старпер из РОНО или я не знаю там откуда. Дальше – хоть стой, хоть падай: моя матушка речугу толкала. Я думала, я сквозь землю провалюсь, чессло-во!» Дружно засмеялись, и Тайка сквозь смех продолжала: «…о пользе зеленых насаждений!.. В общем, черт-те что и сбоку бантик. А потом неофициальная часть пошла, столы накрыли, учителя наши сели… Ну, я такую хохму отмочила! Ребята, говорю, могли ли мы, говорю, представить, что с нашими учителями, говорю, за одним столом будем водку пить? Тут все так и заржали!..» – и обе грохнули смехом.

Стараясь не звенеть чашками, Ира прошла к себе мимо плотной портьеры, за которой горела лампа. «Нет-нет-нет, тетя Надя, это вам; у матушки пост», – и снова зазвенел Тайкин смех, но мать уже закрыла дверь.

Лелька спала. Рядом лежали раскрытые «Азербайджанские сказки», а сверху – красный пластмассовый мишка. «…Ты был опорой моего сердца!» – прочла Ирина, закрывая книгу.

Почему «опорой»? – Отрадой.

Как только она не называла дочку! И вслух, и про себя. Что с ней стало? Что в ней сидит такое, от чего другим становится неловко и стыдно? Не всем: Наде вот нравится, ее не коробит. И когда это началось? Не поймать, не вспомнить. Когда впервые задумалась, стало и стыдно, и страшно одновременно, и с тех пор мысли никуда не уходят, а движутся по одному и тому же скорбному кругу: не потому, что больше думать не о чем, а в поисках решения. Думать «по кругу» бессмысленно, а не думать нельзя. Как там сказано? «Ты был опорой моего сердца…» Или отрадой?

…Как они с Колей гордились дочкой! И не только они: Таечка была первой внучкой в семье, первой Тониной крестницей и всеобщей любимицей. Для Иры – не просто любимицей, а божеством, красота, ум, грациозность и прочие достоинства которого не оспариваются, ибо принадлежат божеству. Божество с детства отличалось дерзким красноречием, бурной вспыльчивостью и умением дуться на всех, даже на годовалого брата. Матрена хоть и гордилась внучкой-красавицей, а все же хмурила бровь: «Гордыня. Не к добру».

Мать знала, о чем говорила: когда Ирина уходила на работу, маленькая Тайка оставалась с бабкой, и та ни в чем ей потачки не давала. Девочка сердилась и огорчалась, когда Ирина, поглядывая на будильник, торопливо надевала шляпку:

– Не уходи! Зачем ты каждый день на работу уходишь?

– Деньги зарабатывать, Таинька.

– А папа?

– И папа тоже. Вот воскресенье будет…

– А давай наймем тетеньку!

– Какую тетеньку, моя радость?

– Такую. Пусть она работает и деньги зарабатывает, а ты дома будь. И папа.

– От-т башковитая какая! – смеялась вошедшая Матрена. – Тетеньку нанять, чтоб зарабатывала! А тетеньке той чем за труды платить будешь?

– Так денежками! – досадовала Тайка на недогадливость взрослых. – Тетенька будет на работу ходить, зарабатывать денежки, а мы будем ей платить!..

В школе дочка блистала. Особенно легко ей давались языки. Коля спросил, отчего она не делает дома уроки. – «Я и так знаю».

С учительницей, обрусевшей немкой, – той, что играла на рояле несколько дней назад, – Ирина столкнулась в магазине игрушек. Спросила о Тайке, не только нимало не тревожась, но заранее гордясь тем, что готова была услышать.

И напрасно.

Немка выразилась странно: «Жалко. Такая способная!» Сожалела не столько потому, что «девочка ведет себя дерзко и вызывающе», а из-за ее лености. Для немцев, Ира знала, нет большего порока.

Почему для немцев, при чем тут немцы, одернула себя; а для нее? Для Коли?

В школу пошли вдвоем: так было легче.

Учителя были единодушны, как сговорились: надменна, эгоистична, дерзка. Коля хмурился и мягко выговаривал Тайке, но дочка обиженно вытягивала губы трубочкой и демонстративно отгораживалась книжкой. Отец успокаивался: книги она читала хорошие, к отметкам тоже трудно было придраться…

Упрек в лености Ирина не забыла. Вменила дочке в обязанность мыть пол, пока она на работе. Мебели немного, а проехаться мокрой тряпкой по блестящему полу – работа небольшая. Та отнекивалась и капризничала, что из нее «прислугу сделали», но мыла.

Как-то Ирина взглянула на плинтус и удивилась:

– Тайка, ты сегодня пол протерла?

– Конечно, – спокойно ответила та.

– А чего ж плинтус в пыли?

– Это папа, – обиделась Тайка и подняла на мать глаза. – Ты думаешь, это я мою пол? Это папа.

«Мне ее жалко стало, – объяснил Коля, – она ведь маленькая еще, ну что такое десять лет? Пусть лучше почитает. Не сердись, родная…»

…Да разве Коля виноват, что она такая? Что он мог изменить – деликатный, молчаливый и, если не был занят своей ячейкой, погруженный в книги?

«Виноват-виноват», – стучали колеса поезда. «Виноват-виноват, – убеждали колеса, – вот отправил тебя с детьми Бог знает куда, а сам не поехал. Виноват-виноват».

«Не ви-но-ват», – оправдывали мужа колеса. Поезд замедлял ход и останавливался. Не ви-но-ват. Не ви-но-ваттт…

А кто виноват, спрашивала Ирина, кто? Разве легко ребенку без отца? В двенадцать лет осиротела!.. Верно, догоняла следующая мысль, а сын осиротел в восемь. Мальчишке что, легче? Однако вырос, выучился; позавчера из своего Севастополя письмо прислал: малыш здоров, жена работает; фотокарточку прислал, все вместе снялись… А Надькины дети? – Отца совсем не помнят.

Нельзя взваливать вину на мертвого. И на живого нельзя. И ни на кого.

Кроме себя самой.

Нельзя так обожать ребенка. Нельзя обожествлять кровь и плоть: грех. А грех не остается безнаказанным.

Ах, Коля, Коля!.. Иногда она почти радовалась, что он не видит, какой стала дочь.

Но ведь любили обоих, обожали обоих!

Почему?!

Почему в одной семье, от одних отца с матерью, вырастают разные дети? Любовь? Количество любви? Тот самый ломоть хлеба, которым мать никого не обделит?

Дочери досталось на четыре года больше любви, чем сыну. Но тогда ей самой досталось на тринадцать лет больше материнской любви, чем младшему брату! В чем истина, и временем ли измеряется любовь?

И – нет, неправда, что Коля всегда был занят книжками. Просто они для него и были самой настоящей жизнью. Ничего лучше, чем книги, люди не придумали, говорил он. Главное, чтобы дети читали; кто читает, тот не может вырасти плохим.

Дети читали.

Коля много читал им вслух; Ира тоже любила слушать. В эвакуации книги стали хлебом насущным, ибо отвлекали от хлеба и от мыслей о хлебе. Читали по очереди вслух.

Дети любили книги, но выросли разными.

Перед глазами мелькнула немка за роялем, но рояль почему-то оказался посреди магазина с игрушками. «Такая способная», – покачала немка головой и заиграла, а дети начали громко петь очень красивую песню о деревьях…

10

Чем неприветливей погода, тем уютней вечерами в комнате. «У нас почти как на картине!» – говорила внучка. Картиной она именовала скромную репродукцию в коричневых тонах, которую принес когда-то Коля и повесил над столом. Спросил: «Уютная, правда? – И добавил, помолчав: – У нас тоже когда-нибудь так будет». Небольшая, в книжную страницу величиной, картинка изображала часть комнаты с лампой на столе и две женские фигуры, отсеченные от остального мира спинкой дивана, на котором сидели. Теплый желтый свет падал на книгу в руках у одной из них. У обеих были высоко заколотые волосы, как причесывались в начале века, и блузки – или платья – со стоячими воротничками. Сестры? Мать с дочерью? Как странно, что она так и не спросила Колю об этом, завороженная бесхитростным обаянием спокойного уюта, и теперь не могла удовлетворить внучкино любопытство. Картинка прижилась – как приросла, хотя сменила уже третью стенку.

Коля ошибся: такникогда не было. Не сидела она с книжкой на диване ни с сестрой, ни с дочкой.

«И лампа, как у нас», – упрямо твердила Лелька; бабушка не разубеждала. Дышит теплом желтый кафель печки. На трюмо, в любимой Ириной вазе, застыла пунцовая роза, которую ей вручила нарядная девочка «от имени пятого „А“ класса». Внучка – коленки на стуле, локти на столе – в который раз читает «Азербайджанские сказки» под лампой, и лампа сегодня не гаснет…

– Лелька, тапочки не забыла? Завтра физкультура!

Девочка кивает, не отрываясь от толстой коричневой книжки. Бабушка заводит будильник, привычно крутя железный бантик к себе, против часовой стрелки. В соседней комнате зазвучали чужие голоса: гости, наверное. Неожиданно раздался громкий стук в дверь.

Отставив будильник, Ирина встала, но дверь уже распахнулась, и вошла Тайка, а следом за ней почему-то два милиционера. Показалось, что их не двое, а больше, потому что сзади маячили Надя и племянники. Сам собой слетел с губ вопрос: «Что случилось?», который задали бы сто человек из ста в подобной ситуации.

Вместо ответа один из милиционеров кивнул на иконы:

– Религиозную пропаганду ведете? – Не дожидаясь ответа, продолжал: – А спрашиваете, что случилось. – И повернулся к Таечке: – Забирайте ребенка.

– Собирайся, Ляля, – сказала Тайка, не глядя на мать, – где твои вещи?

Лелька спрыгнула со стула и бросилась к бабушке. Второй милиционер пытался перехватить ее, но не успел.

– Куда? – Ирина смотрела то на Тайку, то на старшего милиционера. – Куда вы забираете ребенка на ночь глядя? Ей спать пора, завтра в школу.

– За ребенка отвечаю я, – объявила Таечка, – и за школу тоже. Пусть тебя это не волнует.

– Что, – бабушка повернулась к милиционеру, – разве такой закон есть, чтоб ребенка из дому уводить Бог знает куда?..

– Опять «Бог», моя мать ни шагу не может ступить без Бога, – пожаловалась Таечка, и милиционер согласно кивнул.

– Закон есть, гражданка, – веско заговорил он, обращаясь к Ирине, – что дети должны жить с родителями. Вы можете пройти с нами вместе в детскую комнату милиции, где мы оформим процедуру.

Слово «процедура» ни одному ребенку не сулило ничего хорошего, а в комплекте с милицией тем более. Лелька рвалась и лягалась, но стражам порядка удалось поставить ее на ноги и удерживать в этом положении, пока Тайка застегивала на дочке пальтишко. Громкие крики и плач девочки внезапно смолкали, когда голова утыкалась в грубые синие шинели.

– Что вы делаете?! Разве это преступник, это ребенок! С кем вы, с детьми воюете?.. – Ирина рванулась к внучке и обняла ее, отталкивая колючие шинели, заговорила быстро и ласково: – Не спорь, ясочка моя, не плачь; все равно уведут. Я с тобой пойду, не может такого быть, чтобы… Ты не бойся, тебе ничего не сделают, не плачь только, ты…

– Да что вы тут, в самом деле, агитацию разводите? – возмутился милиционер и резко дернул девочку за руку, – в детской комнате объясняться будете. Мы свой долг исполняем.

– Долг?! Это долг ваш, ребенка силой?..

Но те не слушали и тащили в четыре руки упирающееся пальтишко, и помпон на шапке метался цветным шариком между синих шинелей. Сдернув с вешалки платок, бабушка кинулась следом – по лестнице, в темень улицы, сквозь промозглый ноябрьский ветер. На ходу она говорила что-то, но уже только девочке, хотя едва ли та слышала: бабушкин голос срывался, а ветер жадно подхватывал и уносил нежные слова.

До детской комнаты милиции был всего один квартал. Гуляя, они с внучкой часто проходили мимо одноэтажного белого дома с большим окном, где стояли выгоревшие, запыленные игрушки. «Давай зайдем?» – Лельку распирало любопытство. «Зачем?» – «А написано: ДЕТСКАЯ КОМНАТА». – «Это для других детей». – «Каких?» – «Беспризорных, наверно, – предположила бабушка, – и игрушки для них». А про себя подумала: сюда добровольно не ходят, нет.

Вот и пришла – добровольно. Прибежала.

За столом сидела женщина в синем кителе и что-то сосредоточенно писала в большой толстой книге. Закончив, промокнула написанное утюжком пресс-папье и сочувственно повернулась к Таечке:

– Я вижу, у вас все уладилось?

– Я не знаю, как к вам обращаться… Вы тут начальница, наверно, – начала Ирина, – так вы ответьте, почему ко мне в дом врываются милиционеры и силой уводят ребенка?!

Женщина снисходительно кивнула:

– Сначала вы ответьте: вы в Бога верите?

– Верю!

– Тогда мне все понятно.

Ирина ждала, когда же начальница объяснит хоть что-то, но та заговорила о тлетворном влиянии, а потом почему-то о баптистах; Таечка энергично кивала и соглашалась. Что им эти баптисты дались, удивилась Ирина, но тут же забыла и не заметила даже – и никто не заметил – как говорить стала одна Тайка, а женщина за столом кивала и вставляла отдельные слова.

…Сосредоточиться бы на разговоре, запомнить его, чтобы потом восстановить по сказанным словам: вдруг удастся понять, – но слова были такие дикие, чужие и страшные, страшные вдвойне, потому что их произносила Тайка, ее плоть и кровь. Память из-за этого сопротивлялась, отнекивалась, услужливо запоминая, вместо разговора, лицо женщины за столом. Оно и впрямь было примечательным: круглый выпуклый лоб и подбородок заметно выступали вперед, тогда как глаза сидели очень глубоко, а нос был маленьким и плоским, от чего все лицо казалось, наоборот, каким-то вогнутым, втянутым в глубь черепа. Женщина не выглядела ни уродливой, ни старой. Возраст ее застрял где-то между Ириным и Тайкиным, рот был накрашен, бледные волосы завиты в парикмахерской, но из-за этой странной вогнутости лица смотреть на нее было как-то неловко.

Милиционеры тоже слушали, с привычным вниманием казенных людей, как две женщины перебрасываются одними и теми же словами, чаще всего повторяя особенно понравившееся: религиозное мракобесие.

…в атмосфере ладана…

…религиозный экстаз…

…общественность…

…попустительство…

…сектантка…

…тлетворное влияние…

И совсем уже неизбежное: «опиум для народа».

Это моя плоть и кровь. Отрада моего сердца.

Наконец, слаженный дуэт о религиозном мракобесии иссяк, и начальница с торжеством посмотрела на бабушку:

– У вас есть еще вопросы?

– Да, – Ирина подалась вперед, к столу, – есть. Вот вы – женщина; у вас дети есть?

– Нет, – неприязненно удивилась та, – и я не понимаю, какое отношение?..

– А вот какое отношение, – страстно продолжала бабушка, – я скажу вам, какое отношение. Дай вам Бог, чтобы у вас была дочка! И пусть ваша дочка сделает вам то, что моя дочка сделала мне. Тогда вы поймете, что вы сами сегодня сделали этому ребенку!..

Она нагнулась к Лельке, не обращая внимания на возмущенную фигуру, поднявшуюся из-за стола, тщательно вытерла своим платком красное зареванное лицо и крепко обняла внучку. Ни на кого больше не посмотрев и не оборачиваясь, быстро вышла и так же быстро, пока держали ноги, пошла домой.

Дома стояло другое время.

Горела лампа над Лелькиной раскрытой книгой. Горела лампа на картинке, где тоже была раскрыта книга. Пламенели две розы «от имени пятого „А“ класса»: вторая, глядящая из зеркала, казалась темней. «Таки так», – соглашался будильник. За стеклом иконы толпились святые в светлых одеждах, чуть склонив головы с нимбами. Ростовские. Тот, что в темном плаще и со свитком в руках – Сергий Радонежский. Они смотрели на Ирину темными печальными глазами, зная, что ничего нельзя объяснить. Знали, что Лельку никогда не заставляли молиться или соблюдать посты, ибо нельзя силой приохотить к слову Божьему. Знали, что бессмысленно доказывать это бабе из детской комнаты, потому что нельзя достучаться до глухих. Знали, что Тайка сегодня лжесвидетельствовала, а проще – врала, бессовестно врала и прилюдно оболгала ее, словно никогда не были сказаны слова: «Чти отца своего и мать свою».

«Таки так, – сказал будильник, – таки так».

Бабушка сняла, наконец, платок. Долго непонимающе смотрела на собственное пальто, пока не сообразила, что выбегала без него, в одном платье. Потому и плечо ломит, вон ветер какой. Внизу под вешалкой повис спущенным шариком голубой полотняный мешок.

Тапочки для физкультуры.

Другие, матерчатые, в которых внучка ходила дома, валялись у стола. На одном отпечатался крупный темный след сапога.

Ростовские святые взирали скорбно из своего религиозного мракобесия: знали.

И про тапочки, и про мракобесие.

Не знали только, каково это – потерять дочь.

«Таки так, – задумался будильник, но не остановился, а продолжал повторять: – таки так, таки так».

Сначала она нашла Тайку – давно, девять с лишним лет назад; сегодня потеряла.

Сейчас казалось, что найти было легче, хотя…

Память тут как тут.

Девять лет назад, как девять страниц… Октябрь только начинался. Сегодня Тайку с новорожденной девочкой должны выписать из больницы. Ирина придирчиво выскребла комнату, пересчитала – в который раз – наглаженные пеленки, а дочка все не появлялась. Сбегала в аптеку: тальк, вазелин… Не выдержала – решила поехать в больницу сама: встретить, но в дверях была остановлена голосом Матрены. Мать хмуро, но спокойно объяснила, что Тайка приходила со своим ублюдком, и она ее выгнала.

Сколько раз Ира пробежала челноком по знакомым улицам и улочкам!.. Знала: далеко не ушла, не могла уйти: больная после родов, с младенцем на руках. Вынырнула из проходного двора около парикмахерской и растерянно остановилась. Кивнула проходившей цыганке. Они не были знакомы, никогда и не разговаривали, однако с молодости жили рядом и привыкли раскланиваться. Заправила под платок выбившиеся волосы и повернула было назад, но цыганка заступила дорогу:

– Пропажа у тебя. Знаю. Ищешь?

От бессильного гнева сдавило горло. Да что же это! Родная мать выгнала, чужой человек издевается… Попыталась обойти нахалку, но та снова заговорила, спокойно и медленно, а не так, как другие цыганки галдели у вокзала:

– …случайно встретила. Я узнала ее – что ж, я твою дочку не знаю? И дочку знаю в лицо, и сына. Она с дитем шла, да только не домой, а из дому. Куда, думаю? – А она к реке повернула. Я за ней по другой стороне пошла. Идет медленно так, но не оборачивается. То под ноги смотрит, то на дите, но не улыбнется. Хорошо, что я догнала…

– Где они? – выдохнула Ирина.

– Целые, целые. Да не трясись ты!.. Говорю же, я ее догнала и к себе отвела. Пойдем.

Идти было недалеко. Серый трехэтажный дом стоял рядом с баней и, сколько Ира себя помнила, назывался «цыганским», потому что никто, кроме цыган, там сроду не селился. Хозяйка бесшумно и быстро шла рядом с Ириной, досказывая нехитрый сюжет. На лестнице обернулась и закончила неожиданными словами:

– У ней света в глазах не было, – отомкнув дверь, пропустила спутницу вперед.

Кроме огромной низкой кровати, в комнате ничего не было. На самой кровати тоже не было ничего, даже матраца; Тайка сидела на голых досках, вытянув губы трубочкой и уставившись на пестрый сверток со свисающей бахромой. Она не удивилась при виде матери и не двинулась с места.

– Домой, – коротко велела та и содрогнулась при мысли о том, во чтозавернут младенец. Должно быть, это отразилось и на лице, потому что цыганка усмехнулась:

– Не бойся. Вшей у нас нет, даром что цыгане, – и опять усмехнулась презрительно. – Я платок свой дала: на ней все мокрое было. Принесешь потом.

…Принесла, выстиранный и наглаженный, а к платку добавила еще кое-чего. Добавила бы и больше, да не с чего было. Цыганка свела брови: «Забирай назад. Вам сейчас самим нужней». Ира волновалась, совала в руки; заплакала. «Ты слезы-то побереги, – усмехнулась та, – пригодятся. А что я живую душу спасла, того не откупишь».

Ты две души спасла, да мою в придачу. Но вслух сказать не осмелилась, да много ли выговоришь сквозь слезы?

Все же заставила спасительницу взять кусок мыла, когда прощались.

И слезы пригодились; цыганка как в воду смотрела.

Теперь Ирина знала, что зовут ее Марией, но иначе как «Лелькиной цыганкой» про себя не называла. Та, в свою очередь, всегда спрашивала про «маленькую крестницу», когда встречались.

Ира не переставала удивляться, как зорко цыганка увидела в дочке то, чего она сама не замечала: «У ней света в глазах не было».

Сегодня, девять лет спустя, у нее тоже не было света в глазах. Блеск – был, а света не было.

…Хорошо бы натереть чем-нибудь на ночь застуженное плечо: болело так сильно, что немела левая рука, – но не было сил ни что-то искать, ни даже думать об этом. Кровать будто отодвинули куда-то далеко, но бабушка все же дошла до нее и легла, чтобы не сказать – повалилась.

11

И было утро, и был новый день.

Будильник возвестил начало этого дня сипловатым, но добросовестным бренчанием, после чего утратил к нему всякий интерес.

Что понятно: утро было серое, холодное, неприветливое, и трудно было представить, что из такого утра можно соткать хороший день. Ноябрь, однако же, ноябрем, но утро начиналось совсем неправильно, разве что диванный валик в соседней комнате упал с глухим стуком, как падал каждое утро; ну и что?

Будильник прозвонил, да кто ж его слышал? Во всяком случае, не бабушка, потому что она вообще ничего не слышала.

Удивилась Надя: золовка не только не собиралась на работу, но даже кофейник не ставила и, похоже, вообще не вставала. Вчерашний вечер оказался необычайно богат впечатлениями, и хотя Надежда изнывала от недостатка информации, слова «религиозная пропаганда» и «детская комната» давали обильную пищу для размышлений по пути на работу.

Когда она вернулась, соседняя комната все так же не подавала признаков жизни. Поколебавшись, Надя тихонько постучала. Ушла. К Тайке побежала, не иначе. Одновременно с этой мыслью уже закралось слово «иначе» и неосознанная надежда на это «иначе», что означало бы конец проходной комнате, воплощение мечты… Часто-часто застучал пульс, и не мысль, а видение нового дивана для Геньки вырисовалось, благо, место будет… Отступила на шаг, испугавшись, и даже взгляд отвела от двери, попятилась; глаза растерянно заметались по стенке и привычно остановились на образе в углу. Лампадка не горела. В ранних ноябрьских сумерках тускло поблескивал серебряный оклад иконы.

Николай Чудотворец, избавитель от многих бед.

Она осторожно потянула ручку двери, и дверь оказалась не заперта.

Ирина лежала на спине, прижав руку к груди, и глаз не открывала.

Никакой дилеммы и никакого соблазна у Нади не осталось, и думала она уже на бегу, а бежать, она понимала, надо очень быстро.