Текст книги "Плачь, Маргарита"

Автор книги: Елена Съянова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Эльза отдыхала в полузабытьи. В больнице оставались только Гесс, Гитлер и Лей, которому пора было заняться неотложными делами, и прежде всего – появиться во временной штаб-квартире рейнских штурмовиков. Его рейнцы понесли в уличных боях наибольшие потери и считали себя главными героями наметившейся победы. Однако их боевой дух требовал энергичной поддержки, а ни фюрер, ни гауляйтер до сих пор не удосужились им ее оказать. Но Роберт не мог сейчас оставить Гесса.

Фюрер по-прежнему молчал, вжавшись в диван, и был похож на обуглившуюся согнутую спичку. Он словно чего-то ждал, и Роберт опасался оставлять его с Рудольфом наедине. Лей уехал только когда в «Шаритэ» появился Геринг с информацией о действиях противоположной стороны, а вернуться сумел лишь к полудню, когда Эльза уже собиралась домой, а в состоянии Рудольфа как будто ничего не изменилось. Роберт предложил не возвращаться к Хаусхоферам, где всех могли бы посетить болезненные воспоминания, а сразу переменить обстановку, то есть отправиться к нему, где царит такой замечательный бардак, что женщинам будет чем заняться.

Его берлинская квартира была не менее роскошна, чем апартаменты Геринга, – с зимним садом, двумя огромными гостиными, «китайской» и «викторианской», великолепной библиотекой, французскими спальнями, сейчас вызывавшими у хозяина тошнотворное чувство. Пройдясь по квартире и окинув все это отрешенным взглядом, Лей заставил Эльзу улыбнуться: назвал свое обиталище резиденцией престарелой кокотки.

– А по-моему, очень удобно и со вкусом, – возразила она. – Когда в доме много книг и цветов, остальное непременно под них подстроится.

– Кажется, ей здесь нравится, – шепнул Гесс Роберту. – У нее что-то переменилось в глазах, Господи, я так благодарен тебе.

Через час заехали Геббельсы, Штрассер; позже Гитлер привез Маргариту с Ангеликой; появились Геринг и Пуци. Квартира наполнилась голосами, звуками шагов, телефонными звонками, спорами и страстями – и это было то, что нужно. Роберт старался держать под контролем настроение Рудольфа. Он почти не садился, боясь уснуть и пропустить тот момент, когда нужно будет снова «сменить обстановку».

Перестрелки на улицах почти стихли, а пивные снова наполнились. Всюду, где возможно, СС выступали буфером между враждебными сторонами, и к вечеру рейнцы уже пили со штеннесовцами за великую Германию любой ценой.

Фюрер объявил об исключении Штеннеса и его приспешников из партии. Поздним вечером Гиммлер привез в «Кайзергоф» известие о капитуляции в обмен на обещание дела о коррупции не затевать.

«Слово, данное другу, священно; слово, данное врагу, не имеет значения», – заявил по этому поводу фюрер, но капитуляцию принял.

Все события этого дня почти схематично ложились в усталой голове Роберта Лея, начинавшего ощущать приближающуюся апатию, с которой у него уже не было сил справиться. Похоже, что-то подобное испытывал и Гесс. С Робертом он случайно встретился в редакции газеты «Берлинер цайтунг». Когда они вышли, моросил дождь. Обоим нужно было ехать в «Кайзергоф». Лей попрощался, сказав, что немного пройдется пешком, но Гесс вскоре догнал его, и они вдвоем вышли на набережную Шпрее.

Видимо, в настроении Рудольфа наступил сейчас тот самый перелом, которого ждал Роберт. Ждал и боялся.

– У меня такое чувство, что произошло нечто чудовищное, а вы никак не даете мне этого осознать, – сказал он Лею.

– Просто не хочу, чтобы ты все взял на себя, – отвечал Роберт. – Несчастный случай плюс небрежность, недомыслие замороченных голов – вот суть происшедшего. Вспомни, как мой мальчишка едва не тронулся оттого, что я, его любящий папаша, не удосужился ему позвонить. Представь, что моя жена тогда думала по моему поводу, скажи все это себе и…

– Говори. Что, язык не поворачивается? – угрюмо хмыкнул Рудольф. – Меня этой ночью уже пытались успокоить. Знал бы ты как…

– Расскажи.

Гесс некоторое время молчал.

– Адольф сказал, что дезинформации не было. Это он сам выдумал мое ранение как предлог, а Гиммлер и Борман помогли разыграть.

Лей почти минуту, вытянув руку, набирал в ладонь дождевую воду, потом плеснул ею себе на лицо.

– И… что… ты ответил?

– Не поверишь. Впервые в жизни я послал его к черту.

Дождь лил настоящий, весенний. Он то ослабевал, то снова усиливался; дорогу повсюду пересекали весело несущиеся к Шпрее потоки воды.

– Неужели тебе выпить не хочется? – угрюмо спросил Лей.

Гесс вместо ответа потянул его за рукав. Они зашли в какой-то ресторанчик, взяли бутылку водки и сели у окна. Выпив по стакану посмотрели друг на друга. Рудольф налил по второму Выпив залпом, спросил о младенце.

– Руди, подумай! Эльза здорова! В девяти случаях из десяти из этого выходят несравнимо тяжелее. А плод… Он еще не был тем, о ком можно думать, помнить… Эльза – вот надежда и… оправдание всему!

– Я вчера так боялся за нее, что ничего не соображал. Мне, наверное, следовало бы…

– Я скажу, что тебе следовало. Не вчера и не сегодня, конечно, но скорей, чем ты думаешь. Прости, я, может быть, грубо скажу. Так вот, единственное, в чем вы оба сейчас нуждаетесь, – это самый банальный секс. Тебе следовало бы провести в постели с женой хотя бы десятую часть того времени, что я провел со своими любовницами.

– Так искупать вину?

– Так получать наслаждение. С другой целью в постель с женщиной не ложатся, черт тебя подери!

– Искупление наслаждением?

– Пусть так Я иногда гляжу на всех вас, и мне тошно делается! Благодетели нации! Ни одного довольного лица, ни одной радостной улыбки, ни одного нормального мужика! Если не импотент, так педераст; если не педераст, так девственник пятнадцатилетний! А Германия – та же баба, которую нужно уметь взять. Нужно, чтоб стояло!

– Погоди. – Рудольф слегка потряс головою. – Мне здорово в голову ударило, не соберу концов. Я, собственно говоря, хотел спросить…

– Вот я тебе и отвечаю! – Роберт придвинул к Рудольфу тарелку с ветчиной. – Ты давай закусывай.

– Роберт, я все-таки хочу увидеть сына.

Лей с досадой отвернулся и, позвав официанта, велел принести бутылку коньяка.

– Ты напоить меня задумал? – усмехнулся Гесс. – Не нужно, я хочу его увидеть, только и всего. Эльза не узнает.

Они снова вышли под дождь.

Набальзамированное тельце младенца в крохотном гробу находилось в доме Геббельсов, и они поехали туда. В машине Лей налил коньяку в прихваченный с собой стакан и, заболтав Рудольфа, заставил-таки его выпить. Сам же больше не проглотил ни капли, решив после трех бессонных ночей не превышать своей «студенческой нормы», как он ее в шутку называл.

Рудольф долго глядел на восковую маленькую куклу в кружевах, пораженный красотою крохотного точеного личика, медленно осознавая, что все слова Роберта были чистая ложь. Перед ним лежало чудесное дитя, которое вызвало в нем грусть и умиление. Рудольф был пьян; он понимал, что Лей напоил его специально для этой встречи, но ничего кроме благодарности не испытывал к другу. Ему хотелось плакать, и он плакал, не стыдясь своих слез. Магда тоже плакала. И на кладбище плакали все, кто там был, и, уже трезвея, Рудольф спокойно произнес про себя: «Дорогая, я похоронил нашего сына».

Прямо с кладбища Лей снова вынужден был отправиться к рейнцам, которые готовились хоронить своих покойников. Социалистическая зараза Отто Штрассера за сутки успела просочиться в ряды славных рейнских штурмовиков, и Роберту пришлось из последних сил толковать и перетолковывать не остывшим от боя парням преимущества нацистской программы. Лишний раз он убедился в том, как мало бывшие солдаты и безработные вникают в суть дела, как дешево покупаются на ловко скроенные фразы и грубую ложь. В эту ночь он совершенно не церемонился. Чтобы скрыть крайнюю усталость, из апатии перешедшую в истерику, он попросту выпустил эту истерику наружу в стиле фюрера. Получилось эффектно. Рейнцы устроили такой шум, что разбуженный своим агентом среди ночи Гиммлер примчался во временную резиденцию рейнцев с отрядом СС, но Лей его успокоил. Гиммлер помог ему незаметно исчезнуть, когда Роберт пожаловался, что едва держится на ногах, и они вдвоем покинули гудящую гостиницу. Прежде чем разъехаться по домам, Роберт спросил рейхсфюрера СС о том «дезинформаторе», что якобы видел вчера раненого Гесса. Генрих отвечал, что дезинформатора нашли и он будет строго наказан.

– Едва ли фюрер этого хочет, – осторожно заметил Лей, следа за реакцией Гиммлера, который принялся протирать очки. – Если тот, кого вы… наметили, еще не знает о своей роли, лучше дайте ему другую, – продолжал он уже уверенней. – Об этом эпизоде всем полезно забыть.

– Я понял вас, – спокойно ответил Гиммлер. «Нет, не напрасно я не хотел оставлять их наедине», – подумал Роберт, вспомнив вчерашнюю ночь в «Шаритэ». Фюрер гениален, когда повелевает обожающей его толпой, но он мало смыслит в душах тех, кого любит сам. Вернувшись домой, Лей обнаружил Гесса спящим у себя в кабинете, за столом, и, разбудив его, спросил, для чего он тут мучается.

– Я тебя ждал, – улыбнулся Рудольф. – Мы с Эльзой гадали, какая из спален твоя, да так и не разобрались.

– Черт знает что! – рассердился Роберт.

– Ну извини пожалуйста. Мы решили, та, что с эркером, где померанцы цветут.

– Какие померанцы? О господи! Если бы я тебя не знал, решил бы, что ты издеваешься! Лучше скажи, как Эльза?

– Спокойна.

– А девицы?

– Плачут, шепчутся… Адольф предложил отпустить их в Вену к его родственникам. Так все-таки где ты…

– Здесь! На этом диване! Я о нем целый день мечтал. Спокойной ночи.

Он сел на диван, начал снимать плащ и тут же уснул. Рудольф некоторое время смотрел на него, припоминая, чего так и не успел сказать.

Вдвоем с Гретой они раздели Роберта. Сестра постелила постель, и они уложили его, бережно и ласково, впервые вместе переживая одно и то же чувство и радуясь ему, уничтожившему все непонимания и обиды последних дней – все, что мучило их и разъединяло. Они вновь ощутили себя близкими, родными и, в сущности, очень похожими – братом и сестрой.

Рудольф погасил верхний свет, оставив лишь настольную лампу, и они еще долго сидели рядом в кабинете Лея, обнявшись, и говорили о похоронах, о том, как сообщить родителям, об Ангелике, о Магде Геббельс, Грегоре Штрассере – обо всех, кто был с ними в эти страшные часы жизни, о Роберте. И Маргарита впервые призналась брату, как ей страшно здесь.

– Это как полет над пропастью… Пока летишь, дух захватывает. Но все время помнишь, что падать придется даже не на землю, а в… ад кромешный.

– Гели сообщила тебе, что мы с Адольфом продались дьяволу? – усмехнулся он.

– Это ваше право. Но неужели у Германии должен быть падший ангел-хранитель!

– Эльза рассуждает так же.

– Эльза не рассуждает. Она просто любит тебя.

– А ты, детка? Научишься ли ты не рассуждать? Пойми, то, что произошло вчера…

– Не нужно, Руди. Я все понимаю. – Она робко оглянулась на спящего Роберта и перевела дух. – Ты больше не сердишься на него?

Он только крепче ее обнял.

– Сержусь, конечно. Но Роберт мой друг. И что бы между нами ни было, мы справимся. Не бойся за него. Роберта всегда любили и будут любить. В этом его сила. Послушай, детка. – Он взял ее за подбородок и посмотрел в глаза. – Может быть, сейчас и не лучший момент, но я все же скажу тебе о другом человеке. Гели готова возненавидеть его, и ты вслед за нею. Не торопись. Не только нам с Эльзой, но и Роберту это было бы… неприятно.

– Руди! Я согласна не рассуждать, приносить жертвы, терпеть! Я на все согласна кроме… Руди, я не в идею не верю! Идею можно как-то вывернуть, приспособить, но… Здесь страшно не от того, что стреляют, не оттого, что злоба вокруг, а…

Она умолкла.

– Из трех фраз ты не закончила ни одной. Но я тебя понял, потому и начал этот разговор. И я скажу прямо. Не идеи, не страхи, не принципы, а твое отношение к Адольфу – вот то единственное, что способно заставить Роберта отказаться от тебя.

Она улыбнулась недоверчиво.

– Я и сам это не сразу осознал. И от него слышал другое. Но я убежден в том, о чем говорю.

Он вдруг увидел в ее глазах ужас. Она снова быстро обернулась, точно испугавшись, что Роберт мог услышать их.

– А разве я что-нибудь уже, разве я… «…себя выдала?» – додумал за нее Рудольф.

В этот момент он по-настоящему осознал, как глубоко и мощно чувство, захватившее его сестру, и как безрассудна ее любовь к Роберту Лею. Он сказал твердо, но без запальчивости, устало:

– Запомни одно: Роберт предан фюреру как никто иной, и с этим тебе предстоит жить. Кстати… Адольф предложил вам с Гели отправиться в Вену на закрытие сезона. Я бы не возражал.

– А Эльза? Может быть, не стоит сейчас оставлять ее?

– С ней буду я. Она усмехнулась.

– С ней буду я, – повторил Рудольф. – Пойдем спать. Скоро утро. Или… хочешь остаться?

«Хочу», – отвечал ее взгляд.

Когда брат ушел, она присела на ковер у дивана и стала смотреть на спящего. Роберт лежал так, как они оставили его, – на спине, раскинув руки, со слегка запрокинутой головой. Его грудь поднималась и опускалась так медленно, как бывает только в глубоком сне. Лицо было непривычно спокойное и все-таки очень живое – она чувствовала жар от щек и губ, которых ей так хотелось коснуться своими губами. Внезапно он открыл глаза. Грета вздрогнула и отпрянула, но это длилось лишь несколько секунд. Роберт глубоко вздохнул и, зажмурившись, медленно потянулся. Потом, повернувшись на живот, потянулся снова, как будто дразня ее и причиняя боль, уже знакомую ей острую и сладкую боль желания.

«Люблю – значит позволяю, – сказала она Ангелике. – А все остальное – ханжество и ложь». Так почему же она не могла пойти к нему тогда?

Она тихо ушла, умылась и легла в прохладную постель.

«Почему? Почему? Почему?» – продолжало отстукивать в висках.

– Грета… – послышался шепот Ангелики. – Ты спишь?

– Нет.

Ангелика в ночной кофточке присела на краешек постели.

– Вы с Рудольфом поговорили?

– Да. О разном. Я тебе завтра расскажу.

– Уже завтра.

– Мы можем поехать в Вену. Твой дядя разрешил.

– А Эльза?

– Рудольф хочет побыть с ней.

Гели молчала. За эти сутки она осунулась; под ее фиолетовыми глазами легли такие же фиолетовые тени, голос был непривычно тих. Она испытывала свою собственную, невыносимую боль, но никто не заглянул в душу Ангелики, только добрая Берта подолгу сидела у ее ног, прижавшись теплым, колышущимся боком.

Около полудня Маргарита вышла в столовую, и ей навстречу из-за стола поднялись четверо мужчин, прервав оживленную беседу.

– Я думала, что не увижу тебя по крайней мере сутки, – шепнула она Роберту, когда он наливал ей кофе.

– Возможно, дольше, – так же шепотом ответил он, – но зато потом мы сможем побыть вместе.

Гитлер, Геринг и Гесс уже спускались к машинам, а Роберт задержался, чтобы объяснить ей: десятого апреля в Зальцбурге открывается Конгресс немецких общин, и ему придется заменить на нем Рудольфа, которому сейчас лучше остаться с Эльзой.

– Я съезжу в Кельн. А числа седьмого встретимся в Вене, хорошо?

Слишком хорошо, чтобы поверить! Он поцеловал ее и, обернувшись уже на лестнице, помахал рукой. Зачем ей было знать, какие мысли вертятся в его голове, точно осиный рой, вызывая нервную сумятицу и тяжелое предчувствие новой надвигающейся вины?

В Вене на вокзале их встретил брат Ангелики Лео Раубаль. Цветы купить не догадался, зато сразу спикировал на Маргариту.

– Предупреждаю, не топорщи перышки, – зло шепнула ему Ангелика. – Грета невеста, и ее жених сделает из тебя фрикасе.

– Это мы еще поглядим! – самодовольно усмехнулся красавчик Леопольд. – Держу пари, кто-нибудь из дядюшкиных псов. Я сам из него бефстроганов сделаю.

– Из Роберта Лея?

Лео смолк. Заметив усмешку Ангелики, он тоже хмыкнул.

– Черт! Единственный, кто мне там по душе! И давно эго у них?

– С первого взгляда.

В Вене цвели тюльпаны. Солнце с утра заливало улицы, и все нищие, словно по методике Керстена, сидели лицами на восток. Этот весенний визит так отличался от осеннего, как будто между ними прошло много лет.

Фрау Анжела Раубаль вместе с Фриэдль еще в феврале оставила Бергхоф, сказав брату, что должна позаботиться о судьбе своей второй дочери, которая не так ловка, как первая и ее подруги.

Фрау Раубаль снимала в Вене небольшую квартирку, безусловно, слишком тесную для еще двух персон; однако было бы странно и неприемлемо для матери, если бы ее дочь поселилась отдельно от нее с подругой, молодой девушкой, – во всяком случае, до приезда жениха подруги.

Эти натужные формальности и мещанский уклад ее допотопного семейства раздражали Ангелику, но Грета не поддержала ее.

– Ничего мещанского я тут не нахожу. Моя мама рассуждает так же.

«Посмотрим, что ты скажешь через пару дней», – уныло подумала Ангелика.

Таким образом, Лео привез девушек на глухую улочку под названием Вюртемберг и, отпустив такси, проводил на верхний этаж трехэтажного дома, оба торца которого почти упирались в соседние здания, а фасад глядел в каменный забор, от одного вида которого Гели испытала хорошо знакомую злость. Комнат в квартире было всего две, и Лео не преминул упомянуть о вдвое большем их количестве в его собственном жилище, снимаемом в центре, на что Фри заметила сквозь зубы: неудивительно, ведь мать все деньги отдает ему, обожаемому сыночку, чтобы он мог продолжить образование, – после чего Леопольд глупо обиделся, громко объявил, что она лжет, как всегда, и если бы не гостья, он нашел бы, как ей ответить.

Гели молчала. Год назад она заставила бы вмиг заткнуться обоих, но теперь и рта не раскрыла, понимая, что лишь подольет масла в семейный огонь. Привитая Эльзой сдержанность облегчала жизнь – это давно уже перестало быть открытием. Но ей сделалось стыдно.

К обеду прибыли родственники – Петер Вольф, брат мужа тети Паулы, родной сестры Адольфа, с супругой и двумя дочками на выданье, а также невеста Леопольда Марта, всем им не терпелось поглядеть на Ангелику, о которой в родне ходили всевозможные домыслы, как о заморской птичке, некогда делившей с ними их унылую клетку. И Ангелика произвела впечатление, хотя сестры Вольф нашли ее ломакой, а Марта Заукель, дочь владельца трех галантерейных магазинов, – «невозможно зазнавшейся».

К Маргарите отнеслись доброжелательней. Фрау Вольф отчего-то решила, что Грета выходит замуж за кельнского банкира, и принялась задавать жизненно важные вопросы. Почтенную даму чрезвычайно интересовало, как современные девицы, хорошо воспитанные и образованные (к коим она относила и своих дочерей), ловят выгодных женихов. Услыхав имя Лея, фрау Вольф была заинтригована еще больше, поскольку жених оказался не только богат (она продолжала считать его банкиром), но и знаменит своей политической активностью на Рейне, встречавшей сочувствие в австрийском рейхстаге.

Когда начался этот тягучий допрос, в котором приняли участие все невесты, как действительные, так и потенциальные, Ангелике едва не изменила ее благоприобретенная сдержанность.

«Дуры! – хотелось ей сказать родственницам и долговязой Марте. – Зачем вам, курицам, знать, как делается пике или «мертвая петля»? Не пригодится!»

– Когда приедет Роберт? – спросила она Маргариту вечером, перед тем как лечь спать, и тут же подумала: «Для чего я спрашиваю? Он, конечно, вызволит отсюда Грету, но не меня». И сердце ее сжала такая тоска по Вальтеру, такой ужас от мысли, что он, может быть, уже не так сильно любит ее и она перестала быть главным в его жизни, что она впилась зубами в подушку, сдерживая стон, а затем долго беззвучно плакала, время от времени забываясь и свешивая руку в поисках мокрого носа преданной Берты.

Вена с Эльзой была деловой и прекрасной; Вена с родными – дыра дырой. Когда на другой день они торжественно отправились в оперу вместе с Лео, его невестой и двумя девицами Вольф, без конца пристающими к Маргарите с расспросами о банкирах, положение спас только адвокат Гитлера Ганс Франк, находившийся в Вене по делам. Франк был остроумным человеком с ловко подвешенным языком, и хотя его мысли занимал сейчас предстоящий конгресс в Зальцбурге, с ним Гели снова ощутила себя в дядином мире, из которого так стремилась вырваться. Теперь он выглядел намного заманчивей.

На другой день отправились на семейный обед к Вольфам, тянувшийся до сумерек. И снова – цепкие взгляды, бесцеремонные расспросы, прикрытые назиданием, как фиговым листом. Третий день – обед у Заукелей. Лео повез сестер и фройлейн Гесс к будущим родственникам, чтобы похвастаться там. За-укели хотя и благожелательно относились к жениху дочери (дочерей было пять), но все же считали Гитлеров, Раубалей и Вольфов ниже себя. Исключение, конечно, составлял Адольф, который хотя и шокировал родню своей скандальной известностью, тем не менее вращался в таких сферах, куда добропорядочным буржуа доступ, несмотря на все их чванство, был определенно закрыт.

Ангелика каждый день собиралась с духом, чтобы наведаться в консерваторию к Манфреду Вейнеру, с которым так успешно занималась вокалом в свой первый приезд, но все не хватало духу. К тому же она не знала, как сложатся ближайшие дни и какие у кого планы. Четвертый день прошел еще бестолковее. Мать подступила с надоевшими расспросами; Фри вертелась тут же и отпускала реплики все это вылилось в грубую ссору с топаньем и визгом. К счастью, Маргарита этого не слышала – она уходила звонить на телеграф. Весь пятый день лил дождь; ссоры продолжались уже на глазах у Маргариты. На шестой день дождь лил по-прежнему; все сидели по углам и друг с другом не разговаривали. Седьмой день начался совершенно как сюрреалистический абсурд и продолжался так до обеда, но в пятом часу, как луч солнца, появился коллега Ганфштенгля по пресс-агентству Отто Дитрих и сообщил Маргарите, что завтра утром Роберт заедет за ней, поскольку за день им предстоит закончить все дела в Вене и отправиться в Зальцбург.

– С ним что-то случилось? – испугалась Маргарита.

Дитриху не давали поручения что-либо скрывать, но он знал, что Лею едва ли желательна встреча с фройлейн Гесс сегодня, так как, во-первых, чрезмерные нагрузки в тренировочном лагере СС вызвали у бедняги приступ жесточайшего радикулита, а во-вторых, на конгресс вместе со Штрайхером, Дитрихом, Леем и остальными приехала начинающая развивать активность в Германии роскошная, по-американски напористая Юнити Митфорд, бурный роман которой с Леем ни для кого не был секретом уже третий год. На этот раз Митфорд встретилась с Робертом в Мюнхене, и до Вены они ехали в одном купе.

– О, ничего страшного, клянусь, фройлейн! – отвечал Дитрих. – В Вене на нас обрушился поток дел, которые…

– Он здоров?

– Да, вполне! Небольшой приступ радикулита… Сегодня с ним возятся врачи, и завтра он будет на ногах. Дитрих откланялся.

– Неужели не поедешь к нему? – шепнула слышавшая все Ангелика.

Маргариту удивило и обидело то, что Роберт не позвал ее, особенно теперь, когда, как ей казалось, они были уже достаточно близки, но она, конечно, нашла ему тысячу оправданий. К тому же ее сильно смущали его коллеги. Таких циничных людей, как в окружении своего старшего брата, она нигде не встречала, и ей всегда было не по себе, когда приходилось делать нечто выходящее за рамки обыденного.

Здесь, в Германии, ее не оставляло ощущение, что за ней постоянно наблюдает множество глаз, и даже когда она оставалась одна, кто-то все равно подглядывал за ее мыслями. Но с этим приходилось мириться, приходилось учиться жить и играть по их правилам: на тебя смотрят – не опускай глаз, тебя судят – стань адвокатом себе и прокурором для окружающих, а отнюдь не наоборот, как она до сих пор полагала правильным для себя.

Через час охранник привез Грету к огромному серому особняку почти напротив здания Венской оперы и проводил в гостиную, больше напоминающую рыцарский зал.

Туда зашел поздороваться с нею Юлиус Штрайхер, затем – еще один знакомый, Эрнст Боле. Где-то за соседними дверями шла, по-видимому, энергичная работа многих людей – это чувствовалось по напряженным лицам Штрайхера и Боле, – но Маргарита ощутила такое гнетущее одиночество, словно во всем этом огромном доме она оказалась совершенно одна.

– У меня в последнее время не жизнь, а сплошь цирковые номера, – пожаловался Роберт, только что проделавший к ней мученический путь вдоль стен, за которые ему приходилось придерживаться одной рукой. – Видно, Бог наказывает.

– Ты же в него не веришь.

– А ему до этого дела нет!

– Как же ты будешь выступать на конгрессе? – спросила Грета, которой уже было жалко его до слез.

– Юлиус вызвал какого-то костоправа. Скоро будет здесь. Грета, я хотел поделиться с тобой кое-какими соображениями. Боюсь завтра просто не успеть. Это по поводу Вальтера и Ангелики, – продолжал он, морщась, но не от боли в спине. – Я все время думаю о них, то есть о ней. С ним проще, но за Ангелику я боюсь. Ты ничего не замечала? Хотя когда что-то становится заметно, обычно уже поздно вмешиваться. Правда, до сих пор мы им только мешали, то есть я. Было бы справедливо попытаться помочь. – Он несколько раз переступил с ноги на ногу, видимо, ища точку опоры. Грета встала и подошла к нему. – Я хотел с тобой посоветоваться. Боюсь наделать глупостей. Хотя одну я уже совершил – еще в Берлине сообщил Гейму, что фройлейн Раубаль будет гостить в Вене у родственников. Сегодня я уже виделся с ним.

– И что?

– Он послал меня к черту. Кажется, я начинаю его уважать.

– Он знает, где Ангелика?

– Я и сам этого не знал. Мы выяснили только час назад, и Дитрих сразу к вам поехал. Теперь выслушай меня и давай вместе поразмышляем. То, что им нужно встретиться, – это бесспорно. Но оставлять их совсем без присмотра я позволить не могу. Так вот, я подумал…

Он умолк, потому что в дверях появился какой-то джентльмен и, кивнув Маргарите, сказал Лею, что врач только что приехал.

– Попросите подождать десять минут, – бросил Роберт. – Я сейчас освобожусь… Я расскажу тебе, а ты подумай. Возможно, я мыслю совсем не в той плоскости, – продолжал он, снова меняя точку опоры. – В двадцать первом году, ранней осенью в Тироле, мы с женой познакомились с одной парой. Они, как и мы, недавно поженились, а в молодости люди легко сходятся. Ее звали Елена; она родилась в России. Его имя было Эжен. Я говорю «звали» и «было», потому что эта оригиналка теперь велит именовать себя «Гала», а у него уже несколько лет псевдоним «Поль Элюар».

– Поэт!

– Ты его читала? Я, признаться, нет, только слушал. Но поэты так читают свои стихи, что поневоле проникаешься… Впрочем, не в том суть. Мы знакомы уже много лет, и все эти годы они любили друг друга, воспитывали дочь… Но между ними всегда чувствовалось напряженье, и источником была она. Потому я особенно и не удивился, когда года три назад бедный Эжен пожаловался на появление соперника – какой-то мальчишка, испанец, художник, рисует всякие кошмары, мнит себя гением, похоже, и ей это внушил. Одним словом, классический любовный треугольник Я все это говорю, чтобы ты не удивлялась некоторым вещам, если вы познакомитесь. Хотя не только поэтому. Наблюдая их, я сделал один вывод – одаренная женщина уживается или с бездарным мужчиной, или с гением. И вот я теперь почти убежден, что этот испанец, пишущий откровенную чертовщину, гениален, хотя об этом никто еще не знает. Забавно, не правда ли?

Она выслушала с нетерпением.

– Роберт, я не понимаю… Тебе же больно стоять. Может быть, мы потом поговорим?

– Потом ничего не бывает. Я хочу их познакомить: Елену с Ангеликой. Елена очень умна. – Он поморщился от боли. – Надеюсь, что через пару часов я наконец смогу ходить по-человечески, и мы могли бы поехать к ним.

– Хорошо. Мы поедем, но… – Грета подошла совсем близко, стараясь заглянуть ему в глаза. – Но почему мы сейчас не можем пойти вместе? Почему я не могу остаться с тобою?

Он только усмехнулся.

– Сделай то, о чем я прошу. Мы увидимся через час-два. Подожди немного.

Маргарита отвернулась.

– Я все время жду. Я хочу быть с тобою, и ты говоришь – нельзя, подожди. Если бы ты позволив мне пойти с тобой и Рудольфом тогда, то не случился бы с Эльзой этот ужас.

Он уже сделал несколько шагов, но остановился.

Упрек Греты рванул по живому, хотя он подумал, что в ней говорит банальная ревность.

– Чего же ты хочешь? – спросил он, не глядя на нее. – Продолжать любоваться на остолопа, над которым и так все потешаются?

– Никто над тобой не потешается! Но если это так, почему ты с ними, а не со мной?

Роберт молчал. Он мог бы ответить, что он не с ними, а попросту один, но это было бы еще обидней.

– Я не знаю, что этот костоправ станет со мною делать, – ответил он первое, что пришло в голову. – Зачем ты хочешь на это смотреть?

– А если бы мне было больно, плохо, ты не захотел бы быть рядом?

– Это совсем другое дела.

– Конечно, другое, потому что ты едва ли смог бы мне помочь. А я смогу. Я умею. Я этому училась. Если бы я была с тобой, тебе никто не был бы нужен.

Она все стояла отвернувшись; он видел лишь край пунцовой щеки и подрагивающий уголок губ, и почувствовал, как по телу прошла горячая волна. Боль резко отпустила, и он сумел, протянув руку, обнять ее.

– Грета, мы будем вместе, если ты этого по-прежнему хочешь. Но я совсем не желаю видеть тебя ни сиделкой, ни сестрой милосердия. Ни теперь, ни впредь.

Он ушел гораздо бодрее, чем явился сюда, а Маргарита опять уселась в кресло и посмотрела на часы. О чем тут думать два часа? Да она все сообразила, пока он еще говорил. Глупейший расчет на чужой сомнительный опыт. И вообще, странно это все. Поль Элюар – тонкий поэт, а тот испанец – неизвестно кто. Ну, допустим, он даже гений… А что если Вальтер гениален, а Адольф всего лишь амбициозный политикан? Ах, извините, я забыла, что для вас гениальность фюрера – аксиома…

Маргарита злилась и понимала это. Но она не знала, что ей делать с собой. Все время с их первой встречи в Берлине она испытывала одно все усиливающееся желание – видеть Роберта, быть с ним рядом, но Маргарите и в голову не пришло бы, что она сделалась одной из жертв его мужского обаяния, тоже своего рода гениальности, дающейся одному из великого множества мужчин. Она не могла представить себя жертвой ни при каких обстоятельствах.

Впрочем, меньше всего она казалась жертвой Роберту, угрожая сделаться повелительницей. Роберт чувствовал, как его затягивает, околдовывает эта девушка, и он совершает глупость за глупостью. Временами он начинал слышать жизнь как прежде, полифонично, а не так, как в последние годы: подчиняя все одной теме.

«Костоправ», хирург одной из венских клиник, отлично ему помог, что-то растянув и вправив в позвоночнике; однако до утра велел лежать, что Роберта совсем не устраивало. Ничего не откладывать на потом давно сделалось его принципом. Несколько дней назад Елена и Эжен были в Берлине – одни, без «гения» – и еще не знали, куда направятся. Вена оказалась чистой случайностью, так что супруги Грендель в любой момент могли уехать куда-нибудь еще. Его самого могли завалить делами по горло. Наконец, Вальтер Гейм способен был натворить что угодно, отыскать Ангелику и попытаться скрыться с ней.