Текст книги "Плачь, Маргарита"

Автор книги: Елена Съянова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– В каком смысле «кое-что»? Компромат?

– Я знаю, кто ему заплатит, если он решится на восстание.

Рудольф присвистнул.

– Вот так заявление! И кто же? Лей улыбнулся.

– «Дженерал электрик». Точнее, один из владельцев компании по имени Герман Бюшер, который связан с ним напрямую. У меня есть доказательства, что осенью они заключили сделку и Штеннес получил первый гонорар. У меня есть также подозрения, что второй он получит весной.

– И ты молчал!

– Повторяю, меня никто не спрашивал.

– Ты же видел, что творилось осенью. Адольф сорвал голос, агитируя по пивным…

– Да? – Лей приподнялся на локте. – А тебе известно, что я каждый день отвечаю на вопросы о собственном здоровье и уже раз двадцать пересказал подробности покушения, и не кому-нибудь, а Штрассеру Кепплеру, Дарре, Эс-серу Амману! Откуда мне знать, что у вас там за игры! Может, пока я честно тружусь в богом забытом Кельне, вы там все, теплой компанией, вместе с Ремом…

– Роберт, прекрати! Это уж черт знает что такое! – рассердился Гесс.

Лей снова улегся и уставился в потолок.

– Во всяком случае, я теперь точно знаю, что такое могло быть, – добавил он, – а тогда, осенью… Ну, если откровенно, я же все-таки не Гиммлер, чтоб копать под своих. Противно.

Гесс, стоявший у окна, повернулся к нему спиной. Роберт подумал, что он сейчас может просто уйти. Он понимал, что расслабился и наговорил лишнего.

– Жалеешь, что сказал мне о Бюшере? – вдруг спросил Гесс.

– Всю информацию я сегодня же передам Гиммлеру, если ты считаешь, что Штеннес зашел слишком далеко.

– Вот это дело! – повернулся Рудольф. – А насчет богом забытого Кельна – поищи-ка себе лучше преемника. Чего ты усмехаешься?

Фюрер ведь еще не ведает о твоих планах. Он собирается поручить тебе орготдел.

Лей медленно сел на постели. О решении Гитлера реорганизовать партийный аппарат в три основных отдела ходили слухи: все втайне гадали, кто составит будущий триумвират, – и почти единодушно сходились на Гессе, непревзойденном пропагандисте Геббельсе и Штрассере. Это казалось логичней всего – Штрассер являлся официальным заместителем фюрера. Если Гитлер решил немного потеснить его, разделив партийную епархию, то это еще можно было понять, но сказанное Гессом перечеркивало эту логику вождя, поскольку места для Штрассера в высшем руководстве НСДАП теперь попросту не оставалось.

Лей молча глядел на Гесса, ожидая объяснений.

– Так мы едем обедать или нет? – невозмутимо спросил Рудольф.

– Да, едем, – машинально произнес Лей. Гесс помолчал немного.

– Знаешь, Роберт, по поводу Штрассера я уже прошел через муки совести, – вздохнул он, снова отворачиваясь. – Хотя мне до сих пор еще не по себе. Да, он создавал партию. Да, он имеет право разделить с Адольфом власть. Но разделить значит потерять. Да, он хороший человек, честный, мужественный. Но этих качеств вождю не требуется. Из них двоих мы все, кого ты называешь «теплой компанией», выбрали Адольфа. Впрочем, что я говорю банальности? Ты сам этот выбор сделал еще в двадцать пятом. Или ты хочешь возразить, что выбирал не между людьми, а между идеями? Мы все с этого начинали, но теперь… Что ты молчишь? Или тебя все это вообще уже не волнует? Если так, я должен знать.

Лей досадливо поморщился.

– Ты верно сказал: разделить значит потерять. Штрассер уйдет и уведет с собой половину. Это раскол.

– У нас еще есть время этого не допустить. Но фюрер должен твердо знать, на кого он может рассчитывать.

– Он сказал тебе, что я заменю Штрассера? – не удержался Лей от прямого, может быть, слишком прямого вопроса. Но Гесс не выказал и тени смущения.

– Именно так! Еще он сказал, что со временем у тебя будет своя епархия, так же, как у Геринга и Геббельса. Возможно – но это лишь мое предположение, – это будут профсоюзы.

Краем глаза он видел, что Роберт снова лег и вытянулся, видимо, стараясь предельно расслабиться. Рудольф сказал, что подождет его в кабинете, и вышел, прикрыв дверь.

Нет, он не жалел, что разом вывалил всю информацию на еще не вполне оправившегося Лея. В конце концов, ему и самому решение далось непросто. Но он принял его… А, собственно, когда он его принял? И был ли вообще такой момент, когда он сказал себе – с Адольфом до конца? Видимо, последние полгода он мучился и болел оттого, что росло и зрело в нем это аllter ego и, окончательно пожрав его первое «я», распрямилось теперь во весь рост. Рудольф невольно поморщился от подобных ассоциаций. Тем не менее если он справился с собой, и Роберт здорово помог ему в этом, велев держать свою совесть в кулаке, то почему бы Роберту сейчас не справиться с собою? Пусть все не сделается в один миг, пусть растянется на месяцы, как было с ним самим, но если Роберт останется, если скажет себе – с фюрером до конца! – то надежнее и крепче опоры Адольфу не найти.

Он ждал Роберта недолго; тот быстро принял ванну и оделся. Выглядел он, как обычно, когда собирался провести время в дамском обществе, – безукоризненно.

– Не знаю, что ты там пишешь в анкетах по поводу своего арийского происхождения, но по природе ты чистейший галл, – пошутил Рудольф. – Я тебе открою один секрет. В тот славный период, когда мы все носили подпольные клички и фюрер звался Вольфом, а твой покорный слуга – Египтянином, тебя мы между собой называли Француз.

– Мегci beaucoup, – кивнул Лей. – Если это не оскорбление, конечно.

После обеда общество не сумело разъехаться парами, как поначалу предполагалось. Гесс еще за столом, заглянув в записную книжку, вспомнил, что у Гитлера назначено сегодня выступление в Промышленном клубе, куда его незадолго до франкфуртских событий пригласил член правления Дойчебанка Йозеф Герман Абс. Два дня назад он об этом приглашении напомнил. Адольф к выступлению был готов – речь, написанная Гессом, крепко засела в голове. Подобное приглашение было честью для любого политика, и Гесс, считавший себя виновным в непростительной забывчивости, невольно с одобрением подумал о Бормане, которого все еще держали в некотором отдалении: «Вот кто ничего не забывает».

У Лея, как у Гесса и Геринга, тоже имелось приглашение Абса, однако у него снова разболелась голова, и он честно признался, что сегодня едва ли сумеет быть адекватным ситуации. Гитлер и Гесс уехали, а Роберт отправился с дамами в Салон, где быть адекватным ситуации представлялось ему еще менее вероятным. Но он поехал.

В Салоне уже несколько дней выставлялись молодые художники, и от Эльзы он знал, что там висят четыре картины, на которые Ангелика не может не полюбоваться, – картины Вальтера Гейма. Роберт очень удивился бы, если рядом с картинами не маячил бы и сам автор. Скорее всего, Гейм дежурил на своем посту каждый день в ожидании визита Ангелики и вот дождался наконец.

– Я здесь нужен в качестве прикрытия? – мрачно спросил Роберт у Эльзы, еще издали узрев знакомую шевелюру реалиста.

– И мы с Гретой тоже, – ласково улыбнулась она. – Но почему бы нам не посмотреть картины? Говорят, на этот раз много интересного.

– Воображаю, что сделал бы со мною твой муж, если б узнал, какую роль я сыграл и продолжаю играть в этой истории, – сказал Лей, наблюдая, как Маргарита сопровождает стремящуюся к заветной цели Ангелику.

Эльза не отвечала. Семимесячная беременность совсем ее не портила, живот был небольшой и высокий. Ее положение выдавал скорее характерный покрой платья – свободные складки, идущие от широкой кокетки, и особая мягкость в облике, невольно притягивавшая к ней многие взоры.

– Сейчас мы дойдем с тобой до «шедевров», и ты сядешь, – продолжал Лей, поддерживая ее под локоть. – Музеи и выставки – самое коварное место для беременных. Моя жена родила нашего первенца семимесячным чуть не на ступенях Лувра.

Эльза действительно начала чувствовать неприятную тяжесть в ногах, хотя привыкла подолгу гулять, не испытывая усталости.

Вальтер Гейм оказался последовательным реалистом. Среди буйства сюрреалистов, дадаистов и футуристов два его пейзажа и портреты выглядели как старые добрые друзья, к которым непременно возвращаешься, разочаровавшись в новых. Публика, в основном молодая, на его картины глядела с удовольствием; многие стояли рядом подолгу, видимо, давая отдых глазам и нервам, но молча. Возле картин Вальтера не возникало споров, что художника не могло не огорчать.

Эльза и Роберт приблизились к картинам, когда Маргарита разглядывала один из пейзажей, а Вальтер и Ангелика стояли рядом, видя лишь друг друга.

Элегантный Вальтер в строгом черном костюме выглядел старше, серьезнее. Он не пожал протянутую руку Эльзы, а, нагнувшись, поцеловал ее и вежливо поклонился Лею, глядевшему не него искоса и без всякого удовольствия. Роберт подвинул поближе кресло, усадил Эльзу и спросил, адресуясь в пространство вокруг себя:

– Ну, есть что-нибудь оригинальное или все то же, что и везде?

– А что везде? – не удержался художник. – Кажется, у вас в Кельне выставлялся Карл Хофер? Здесь есть две его работы. Есть Дике. В соседнем зале. Он назвал картину «Меланхолия». Есть также Макс Бекман, Кольвиц…

– Кольвиц? Неужели? – удивилась Эльза.

– Неугомонная старушка, – усмехнулся Лей. – А Рудольфа Шлихтера вы здесь не видели? Я имею в виду его самого.

– Слава богу, вы хотя бы кого-то приемлете! Да, Шлихтер здесь. Он ведь один из организаторов этого салона и двух предыдущих. Обычно он задерживается допоздна, – вежливо, скрывая язвительность, отвечал Вальтер.

– Рудольф – пример того, как от всевозможных метафизических натюрмортов и откровенного цинизма переходят к не менее откровенным социальным темам, – обратился Лей к дамам, проигнорировав Гейма. – Но, на мой взгляд, интересен он другим. При всем терзавшем его прежде стремлении к гротеску, он и тогда умел сохранить благородную манеру письма и на редкость свежий мазок. От его картин у меня никогда не возникало ощущения, вот, к примеру, как от этой, – он прошел немного вдоль стены и заглянул за одно из полотен, – словно кто-то нарочно сунул сюда кусок тухлятины. Смотришь и чувствуешь запах. Или вон та… – Он указал пальцем на противоположную стену. – После третьей бутылки я бы тоже что-нибудь подобное нарисовал.

Лей говорил громко скорее по привычке, чем желая привлечь внимание. Помимо мощного голоса он обладал умением вкладывать в звучащие фразы чрезвычайно сильные волевые импульсы, подобно тому как это делали Геббельс и сам Гитлер. Одним словом, он был оратор от Бога, привыкший, чтобы его слушали. И его уже слушали. Он это заметил и, оборвав себя, снова повернулся к Гейму.

– Вы сказали, что Шлихтер задерживается допоздна. Где его найти?

– Вероятней всего, в зале для журналистов. Там работает оценочная комиссия.

– Благодарю вас, р кивнул Лей. – Я попробую отыскать его и привести сюда. Мы с ним давно знакомы. Думаю, он нам уделит четверть часа.

Отыскивая Рудольфа Шлихтера, известного живописца и графика, Лей преследовал две цели – сделать приятное Маргарите, изголодавшейся по живому общению с интересными соотечественниками, а заодно чужими руками, с помощью присущей Шлихтеру язвительности и академического высокомерия поставить на место этого щенка Гейма.

После первых восклицаний и вопросов о здоровье он прямо вывел мэтра на желаемый предмет.

– Видишь тех трех дам, Рудольф? В одну из них влюблен мой друг, а она по молодости увлекалась вот тем воинствующим реалистом. Его имя Гейм.

– А ты, как всегда, в цветнике, Роберт, – улыбнулся Шлихтер. – Которая же твоя?

– Моя жена в Кельне, Рудольф, ты это знаешь. Так как насчет реалиста?

– Вальтер Гейм? Медленно раскачивается парень, много лишнего делает, но, думаю, далеко пойдет.

– Так вот, чтобы он побыстрее раскачался, ты ему и объясни по-отечески, что творец должен быть бос, наг и холост. Только тогда он имеет шанс.

– К сожалению, это именно так, – вздохнул Шлихтер. – Сколько ему? Двадцать пять? Если сейчас женится, да еще на красивой…

Шлихтер быстро разобрался, на какой из трех красавиц жаждет жениться Вальтер Гейм, – это было чересчур очевидно. Как и то, ради чего Лей попросил его присоединиться к их компании: молоденькая, прелестная фройлейн Гесс с ее золотистым загаром и неподдельным интересом ко всему совершенно восхитила художника. Таких искренних, трезвых и глубоких суждений он давно уже не слышал от девушек ее возраста и круга. Сразу чувствовалось, что она не варилась годами в богемных котлах Мюнхена или Парижа, теряя индивидуальность, интуицию, вкус…

Пока все беседовали, рассевшись вокруг отдыхающей Эльзы, Лей вышел на улицу покурить в надежде немного успокоить ломоту в висках, а когда вернулся, обнаружил, что их уютное общество обросло по меньшей мере двумя десятками ценителей прекрасного, привлеченных присутствием знаменитости и красивых женщин, разительно отличающихся от остальных посетительниц выставки.

Роберт не собирался вмешиваться в разговор, да он почти и не слушал, довольный живым интересом на лице Греты и ревнивым беспокойством в глазах Ангелики – так ему показалось, во всяком случае. Только когда речь зашла об «Арлекине» Пикассо, он тихонько сказал выбравшейся к нему из тесного кружка Маргарите:

– Вот кого я не советовал бы разбирать. Пикассо гениален. Его нужно учиться понимать. Вы помните, как сидит, как смотрит тот недописанный Арлекин? Нет, это не шут, это молодой Бонапарт, прозревший свое будущее.

Определенно, Роберт Лей не умел говорить тихо. Последние фразы услышали все, а Шлихтер щелкнул пальцами:

– К сожалению, он идет к сюру семимильными шагами!

– Он вообще движется энергично, – заметил кто-то из художников. – В отличие от нас.

– Во Франции легче дышать, – подхватил другой.

– Это не оправдание, друзья мои, – возразил Шлихтер. – Мы все живем в хаотическом мире. Мы вдыхаем его, а он дышит на нас. Но Пикассо честен. Если ему страшно, он говорит: боюсь. Если ему непонятно, он признается и в этом; если же он сомневается в наличии идеала, то делится сомнениями в форме, достойной творца. Он не знаменосец сюра, а его…

– Соучастник, – тихо встащил Лей.

– Но он раскается, – засмеялся Шлихтер. – Он гуманист.

– Уже кается, – снова не удержался Роберт, – в литографической мастерской.

Теперь улыбнулись многие. Рисунки, офорты и литографии Пабло Пикассо, населенные непревзойденного изящества мифологическими персонажами и образами классической литературы, были хорошо известны в среде академической молодежи Германии.

– Сколько же можно ходить за гармонией в античность! – произнес, отчего-то хмурясь, Вальтер Гейм. – И чем их хаос лучше нашего?

Все молчали, видимо, ожидая ответа мэтра или стоящего позади Лея, который привык реагировать моментально:

– Тем, что их хаосом правил Зевс, то есть относительный авторитет, а нашим – деньги и амбиции.

– Какая разница? – живо обернулись к нему сразу несколько человек. – Все равно хаос остается хаосом.

– Я сказал: относительный, но авторитет, – то есть они были на верном пути.

– Вы хотите сказать… – обернулись уже почти все.

Роберт увидел, как Рудольф Шлихтер задорно подмигнул ему, что видимо, значило: «А ну-ка, старина Бобби, покажи молодняку хватку профессионального софиста!»

Они были знакомы со времени учебы в Боннском университете, еще до мировой войны, и все годы, сколько Рудольф знал Роберта, тот если уж открывал рот, так всем остальным предстояло его закрыть крепко и надолго. Шлихтер в свое время очень удивился, узнав, что Лей вступил в партию, лидером которой оказался еще более говорливый малый, поскольку, как он не раз убеждался, переговорить Роберта, как и перепить, было практически немыслимо.

– Я хочу сказать, что человек должен признавать авторитет. Ни раса, ни кровь сами по себе не создают общности. Общность без авторитета немыслима. Авторитет абсолютен, подобно силе кулоновского взаимодействия, удерживающей электроны на орбите атомного ядра. И никто не задается вопросом о правах и правоте этой силы. Так никто не должен усомниться и в правах и правоте авторитета. Авторитет всегда прав. Он гармония. Он идеал.

Пауза.

– А если ваше поколение этого не примет, то будет дышать хаосом, как отравой, еще много лет. Поглядите вокруг себя! Эта выставка напоминает магазин, в котором почти все продукты испорчены. Десяток свежих – всего лишь случайность, исключение. Загляните в себя! Ваше сознание просрочено. Жизнь опередила его на сто лет! Но немецкие художники не должны позволять и дальше отравлять себя хаосом демократии! – продолжал Лей, по привычке слушая себя со стороны. – Они должны шагнуть в настоящее, обеими ногами стать на родную немецкую почву, ощутить в своих жилах пульсацию горячей чистой крови! Только так и только тогда они сумеют открыто и честно поделиться с миром своею верой в идеал – в форме, достойной творца!

Стоп. Роберт приказал себе остановиться. Он прекрасно владел собою, чего нельзя было сказать о большинстве слушателей, полупарализованных коротким волевым пассажем, который он излил на них с бесцеремонностью профессионального софиста. Никто ничего не говорил. Все выглядели несколько пришибленно.

Лей, обведя общество насмешливым взглядом, достал сигареты и снова отправился покурить. С ним вышел и Шлихтер.

– Ты, Роберт, совершенно не меняешься, – заметил он. – Когда ваша партия придет к власти, а она придет – это уже ясно всем, – ты, по-моему, с трибуны станешь слезать, извини, только по нужде.

– Черт меня дернул! – досадовал Лей. – Это ты виноват! Развел антимонии! Хаос, идеал! Задел мою чувствительную душу.

– А насчет просроченных продуктов как тебя понимать? Ты же выставки не видел.

– Сейчас поглядим. Пожалуйста, Рудольф, потерпи еще наше присутствие. Займись девочками и реалистом. А мы немного погуляем с фрау Гесс. Потом, может быть, встретимся еще на пару минут.

Вернувшись в зал, Лей взял под руку Эльзу и вывел ее из сделавшегося шумным общества, которое и не думало расходиться. Молодежь бурно дискутировала и смолкала лишь при появлении Лея, на которого смотрели – кто насмешливо, кто с восхищением, кто как будто ожидая следующего пассажа.

Но Роберт довольно быстро увел Эльзу в соседний зал, оставив и Маргариту. Он рассудил, что ей должно быть интересно в этой среде.

– Роберт, я все время думаю о ситуации, в которую мы попали, – сказала Эльза, когда они в очередной раз присели отдохнуть. – Мы ведем себя нечестно по отношению к Адольфу и сами понимаем это. Но дальше так продолжаться не должно.

– Кажется, поначалу ты не так отнеслась… – начал Лей.

– Я отнеслась спокойно, потому что еще не знала, насколько это всерьез. Я имею в виду чувство Ангелики.

– И ты думаешь, это всерьез?

– Я вижу. Она влюблена. А Вальтер Гейм достоин глубокого чувства.

Роберт фыркнул.

– Достоин чувства! Можно подумать, чтобы вызвать чувство, нужны достоинства!

– Он умен и талантлив. Он будет все сильнее ее притягивать. Ему есть чем.

– Что же ты предлагаешь? – поморщился Лей.

– Во-первых, все рассказать Руди. Он как никто знает Адольфа, чувствует его.

– Слишком поздно. Если я расскажу все, он мне уже не простит.

– Он лучше, чем ты о нем думаешь. Но… Хочешь, это сделаю я?

– Боже упаси! Это будет еще хуже!

– Роберт, я подумала… Я могла бы сама поговорить с Адольфом. Тогда удалось бы многое скрыть.

– Спасибо, Эльза. Ты настоящий друг. – Лей даже встал и поклонился ей. – Но придется еще подождать.

– Чего?

– Пока я не деградирую настолько, чтобы спрятаться за спину беременной женщины.

– Боже мой, при чем здесь ты? Почему непременно нужно подставлять себя под удар, как с тем кабаном? Это всего лишь судьба.

– Универсальное оправдание! Но это не судьба, а я повез тогда девочек в театр. Это я позволил нашему реалисту поговорить с ней. Это я, узнав обо всем, ничего не предпринял. Это, наконец, я сегодня здесь, подобно отряду прикрытия…

– Роберт, у тебя не было выбора!

– Выбор всегда есть.

– У тебя рука горячая. – Она встала. – Во всяком случае, твоей вины в случившемся нет, и в каком бы перманентном психозе мой муж ни пребывал по отношению к Адольфу, он не слепой. Пойдем. Нужно возвращаться.

Лей пошел за ней, не поднимая глаз. Эльза впервые высказалась так убийственно прямо, и он невольно поразился ее выдержке в течение многих… уже очень многих лет.

Они возвратились в первый зал, где молодежь продолжала горячо спорить вокруг Шлихтера и Гейма, который после ухода Лея принялся энергично высказываться. Шлихтеру Вальтер Гейм откровенно нравился; однако мэтр выполнил просьбу Лея и произнес тираду о «фатальном одиночестве творца», многих задевшую за живое.

Неприятно взволновала она и Вальтера. Провожая Ангелику до машины, он по-своему истолковал ее задумчивость и, остановившись, обнял за плечи, заглянул в милые, невероятного цвета глаза. Они стояли у всех на виду, но эти все были ему безразличны.

– О чем ты сейчас думаешь? Скажи мне.

– Я думаю, какие вы все умные, а я… Мне стыдно за себя. Я так мало знаю. Я так много должна… – Она не договорила и быстро погладила его по щеке. – Ты не разлюбишь меня?

– Я не разлюблю тебя и после смерти. Зачем он это сказал? Он никогда не любил громких фраз и не верил в них, но сейчас ему казалось: он говорит правду.

Она села в машину. Вальтер шагнул в сторону, наткнувшись на пасмурный взгляд Лея. В этом взгляде уже не было блеска стали, скорее – сероватая скука предрассветного неба и грусть долгого ожиданья.

«Он лучше, чем ты о нем думаешь», – сказала Эльза. С другой стороны, этот «перманентный психоз»… Что делать и на каких весах взвешивать потери прошлые и те, что предстоят? Роберту казалось, что, сидя в кресле в гостиной Гессов, он рассуждает вполне здраво; он рад был вот так посидеть немного в одиночестве и поразмышлять. Он был абсолютно уверен в себе и, как ему казалось, ясно видел себя со стороны. В действительности, провожая дам, он вошел вслед за ними в гостиную, присел на минутку в кресло, не раздеваясь, и в то же мгновение провалился в беспамятство. Температура у него была запредельная. Эльза позвонила Брандту, тот приехал и велел не прикасаться к Роберту.

– Пока жар не уменьшится, его нельзя трогать. Так мне подсказывает интуиция.

Вернувшемуся из Промышленного клуба Гессу он признался, что с подобным состоянием сталкивается впервые.

– С ним уже было так на моей памяти дважды, – сказал Рудольф. – Первый раз наш деревенский лекарь лечил его льдом и холодными простынями. После второго раза он основательно напился, и это больше не повторялось до сегодняшнего дня.

– Что ж, понятно, – кивнул Брандт. – Выраженная психопатия. Слишком непредсказуемо. Я бы не взялся сейчас вмешиваться. Организм сильный. Сердце здоровое. Пока подождем.

Прошло около часа; на лбу и висках Роберта появились капли пота, и он начал что-то бормотать. Сначала никто не вслушивался. Но вскоре сидящая рядом с ним Маргарита испуганно поглядела на брата.

– Руди, он… с тобой говорит.

– Бредит, – поморщился расстроенный Рудольф. – Может быть, уже можно перенести в постель? – обратился он к Брандту. – Или хотя бы раздеть?

Но тут не только он – все ясно услышали произнесенную Леем вполне отчетливо фразу:

– Они виделись каждый день в парке у дома, и я об этом знал.

Гели, находившаяся в гостиной, тихо ахнула. Эльза сделала непроизвольное движение к Роберту, но Брандт удержал ее руку.

– Нет, нет, фрау Гесс, его нельзя сейчас трогать.

А Рудольф медленно обвел взглядом женские лица: на всех трех было беспокойство, переходящее в страх.

– Нет, я не шпионил за ними, – почти спокойно продолжал Лей. – Я просто все время слышал, что происходит. Я не мог и не хотел мешать. Да, не хотел. Я не оправдываюсь. Но ты должен знать. У этой девочки сердце… Оно любит так, как любит. Прости меня, Руди.

– Что это? О ком он говорит? – Гесс повернулся к жене. – Объясни мне, пожалуйста.

Гели опрометью выскочила из комнаты.

– О ней? – Рудольф снова повернулся к Лею. – Та-ак… Продолжай, Роберт. Это интересно.

Но Роберт молчал. На его пылающем от жара лице появилась слабая улыбка. Гесс отшатнулся.

– Что это такое? Карл, объясните мне!

– Галлюцинация. Он видит вас и говорит с вами.

– О чем? О чем он говорит?

– Видимо, о том, что его мучает в действительности. Психопатия, загнанная внутрь. У него слишком сильная воля. Хотя, повторяю, я подобного еще не наблюдал.

– Карл, вы не думаете, что лучше было бы привести Роберта в чувство? – тихо спросила Эльза.

Брандт покачал головой.

– Ни в коем случае. Нельзя вмешиваться наугад. Это мое твердое убеждение. Организм со многим справляется сам. Этому нельзя мешать.

Вред может быть непоправим, впрочем, я не психиатр. Можно пригласить специалиста.

– Я думал – чем это они похожи, – снова заговорил Лей. – Очень просто. Оба талантливы. Оба могут прожить и друг без друга, и без нас всех. Наверное, это несправедливо, но они хотят быть вместе. От одного таланта, как от одного корня, могут питаться многие… Два таланта едва ли уживутся в гармонии… Но разве можно ей это объяснить? Разве можешь ты объяснить Грете, что я мизинца ее не стою? Слова… вообще игрушки для бездарностей! – Он медленно утер ладонью мокрый лоб. – Мы сейчас одни, и я скажу тебе что думаю. Она должна была полюбить именно такого, как Гейм, такого, кто начинал как Адольф, но сумел остаться собой…

– Что? Ты… – Гесс отдернул руки, едва не схватив Лея за воротник куртки, которая все еще оставалась на нем. – Карл, неужели нельзя прекратить этот… спектакль!

– Пойдем, Грета. – Эльза встала. – Так будет лучше. Пойдем.

Маргарита тоже встала, медленно, как во сне; она шла к двери, не отрывая взгляда от лица Роберта. За дверями, прижавшись к стене, стояла Ангелика. Эльза обняла ее.

– Гели, не бойся ничего. Мы с тобою. Видишь, нас здесь трое. Три женщины вместе – это сила.

– Что с ним? – прошептала Ангелика.

– Это моя вина. Роберт пережил слишком тяжелое потрясение из-за того самоубийства. Потом едва не лишился детей. Он все время чувствует себя виноватым, – продолжала Эльза, глядя в глаза Маргариты. – Он просто измучился. Нескончаемая цепь вин: Полетт, Елена, жена, Гели и Вальтер, Адольф, наконец, ты… Но Врандт прав – есть вещи, с которыми человек должен справиться сам.

– Эльза, я хочу быть с ним! Я нужна ему. Я не позволю Рудольфу…

– Чего? – Гесс стоял на пороге гостиной, меря сестру холодным взглядом. – Ты уже позволила себе столько, что едва ли вправе чего-то не позволять другим. А ты… – Он шагнул к Эльзе. – Ты знала все? Ты была с ними в сговоре! Ты позволяла им лгать Адольфу и лгала сама? Ты… поздравила его с помолвкой. Эльза! Я не могу в это поверить.

– Оставим объяснения до того момента, когда Роберту сделается лучше, – мягко попросила она.

– Значит, все правда? Тебе просто нечего мне ответить!

– Пока я все сказала.

Гесс презрительно усмехнулся.

– Что ж, ступайте к нему. Пусть исповедуется дальше, а мне хватило. Ступайте же! Но знайте – вы, все трое, – если это вы заморочили его настолько, что вынудили так подло лгать, то можете поздравить друг друга – там лежит жертва вашей пошлой бабьей логики, по которой ложь оправдывается во имя… чего бы там ни было. Пусть даже самой высокой любви! О, Роберт – благодарный пациент этой клиники под названием…

– Руди, достаточно! – Эльза сделала к нему шаг. – Прошу тебя.

– Ая все не мог понять, что за чушь он нес однажды! Якобы нечего и каяться тем, кто грешил во имя любви. Чему удивляться? Когда так много путаешься с бабами, сам превращаешься в…

– Рудольф!

Он еще раз смерил жену и сестру ледяным взглядом и вышел прочь. Ангелику он как будто не заметил, и это было для нее больнее самых резких и грубых слов.

Впрочем, неизвестно, кому было больнее в тот странный февральский вечер, может быть, именно ему – мужу, брату, другу, – и если друг в нем все еще исходил негодованием, то муж и брат уже винили себя… Он вспоминал свои тирады и морщился от отвращения. Он продолжал возмущаться поведением Роберта, но в то же время напряженно, с тревожным чувством прислушивался к тому, что происходило в доме. Он ходил по спальне в надежде, что Эльза вот-вот вернется, но ее все не было, и он продолжал ходить, потом садился к столу в кабинете, листал книги, курил и снова прислушивался.

Роберт со всеми его перепадами настроения, убийственным цинизмом, беспощадной искренностью и сердечной болью был бесконечно дорог ему. Дорог так же, как Рем, это чудовище во плоти. Как Пуци.

«А ведь я их уже потерял, – говорил себе Рудольф. – Но разве я хотел этого? Разве не сопротивлялся? Разве был выбор? Я просто оставался с Адольфом, всегда с Адольфом – только и всего». Он вздрогнул от звука приближающихся торопливых шагов.

В спальню быстро вошла Эльза, чтобы взять несколько полотенец.

– Как он? – глухо спросил Рудольф.

– Неважно. Головная боль, судороги… – Она собралась выйти, но он удержал ее.

– Не лучше ли мне заменить тебя?

– Нет, не лучше.

Он хотел отобрать у нее полотенца, но она отстранилась. Он повернул ее к себе.

– Посмотри на меня.

– И все-таки не нужно тебе к нему.

– Он все еще говорит?

– Он больше ничего не говорит. Ты обидел сестру.

– Если я ее обидел, то извинюсь. Кстати, ей тоже нечего там делать.

– Руди, оставь нас. Роберту слишком плохо. Ему нужна Грета. И я.

Она вышла. Рудольф отправился в столовую, открыл буфет, нашел среди бутылок «смирновскую» водку и налил себе стакан до краев. Выпив, он лег в постель, потом встал, чтобы написать для секретаря записку из нескольких пунктов, но успел записать лишь один – просьбу к рейхсфюреру Гиммлеру приехать завтра к трем часам. Затем буквы начали расплываться, строчки перекосились, и секретарь едва ли разобрал бы второй пункт, не говоря уж о третьем.

На следующий день с утра на Мюнхен обрушился снегопад, какого здесь давно не видали. Снег был мокрый, тяжелый и валил не переставая. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, занимавшийся делами в своем кабинете на втором этаже Коричневого Дома, поглядывал в окно, думая о том, как ему добраться до Принцрегентштрассе. Едва ли к трем часам дороги сумеют расчистить и появится хоть какая-то видимость, значит, придется идти пешком; правда, здесь недалеко – минут десять…

Гиммлер знал, что Гитлер, живший в том же доме, еще никуда не выходил и, скорей всего, появится у Гесса во время их встречи. Интуиция всегда подсказывала Генриху, по какому именно делу желает выслушать его фюрер, и на этот раз он тоже был почти уверен, что речь пойдет об усилившемся к концу зимы брожении в рядах СА. Недавние визиты к Гессу и Геббельсу Штеннеса и Дельюге косвенно на это указывали. Однако пребывание в доме Гесса Роберта Лея (об этом Гиммлер тоже знал) наводило на мысль, что дело может коснуться и других тем.

Гиммлер уже переговорил с Керстеном, с которым после Франкфурта очень сдружился, и тот сообщил, что у Лея, по-видимому, очередной нервный срыв, и на этот раз состояние еще более тяжелое.