Текст книги "Плачь, Маргарита"

Автор книги: Елена Съянова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Уедем вместе! Мы попробуем! – взмолился он. – Я не стану тебя удерживать, если ты сама…

– Это не имеет смысла. Я не люблю тебя.

– А с ним бы ты уехала! – закричал он, бросаясь к ней в бессильном неистовстве. – С ним бы ты простила себя! И ему бы все простила! Все! Даже то, что здесь, в этом доме его невеста, и он лгал тебе, лгал, встречался с ней ночами и смеялся, смеялся над твоими надеждами!

Воистину, он умел наносить удары не только врагам партии.

– Маргарита? – одними губами спросила Хелен. – Она?

До этой минуты он еще надеялся, несмотря на прямоту ее слов. Но это был конец. Бездна отчаянья разверзлась в глазах Йозефа, и ослепшая от боли Елена увидела в них собственное отраженье. Ее последний взгляд уходил в себя – с бедным Полем она уже простилась.

После десятка встреч и выступлений фюрер возвратился в особняк Кренца, и Лей сообщил ему, что звонил Гессу в Рейхольдсгрюн с просьбой прибыть во Франкфурт.

– По моему личному делу, – уточнил он.

Гитлер только угрюмо кивнул – франкфуртская аудитория его утомила. Наверное, он за последние годы слишком избаловался, имея более восприимчивых или подготовленных гауляйтерами слушателей.

– Вы не говорили с Геббельсом? – уточнил он у Лея.

– Я не говорил с ним, поскольку больше нет предмета разговора. Против опровержения он не возражает, а я требовал именно этого.

– Хорошо. – Гитлер кивнул. – Надеюсь, вы сегодня не делали попыток подняться? После вчерашнего приступа это было бы крайне легкомысленно. Вот что мы сделаем: мы выпьем у вас чаю. Не возражаете?

За поздним чаем в комнате Лея фюрер наконец смог отдохнуть в обществе близких ему людей. Их было пятеро. Все кроме Пуци, уехавшего проводить на вокзал жену.

Гитлер, любитель сладкого, расхваливал огромные сливочные пирожные, на которые Лей и Гиммлер смотрели с ужасом; Штрайхер прямо заявил, что он не ест сладкого. Геббельс же ел все подряд, но с таким видом, будто брился.

Гитлер и Штрайхер делились впечатлениями о франкфуртских митингах. Фюрер ворчал, но Штрайхер был доволен:

– Я им сказал, что, голосуя за любую партию кроме НСДАП, они голосуют за жидов, у которых руки в крови. Сегодня это прозвучало! – Он подмигнул Лею. – Сегодня я был на коне!

Гитлер не поддержал тему. Он явно был недоволен собой.

– Слишком много студентов. Эти шарфы на шеях, кривые улыбочки… По десятку на толпу, но мне хватило. Ненавижу этот скепсис на молодых лицах! Взрослый сначала выслушает, потом ухмыльнется, если нашел чему. Эти же ухмыляются сразу. Я думаю, они и спят с оскалом на лицах.

– Мы все прошли через скепсис, – заметил Штрайхер.

– Мы все прошли через скепсис развала, – резко возразил Лей. – Им же предлагается продуктивная идея! Нужно пытаться осмыслить ее, а потом уж кривить рот. У них чересчур много сил. Нужно перераспределить эту лишнюю энергию волевыми методами, – продолжал он с несколько удивившей всех жесткостью. – Есть и другие методы. Доктор Керстен в этом отношении может быть нам полезен.

– Керстен? Да, он мне понравился, – кивнул Гитлер, которому было приятно слушать Лея. «Этот из-за бабы кукситься не станет», – подумал он. Адольф с удовольствием выразил бы Лею свою мужскую солидарность и уважение, но рядом сидел кислый Геббельс, с чувствами которого приходилось считаться.

С отъездом Хелен Йозеф несколько успокоился или омертвел, вид его удивлял неопределенностью.

– Вы ведь тоже, кажется, с ним беседовали, Генрих? – обратился фюрер к Гиммлеру.

– Не только беседовал. Доктор Керстен показал мне девять упражнений, помогающих снять нервное напряженье, – ответил тот.

– Перераспределить, – поправил Лей.

– Да, именно! Не могу привыкнуть к этому термину, – чуть смутился Гиммлер.

– Как вы думаете, мог бы Керстен перевести свои медицинские методы в социальную область? – снова повернулся фюрер к Лею. – Или вы именно это и имели в виду, говоря, что Керстен может быть нам полезен?

– Я имел в виду, к сожалению, только медицину, – улыбнулся Лей. – Но если бы удалось сделать то, о чем вы говорите, мы получили бы гибкую систему социальных мероприятий, которую можно было бы приспосабливать под данное состояние общества… Нет, не так! Под стоящую перед ним цель!

– Возьметесь объяснить это Керстену? – спросил Гитлер.

– Не знаю, получится ли у меня… Я больше практик, – заметил Лей, – а здесь требуется воображенье. Может быть, ты, Йозеф? – внезапно повернулся он к Геббельсу.

Тот ответил недоумевающим взглядом. Он внимательно вслушивался в разговор, но мало что понимал.

– Сначала тебе, конечно, придется с ним пообщаться на медицинском уровне, – продолжал Роберт, – но это даже забавно. Он вам показывал способы релаксации, Генрих?

– Да, – снова чуть смутился Гиммлер.

– Для этого вам пришлось встать на четвереньки и сделать упор на руки, – уточнил Лей. – Не очень эстетично, конечно, если глядеть со стороны, но зато позвоночник отдыхает.

– Ты предлагаешь все общество поставить на четвереньки? – неожиданно заинтересовался Геббельс.

– Почему бы и нет? Наше общество должно вернуться к первозданному состоянью с его развитыми инстинктами и честной борьбой за выживание. Этих, с шарфами на шеях, – в первую очередь! Их нужно подольше удерживать на четырех лапах, чтобы мозг отдохнул!

Гитлер, усмехнувшись, взял еще пирожное. Роберт ему сегодня определенно нравился. Трезвый, с холодной головой, Лей явно не нуждался сейчас ни в Керстене, ни в каком-либо из лучших врачей мира – он излечивал себя сам.

– В самом деле, займитесь этим, Йозеф, – поддержал фюрер. – Не помешает позаимствовать и опыт дуче, хотя у итальянцев всегда все как-то расплывчато, не в полную мощь. Больше галдят и руками машут. А вместо работы одна сплошная… релаксация. Но и вы, господин гауляйтер, впредь не бросайтесь на Геббельса с кулаками, когда он предложит вам очередной тридцатидневный график мероприятий по методу Гесса-Керстена.

Все улыбнулись. Геббельс тоже.

– Кстати, они еще не знакомы? – продолжал Гитлер. – Наш Руди большой любитель подобных вещей. Я их познакомлю в ближайшие дни.

Штрайхер открыл было рот, чтобы спросить, очевидно, о приезде Гесса, но понял, что фюрер намекнул вполне ясно.

– Я завтра возвращаюсь в Нюрнберг. Если здесь проблемы решены, – сказал он и мельком взглянул на Гитлера, который спокойно кивнул.

– Однако нам пора. – Фюрер отодвинул чашку – Пойду поблагодарю хозяйку и спать! Спокойной ночи, мой дорогой. Отдыхайте. – Он с чувством пожал руку Лею.

Вслед за ним попрощались Штрайхер и Гиммлер. Геббельс тоже поднялся было, но Гитлер взглядом пришпилил его к креслу Геббельс сел, но затем снова поднялся. Он последним приблизился к двери, но порога не переступил.

Удаляясь от спальни Лея, Гитлер не был уверен, задержится Геббельс, Скажет необходимое – или молча уйдет. Геббельс был горд и своенравен. Приказы Адольфа он обычно выполнял, но не без заметной внутренней борьбы.

Физическая усталость, душевное опустошение и уверенность в том, что по крайней мере в данный момент никто не сжимает в объятиях горячее тело Хелен, так действовали на Йозефа, что он, как под анестезией, не испытывал ничего – ни горечи, ни раздраженья. У него мелькнула мысль, что не он один жертва этой драмы и Роберту тоже тяжело. И он вернулся, вернее, сделал два шага назад от двери.

– Послушай, я все-таки хотел тебе сказать, – начал он, не глядя на Лея. – Я ведь не знал, что у вас все было так серьезно… Если б я знал о ребенке, то, клянусь…

– Я сам о нем не знал до вчерашнего вечера, – отвечал Лей. – Так что даже не уверен, чего здесь больше – чьей-либо вины или стечения обстоятельств. А тебя мне вообще меньше всего стоило бы упрекать. Ты выполнял свой партийный долг… методами, которые мы себе дозволили. Так что не будем портить друг другу нервы. Спокойной ночи, Йозеф.

Геббельс, еще постояв, подошел к кровати и неуверенно протянул руку. Лей крепко, уверенно ее пожал.

Звонок Роберта в Рейхольдсгрюн накануне вечером был для Рудольфа неожиданным и неприятным, поскольку напрямую ассоциировался с положением сестры. Конечно, во Франкфурте могло произойти и что-то иное, что потребовало бы его присутствия…

Гесс отправился в путь в сомнениях. Эльзу он попросил пока побыть у родителей и всех обещал держать в курсе дел: мать со времени бегства Маргариты, хотя и звонила ей по несколько раз в день, очень волновалась; отец тоже переживал, но держался спокойнее.

Рудольф, приехав уже к вечеру к Кренцам, переговорил с хозяином и хозяйкой, а затем сразу прошел в правое крыло дома повидать сестру. Там у девушек было три больших комнаты, две спальни и гостиная; но они устроились в одной и замечательно друг с другом ладили – это было видно сразу.

Обе выглядели немного печальными. Грета при этом явно пыталась скрыть нервное возбуждение, Ангелика же выглядела тихой, пришибленной. Фрау Кренц казалась расстроенной, а сам адвокат имитировал крайнюю занятость, видимо, чтобы не отвечать на вопросы, хотя задавать их Гесс вовсе не собирался.

От сомнений его неожиданно отвлек Ганфштенгль, вернувшийся раньше остальных и узнавший от Кренцев о приезде Гесса.

– Ну что? – спросил он хмурого Рудольфа.

– Это я хотел бы спросить: ну что? – огрызнулся тот.

– Тебе как – в двух словах или подробно?

– Сначала в двух.

– Моя Кармен устроила тут корриду, а в итоге пала неповинная лошадь.

– Теперь подробнее, пожалуйста.

– Елена приревновала Роберта к француженке и подвигла Йозефа на статейки о заговоре с участием этой дамы. Дама возьми и покончи с собой. Что ты так смотришь? Есть ли склока? Нет. Все со всеми премило разговаривают. Хочешь спросить, что сделал Роберт? Если что и сделал, то я об этом не ведаю. А в остальном у нас все замечательно. Фон Шлейхер ускорил снятие запрета для членов партии на все военные должности. Муниципальные выборы мы, вполне очевидно, выиграли. Касса трещит от пожертвований. Дом пропах цветами. Роберт не пьет. Елена уехала. Одним словом, все хорошо, прекрасная маркиза!

– Эта дама – Полина Дарнье? – спросил Рудольф.

– Да, Монтре по мужу.

– Как он это перенес?

– Муж?

– Роберт!

– Ну, это ты у него спроси. Он был у нее вчера. Когда вышел из машины, мы с Кренцем едва успели его подхватить. Белый, глаза неподвижные – в гроб краше кладут. А сегодня ничего вроде. Снова на боевом посту.

– Ты так говоришь, как будто… – не удержался Гесс.

– Я говорю, что вижу, Руди. Ты знаешь, как я к нему отношусь. Но что мои чувства? Лишний груз.

– Почему она покончила с собой? Может быть, были другие причины?

– Не знаю! Публикации появились утром, а около полудня она выстрелила себе в голову. Возможно, были обстоятельства, и Роберт знает о них, но я его не спрашивал. Ты поаккуратней с ним… Он, как бы это сказать, по-моему, очень близок к срыву. Хотя и изображает старого бойца.

– Глупо и жестоко! – воскликнул Рудольф, ударяя кулаком по подлокотнику. – Во что мы все превратимся через несколько лет!

Неожиданно вошла Маргарита. Поздоровавшись с Ганфштенглем, посмотрела на брата. Рудольф поднялся. Пуци тоже встал и, кивнув им, ушел.

– Ты успокоилась? – раздраженно спросил Рудольф.

– Проводи меня, пожалуйста, – сдержанно попросила она.

Они возвратились тем же путем. Из спальни выглянула и тотчас скрылась Ангелика. Рудольфа несколько удивило, что Гели была в шубке.

– Что ты будешь делать вечером? – спросил он сестру.

– Мы погуляем в парке, а потом поужинаем у фрау Кренц. Она очень добра.

– Хорошо, – кивнул он. – Я к тебе еще зайду, попозже.

Когда он вышел, Гели выглянула снова.

– Мы идем? – робко спросила она.

– Да. Я только оденусь.

Грета надела шубку и искала перчатки. Гели нашла их и подала ей.

Они сбежали по лестнице и вышли на заснеженное крыльцо. Сумерки сделались фиолетовыми; ударил морозец, и скрип снега под ногами охранников перестал быть слышен – эта часть парка была окружена глухим забором, и девушки желали гулять здесь одни, без соглядатаев. Их желание уважили.

Два дня назад, когда они, тоже в сумерках, забрели сюда впервые, Ангелика внезапно увидела, что между кустами и забором крадется человек и, вытянув шею, как будто их разглядывает. Гели тотчас нащупала свой браунинг, с которым теперь не расставалась, и окликнула задумчивую Грету, указав на незнакомца. Обе были не робкого десятка и даже не подумали позвать охрану, а спокойно дожидались, когда незнакомец приблизится. Но через несколько секунд они все же едва не вскрикнули, потому что узнали ею. Это был Вальтер. Вальтер Гейм, тот самый художник, с которым они случайно познакомились в театре.

Гели почему-то так обрадовалась, что сама подбежала к нему, точно они были знакомы уже много лет. И он, просияв, бросился к ней, увязнув в снегу и не веря своему счастью.

– Как же вы нас нашли?

Он нашел ее, потому что хотел найти, хотел так страстно, что нашел бы, если даже пришлось бы для этого перевернуть весь мир!

Ему с самого начала сопутствовала удача. Точно по наитию явившись на один из шумных митингов, где выступал Геббельс, Вальтер Гейм узнал двоих из тех парней «в костюмчиках», что показались ему подозрительными в переполненном студентами фойе. Понять остальное не составило труда. Он шел по следу, как опытная ищейка, и, увидав особняк адвоката Кренца, сказал себе – здесь. Потом были тайные засады, ночные бдения, штурм трехметрового забора, ловкость, терпение и надежда на чудо, которое в результате и произошло.

Сегодня Вальтер уже ждал Ангелику в условленном месте, в том же глухом уголке парка. Маргарита всегда сопровождала подругу, чтобы не вызвать подозрений, а после их встречи гуляла одна, в сторонке, стараясь им не мешать. Эти свидания длились недолго – полчаса. Гели смертельно боялась, что Вальтера увидит кто-нибудь и доложит дяде. Она теперь часто просыпалась по ночам от ужаса, что Борман расскажет о них с Вальтером Адольфу, но потом вспоминала, что Бормана во Франкфурте нет. Вальтер тоже испытывал страх. Не за себя, конечно. Когда он видел Гели, он был так счастлив, что забывал обо всем, но в остальное время ему постоянно чудилось что-то тяжелое, нехорошее, что, может быть, уже совершается с нею в стенах, окруженных трехметровым забором и цепью рослых парней с лицами манекенов.

Вальтер сначала догадывался, а теперь точно знал, к какому кругу принадлежит Ангелика. Роберта Лея, бывшего тогда с нею в театре, он узнал по фотографиям в газетах; узнал Геббельса и других, когда наблюдал из засады.

Сегодня Гели с грустью сказала ему, что они, должно быть, скоро уедут из Франкфурта, и он решился задать прямой вопрос, хотя три коротенькие встречи едва ли давали ему право рассчитывать на ее искренность.

Вальтер Гейм был человеком по натуре решительным: товарищи по ремеслу даже дали ему прозвище Штурм. Поняв, как сильно и бесповоротно он влюбился, Вальтер не растерялся и не утратил своих бойцовских качеств. Он понимал, что за эту девушку ему определенно предстоит сразиться с морем бед, и потому он должен хотя бы знать ее имя.

…Она шла рядом, ведя палочкой по изломанной поверхности каменного забора, покрытого инеем, и стараясь разглядеть оставляемую линию. Он отобрал эту палочку и кончиками пальцев, онемевших от холода, прикоснулся к ее плечу, чтобы повернуть к себе.

– Гели, раз ты уезжаешь, я должен знать куда, как тебя найти, как сделать так, чтоб мы виделись. Я без этого не могу.

Я тоже, – шепнула она. Он закрыл глаза на мгновенье, сдерживая свой порыв и боясь спугнуть чудо.

– Гели, я люблю тебя! Я люблю тебя так, что ты ничего и никого не должна бояться! Скажи мне, кто твои отец, мать, братья, друзья. Я должен все знать о тебе.

– Мой отец умер. Мама в Дрездене с моей сестрой. А брат живет в Вене.

– С кем же ты здесь?

– С дядей.

– Это он был с вами в театре?

– Нет, это был его друг.

– Кто твой дядя? Как его зовут?

– Он советник юстиции, председатель партии национал-социалистов.

– Гитлер?

– Да.

– Понятно.

Нечто подобное Вальтер и предполагал. Перебирая имена знаменитых нацистов, он сильнее всего морщился от Геббельса, меньше всего – от Лея, втайне надеясь, что Гели может оказаться именно его родственницей, по возрасту, скорей всего, младшей сестрой. Гитлер на этой шкале был где-то посередине. Вальтер пару раз слышал его выступления в Берлине и нашел их эффектными, хотя пустыми по существу. Он вообще всегда поражался тому, что столько немцев поддерживает эту драчливую партию, идеи которой его совсем не прельщали – ему лично не хотелось бить ни евреев, ни славян, ни вообще кого бы то ни было. Придя к власти, эти люди обещают очень скоро превратить Германию из культурной страны в агрессивного пса, грызущегося с соседскими кобелями за гнилую кость или дохлую крысу. Почему? Зачем? Столкнувшись с реальностью НСДАП поближе, он увидел, как все здесь четко организовано, какова дисциплина и субординация, а также секретность, чтобы не сказать – таинственность. «Нешуточные ребята», – вынужденно признался он себе. Однако единственный из нацистов, с кем художнику выпало напрямую побеседовать, Роберт Лей, ему понравился, поскольку в нем не было и тени того, что Гейм не выносил в людях – фальши. Вальтер никак не мог совместить немного утомленного (возможно, собственным скепсисом), но дружелюбного и симпатичного человека с газетным образом руководителя Рейнского отделения НСДАП, антисемита, болтуна и жесткого практика. Что же до самого вождя…

«Если нужно, познакомлюсь и с ним!» – спокойно сказал себе Вальтер и крепче стиснул озябшими пальцами податливые пальчики милой девушки, внезапно и властно ворвавшейся в его мир.

Чувство Ангелики разгоралось вне зависимости от всего, что происходило вокруг. Она думала о Вальтере с той ночи постоянно, неотступно и с удивлением ловила себя на том, что от этих мыслей голова идет кругом. Она сделалась рассеянна, часто пропускала обращенные к ней вопросы, и фрау Кренц не раз справлялась о ее самочувствии. С дядей они, к счастью, почти не виделись. Он все эти дни отсутствовал допоздна, и в спальне у него хватало сил лишь на то, чтобы раздеться. Себе она не могла объяснить того, что происходит с ней, но в письмах к Эльзе проступала задумчивость и необычная отстраненность от ежедневного быта.

Когда Вальтер Гейм внезапно возник перед нею из-за заснеженного куста, все тени вдруг обрели плоть, и полутона заиграли сочными красками. Ей захотелось танцевать, прыгать, хохотать и петь. Она ощутила себя равной Маргарите с ее восхитительной страстью к Роберту, Эльзе с ее преданной любовью к Рудольфу – и всем тем настоящим, прекрасным женщинам, о которых она узнавала теперь из великих книг. И это ощущение дал ей он, Вальтер!

– Почему мы должны встречаться тайком? Что твоя мама может иметь против меня? – принялся он допытываться, чувствуя ее податливость.

– Мама? Ничего. – А твой дядя? Ему не понравится то, что я художник?

– Он сам художник Он до войны писал пейзажи и портреты и так же, как ты, рисовал открытки и что-то еще для рекламы.

– Серьезно? – поразился Вальтер. – Надо же!

– Не спрашивай меня больше ни о чем, – попросила она. – Сейчас не спрашивай.

– Ты, может быть, думаешь, что я еврей? Мне, собственно говоря, всегда было наплевать на свою национальность, но теперь я даже рад, что и этого препятствия не существует. Я немец, протестант.

– Я и не думала, что ты еврей. Я не о том думала… Вальтер, пожалуйста, обещай мне, что все останется как есть. Еще некоторое время.

– Лазать через забор? Вздрагивать от скрипа снега? Опасаться неизвестно чего? Ну хорошо, хорошо, – кивал он, утопая в ее глазах, – я обещаю тебе.

В тот вечер она впервые поцеловала его, и если бы он мог изобразить это прикосновение, то написал бы лиловую, искрящуюся бесконечность.

– Как ты думаешь, сколько мы еще здесь пробудем? – спросила она Грету, когда обе, уже раздевшись, грелись у камина.

Маргарита покачала головой. Она бы тоже хотела это знать. Она чувствовала, что приезд Рудольфа должен ускорить что-то, и это что-то должно стать решающим не только для нее.

– Давай сразу и напрямую, – предложил Роберт, когда Гесс только показался на пороге. – Я просил тебя приехать, потому что нельзя продолжать мучить Грету, ваших родителей, тебя, наконец.

– Разве это я всех мучаю? – сдержанно спросил Рудольф.

– Справедливо, конечно, но я о другом, – смутился Роберт. – Я хотел тебе сказать, что я в первый же день просил ее руки, и она дала согласие. И если ничего не изменилось…

– Я думаю, изменилось, – резко оборвал его Гесс.

– Я знаю, кем я выгляжу в твоих глазах! – кивнул Роберт. – Но я не собираюсь оправдываться. Я только хотел сказать – чтобы это не было для тебя ударом грома среди ясного неба, ни для тебя, ни для ваших родителей, – как только я получу развод, мы с Гретой уедем. И, видимо, далеко.

– В отпуск? – не понял Рудольф.

– Нет. Не в отпуск. В «Фарбен» я не вернусь, конечно, но у меня еще остались друзья во Франции, в Штатах… Мы уедем туда.

– И долго ты думал, прежде чем сказать такое? – холодно улыбнулся Гесс.

– Да, Руди, долго, – спокойно ответил Роберт.

– Ты что же, решил бросить наше дело, партию, фюрера? Но… почему? – Рудольф глядел на него, борясь с волнами недоуменья и бешенства. Лей выдержал этот взгляд.

– Ты хочешь длинного объясненья? Не лучше ли все принять так, как есть?

– Не лучше! Или ты думаешь, что счастье сестры равноценно для меня потере друга?

– Тогда ты эгоист.

– Я эгоист! Потому что уверен: она не будет счастлива, если ты потеряешь себя!

– Как ты любишь произносить фразы, – поморщился Лей. – Помнишь наш предыдущий разговор? Так вот, честолюбия у меня с тех пор не убавилось, а профессионализма не прибавилось, и все-таки я надеюсь, что смогу работать. Но, – он несколько раз глубоко вздохнул, стараясь справиться с сердцебиеньем, – но дело не во мне.

В чем же?

– Руди, я объясню, если ты требуешь, дай только дух перевести!

Гесс отвернулся к окну. То, что он сейчас услышал, было чудовищно – ведь Лей намеревался не переменить «форму служения» фюреру, а просто уйти.

Ему хотелось схватить Роберта и хорошенько встряхнуть его. Но тот и так дышал, как после быстрого бега, а Гесс знал от Пуци, какие номера выкидывают с Робертом его нервы в последние дни. Рудольф взял себя в руки.

– Давай оба успокоимся, – предложил он. – Главное уже сказано, остальное подождет. Сядь и постарайся расслабиться. Может быть, тебе лекарство принять?

– В меня эту дрянь и так вливают по часам. Они скажут, когда нужно. А знаешь, отчего это со мной?

– Догадываюсь, – невесело усмехнулся Рудольф. – Все-таки переменим тему. Или мне совсем уйти?

– Если ты уйдешь, будет только хуже. Тебе Борман не жаловался на меня?

– Борман? Он никогда ни на кого не жалуется. А что случилось?

– Это из-за меня фюрер его выгнал.

– Выгнал? Мне он сказал, что фюрер просто разрешил ему возвратиться, поскольку он закончил здесь все дела. Работает он в самом деле очень быстро, и я поверил.

– Ладно, я тебе покаюсь, – сказал Лей, – а покаяние есть оправдание. Так что оправдаюсь, пока кто-нибудь не рассказал тебе эту историю в собственной интерпретации. Мне в тот вечер так выпить хотелось, что я зашел в первое попавшееся казино. Выпил стакан или два, ну, для меня это, сам знаешь, все равно что пробку понюхать. А тут прицепилась какая-то бабенка… я перед этим пару суток не спал. Поехали мы с ней в гостиницу… А утром вламывается в номер твой Борман и застает такую картину: бабенка моя – в одной комнате, я – в другой, трезвый, на диване, одетый, даже ремень не расстегнут. Так он, наглец, еще и разбудил меня.

– И ты, позора не стерпев, рапорт об отставке фюреру на стол?

Оба засмеялись. Гесс догадался, что Борман выполнял приказ, а когда у Лея сдали нервы, попросту прикрыл того, кто этот приказ отдал, судя по бормановской уверенности – самого фюрера. За что тот и остался благодарен ему.

– Значит, тебе тоже не нравится Борман? – спросил он.

– Если мне нравишься ты, то как может нравиться твой антипод!

«От кого-то я это уже слышал», – поразился Рудольф.

– Чему ты удивляешься? – продолжал Роберт. – Он появился за твоей спиной с надписью на лбу «анти-Гесс».

Они снова засмеялись. Лей дышал ровнее; он как будто успокоился. Но и Рудольф, как ни был сейчас раздражен, все-таки уже достаточно владел собою.

– Роберт, я предлагаю отложить объяснение. Ты сам скажешь, когда будешь к нему готов. Я только об одном должен спросить – это очень волнует маму. То, что Грета любит тебя, – это очевидно, но ты… Черт подери! Ты, конечно, вправе послать меня и еще сорок тысяч братьев с их вопросами подальше, но…

– Одно тебе скажу: единственная женщина, за которую я чувствовал себя ответственным, была моя жена. Теперь – Грета. На всех остальных мне всегда было попросту плевать. Признаюсь честно. Что еще сказать? Грета – сложный человек Очень добрая. Она прелесть! Чем больше я узнаю ее, тем проще кажется забыть обо всем. Все куда-то отступает, теряет смысл, хотя я стараюсь…

– Я понял тебя, – нетерпеливо кивнул Гесс. – С одной стороны, ты меня успокоил, но с другой… Все-таки чувства не должны мешать делу. Я тоже люблю Эльзу, но…

Без стука вошел Гитлер.

– А в этом доме когда-нибудь ужинают? – спросил Гесс.

– Обычно через полчаса после нашего возвращения стол бывает накрыт, – сказал Гитлер. – Вообще, я думаю – довольно нам злоупотреблять любезностью хозяев. За завтрашний день следует закончить все дела и ехать в Мюнхен. Вам, Роберт, конечно, нужно остаться и как следует отдохнуть. – Он поглядел на часы. – Без четверти девять… Может быть, позвать к ужину наших дам?

– Я схожу за ними, – кивнул Рудольф. – Тебе врачи позволят спуститься в столовую? – спросил он Лея.

– А я попрошу хозяйку, чтобы она их тоже пригласила, – улыбнулся тот.

– Отличная мысль! – воскликнул Гитлер. – Хорошо бы позвонить и Керстену. Кажется, они с Гиммлером почти не расстаются. Это для тебя сюрприз, Руди. Феликс Керстен – воплощение многого из того, о чем ты мне говорил.

Ужинали большой компанией. Отсутствовал только Геббельс – из-за головной боли. Зато впервые в этот достаточно узкий круг был приглашен и таким образом введен Рейнхард Гейдрих, помощник Гиммлера, которого тот намеревался использовать с максимальной отдачей вследствие его интеллекта и исключительной дисциплинированности.

Меломан, узколицый, высоколобый, с не то слегка косящими, не то всегда несколько скошенными в сторону глазами, он вполне оправдывал данное ему Еленой Ганфштенгль и весьма лестное в ее устах определение – хищник-аристократ. Гитлер в разговоре задал вопрос о баварских полицейских, за которыми Гейдрих по поручению Гиммлера «присматривал», и тот вместо ожидаемого краткого резюме выдал такие проработанные портреты их пороков и слабостей, что все невольно заслушались. Гейдрих сумел удивить компанию. А это было немало.

– У вас, видимо, свои методы? – поинтересовался у него Гесс. – То, что вы рассказали об этом Ритберге, трудно выудить за пятнадцать минут, а ведь именно столько вы с ним общались.

– Я провел с ним двенадцать с половиной минут, без единого слова с обеих сторон, – ответил Гейдрих, – но узнал гораздо больше, чем рассказал.

– Постойте, это любопытно! – воскликнул Гитлер. – Двенадцать минут, без единого слова! Господа, вот ребус, который нам предлагается разгадать. Ваши варианты? Начнем с вас, Генрих.

– Дело в том, что я несколько больше присутствующих осведомлен о методе коллеги, – смутился Гиммлер. – Я вне игры.

– Тогда ты, Эрнст.

– А что он у вас делал, пока вы с ним таким образом «общались»? – спросил Пуци.

– Ничего. Просто сидел у стола, один.

– А что делали вы?

– Я был в соседней комнате.

– Ну, может быть, вы пустили к нему собаку или в комнате стоял аквариум и вы наблюдали, как он реагирует на рыб?

Гитлер вопросительно посмотрел на Гейдриха. Тот улыбнулся неопределенно.

– Этот метод я еще не опробовал. Благодарю.

– А ты что скажешь, Рудольф? – повернулся фюрер к Гессу.

– Что это за двенадцать с половиной минут – вот в чем вопрос! – отвечал Гесс. – Может быть, вы провели с ним сеанс гипноза, после или в течение которого он все выложил?

– Ни в течение, ни после этих двенадцати с половиной минут он не произнес ни слова. И я не владею гипнозом, к сожалению. Но ваша догадка почти верна.

– «Почти» не считается! – улыбнулся Гесс. Фюрер посмотрел на Лея, который меньше других прислушивался к разговору, так как сидел между Маргаритой и Ангеликой и иногда что-то им комментировал так, что обе улыбались. Гитлер повернулся к адвокату.

– А вы, герр Кренц? Тот задумался.

– За двенадцать с половиной минут определить слабости человека можно только если он заговорит. Другого способа я не знаю. Увы!

Гитлер снова посмотрел на Лея. Он уже был не рад, что затеял эту игру: ведь после Роберта блеснуть аналитическими способностями предстояло ему. Присутствующие с любопытством ожидали версии фюрера.

– А что требуется? – рассеянно спросил Лей.

– Твоя версия, – напомнил Пуци. Роберт пожал плечами.

– Может быть, это больше по медицинской части? – он посмотрел в сторону Феликса Керстена и еще двух присутствующих за столом врачей.

Керстен вежливо улыбнулся.

– Я также вне игры и также в силу осведомленности. Однако могу вам подсказать, – обратился он к Лею, – что ребус должны разгадать именно вы…

– Я? – Лей снова пожал плечами. – Что бы я сделал за двенадцать с половиной минут, желая узнать слабости человека? Совершенно не представляю. И что понимать под человеческими слабостями у полицейских? – повернулся он к Гейдриху, сидевшему через трех человек от него. – Излишнюю впечатлительность, слабую выдержку и замедленную реакцию?

– Именно так! – кивнул Гейдрих.

– И все это выявить за двенадцать с половиной минут, без единого слова, причем способом, который именно я обязан разгадать?

– В отношении последнего пункта я не имею информации… – начал Гейдрих.

Гитлер внезапно бросил вилку.

– Господа, ребус разгадан! Лично мне все ясно. Вот только время… – Он с досадой щелкнул пальцами. – Точного ответа дать не смогу, поскольку в этих вещах не силен. Но вы нам его дадите, Роберт.

Лей обвел всех взглядом, говорившим: «Не понимаю, чего вы от меня хотите!» Однако, увидев напряженный взгляд Маргариты и сердитый, на дядю, – Ангелики, он слегка поморщился.

– Возможно, Лист, рапсодия номер два. Написанная, однако, не для подобных случаев.

У Гитлера пропала улыбка. Близкие ему люди хорошо знали этот мгновенный переход от благодушной веселости к всплеску тяжелого внутреннего раздраженья, который могло вызвать что угодно: неосторожное слово, чей-то смех, слишком прямой взгляд… Гитлер ясно давал понять, что Лей сказал бестактность.

– Так вы поставили пластинку в соседней комнате и наблюдали за реакцией полицейского? – воскликнул Гесс. – И что же? Впрочем, понятно! – Он весело посмотрел на Адольфа, лицо которого сохраняло ледяное выраженье.