Текст книги "Тайна старой квартиры (СИ)"

Автор книги: Елена Добрынина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Глава одиннадцатая Билеты в театр

Глава одиннадцатая Билеты в театр

После ночного вторжения квартира ещё несколько дней жила в странном возбуждении. Теперь никто уже не смеялся и не отмахивался от ночных шагов и шорохов в коридоре. Даже Анна Петровна, прежде любившая говорить, что жильцы сами себя пугают, стала по вечерам дважды проверять замок на двери своей комнаты и всё чаще крестилась украдкой, думая, что никто этого не замечает.

Марфа Степановна почти перестала выходить на кухню.

Павел ходил мрачный и злой, дёргался от каждого неожиданного звука и всё чаще курил во дворе, нервно поглядывая на окна квартиры.

Алексей же чувствовал другое, и это был не страх, а скорее ощущение, что приближается что-то неотвратимо важное.

Тайна старого кабинета постепенно переставала быть абстрактной легендой. Теперь она обрела форму, шаги, силуэт в тёмном пальто и следы от ножа на деревянной панели письменного стола. Кто-то был готов рисковать ради того, что скрывалось внутри. И именно это тревожило молодого человека сильнее всего.

Вечером, вернувшись из редакции, Алексей застал Лидию на кухне. Она стояла у окна в тёмно-синем платье с тонким светлым воротником и медленно размешивала ложечкой чай, задумчиво глядя во двор. Она, кажется, даже не заметила, как он появился на кухне, стояла уставившись в окно, будто единственное, что ее интересовало – это дождь за отсыревшей рамой. И только, когда Алексей подошел совсем близко, чтобы достать из своего шкафчика кружку и заварку, она слегка вздрогнула.

– Испугал? – спросил он.

– Нет… просто задумалась.

Сегодня она выглядела особенно усталой. Под глазами залегли тени, а обычно артистичное живое лицо показалось Воронову непривычно бледным. И всё же, даже сейчас в ее задумчивом выражении лица оставалось что-то очень ленинградское – театральное, возвышенно прекрасное, словно эта девушка, хоть и жила в темной, пропахшей кислой капустой коммуналке, но принадлежала совсем другой среде – освещённой сцене, музыке, огням городских витрин и шуму трамваев на Невском.

Алексей вдруг подумал, как странно, нелепо даже, она смотрится здесь – среди облупленных стен, вечных скандалов из-за керосина и графика уборки общей кухни.

– Вы ведь теперь тоже меня подозреваете? – неожиданно спросила Лидия, не отрывая взгляда от мутных стекол.

Он нахмурился.

– Почему вы так решили?

Она грустно усмехнулась.

– После смерти Нины все друг друга подозревают.

На кухне повисла короткая тишина. Кажется, Лидия единственная, кто за все эти дни произнес слово «смерть» вслух.

Где-то на улице, по другую сторону от дома с грохотом прошёл трамвай, но несмотря на то, что окна кухни выходили в двор-колодец, И Алексей, и Лидия почувствовали вибрацию и шум. Все это было так привычно, что не вызывало даже реакции.

Где-то в глубине квартиры Павел сердито хлопнул дверью.

– У вас действительно есть поклонник? – спросил, решившись, Алексей.

Лидия отвела взгляд и криво усмехнулась.

– Это допрос?

– Нет.

– Тогда зачем спрашиваете?

Она вдруг быстро повернула голову и впервые за разговор посмотрела ему прямо в глаза. В этот момент Алексей понял: она действительно чего-то боится. Ее поведение на полутемной кухне не напоминало кокетство или игру. Она действительно боялась.

– Потому что Нина могла погибнуть из-за человека, которого видела, – тихо сказал он.

Лидия медленно отпустила чайную ложечку в чашку, оставив ее в покое.

– Вы хороший человек, Алексей, – произнесла она неожиданно мягко. – Но вам лучше не лезть в это дело.

– К сожалению, уже поздно.

Она грустно улыбнулась, а потом порывисто подошла к своему буфету, открыла ящик и достала два билета – плотных, кремовых, с золотистой рамкой по краям.

– Тогда хотя бы перестаньте сидеть вечерами в своей комнате, как старый библиотекарь. В этих стенах и свихнуться можно. – сказала она. – Приходите лучше завтра на спектакль.

Алексей растерялся. Он думал, речь пойдет о преступнике, шастающем ночью по коммуналке, о страхе, который он успел заметить в глазах этой далеко не юной женщины, и потому даже запнулся, увидев картонные прямоугольники пригласительных

– Вы меня приглашаете?

– Не вас лично. – Лидия закатила глаза. – Просто… приходите.

Она протянула билеты и Воронов осторожно их взял.

– Это комедия. Очень глупая, но публика любит.

– А почему два?

Теперь Лидия улыбнулась уже по-настоящему.

– Потому что в театр не ходят в одиночку.

От билетов пахло духами и пудрой, совсем не так, как от их коммунальной квартиры.

– Спасибо, – сказал Алексей все еще растерянно.

– Не благодарите заранее. Возможно, после первого акта вы сбежите.

Она засмеялась тихо и впервые за последние дни стала похожа на ту Лидию, которой, наверное, привыкли восхищаться зрители.

Глава двенадцатая Поклонник с тяжелым взгялдом

Глава двенадцатая Поклонник с тяжелым взгялдом

На следующий день Ленинград с самого утра жил какой-то влажной весенней суетой. Может, Алексею только так казалось, но трамваи гремели по мокрым рельсам, силясь рассказать, что зиме-то конец, и весело разбрызгивали серую воду в лужах. У кооперативных магазинов за дефицитными товарами выстраивались разноцветные очереди. Газетчики кричали про новые аресты валютчиков. А по Невскому проспекту жеманно прогуливались женщины в коротких пальто и маленьких шляпках, пахнущие дешёвыми французскими духами и табаком.

Город постепенно оживал после страшных лет революции и гражданской войны, жадно тянулся к свету, музыке, театрам и кафе. НЭП принёс с собой странное смешение бедности и почти вызывающей жажды красивой жизни: рядом с рабочими в потёртых суконных шинелях можно было увидеть аккуратно одетых нэпманов в заграничных ботинках, женщин с ярко накрашенными губами и студентов, спорящих в дешёвых столовых о Маяковском и джазе. Театры, эстрадные ревю и лёгкие комедии пользовались огромной популярностью у публики, уставшей от разрухи и лозунгов. Алексей шел на работу в редакцию и думал о том, что и он сегодня прикоснётся к этой чужой по сути богемной жизни, и все это даже слегка пугало его, таким далеким себя считал от всего этого журналист Воронов.

* * *

К вечеру редакция постепенно опустела.

Иван Аграфенов, по обыкновению появился возле стола Алексея неожиданно и легко, словно материализовавшись из табачного дыма и шума типографии.

– Ну? – спросил он, заметив аккуратно лежащие на краю стола билеты. – Неужели товарищ Воронов всё-таки решил вести культурную жизнь?

Алексей усмехнулся.

– Лидия дала.

– А-а… вот оно что.

Иван тут же выхватил один билет и внимательно его рассмотрел.

– Театр. Прекрасно. Осталось только понять, кто согласится терпеть ваш мрачный вид весь вечер.

– Очень смешно.

– Или вы ещё никого не пригласили?

Алексей промолчал, неопределенно пожав плечами.

Иван театрально закатил глаза.

– Господи, Воронов, вам двадцать три года, а ведёте себя так, будто вас уже списали в архив.

– Мне не с кем идти. Разве что пригласить одного невероятно наглого товарища?

Аграфенов хохотнул:

– Э, нет! Так дело не пойдет! У вас в квартире живёт девушка, которая смотрит на вас так, словно вы – последняя надежда всего Ленинграда.

– Не преувеличивай. – отмахнулся Алексей, краснея против воли.

– Пригласите Лизу, и немедленно, говорю вам!

Алексей нахмурился.

– Она откажется.

– Вот и проверим.

– Ты сейчас говоришь, как сваха.

– А вы – как человек, который боится женщин больше, чем ночных преступников.

Алексей невольно рассмеялся. Сравнение получилось удивительно точным.

Иван довольно усмехнулся:

– Ну наконец-то! Значит, не всё потеряно.

Позднее, уже возвращаясь домой по влажному от обыкновенной влажной мороси по мерцающему вечерними огнями Ленинграду, Алексей всё-таки поймал себя на странном волнении. И связано оно было не с походом в театр. Воронов тревожился из-за Лизы, а именно, о том, как она отреагирует на приглашение.

Когда же он предложил ей пойти вместе, девушка растерялась так искренне, что Алексей едва не пожалел о своих словах. А потом Лиза согласилась – тихо, почти шёпотом пролепетав «Да», и весь остаток вечера до выхода двигалась в квартире как-то особенно осторожно и смущённо.

Теперь, глядя на неё в свете уличных фонарей, Алексей вдруг понял, что впервые видит Лизу не просто соседкой по коммуналке. На ней было тёмное платье с аккуратно перешитым воротником и старое, но очень бережно хранимое пальто. Волосы она уложила иначе, чем обычно. А еще от неё едва заметно пахло дешёвым цветочным мылом. Но от этого почему-то становилось странно тепло на душе.

Театр встретил случайных приглашенных шумом голосов, запахом всевозможных духов, мокрых меховых пальто и табачным дымом, который висел в фойе столь плотным облаком, что Лиза закашлялась.

В фойе толпились люди. Кого здесь только не было: и рабочие, напяливших по случаю выхода в «свет» новые, сшитые по одному лекалу, пиджаки, и девушки с модными короткими стрижками, и мужчины в заграничных галстуках, и шумные компании нищих студентов, и полные нэпманы с золотыми портсигарами, вытащенными напоказ. Вся эта публика громко говорила громко, смеялась, спорила о спектаклях и последних газетных скандалах. После серой коммунальной квартиры всё это казалось Алексею совсем другим миром. Он был живым и ярким, как уличный праздник в детстве Воронова. И в то же время, отчаянно чувствовалось, что все это – наносное, выставленное напоказ.

Алексей из вежливости предложил Лизе пройти к буфету, но та отчаянно замотала головой, отказываясь. Надо ли говорить, все знали, что элементарный стакан чаю в буфете может, и стоил не очень дорого, но очередь за ним казалось девушке непреодолимой. Потому они просто предъявили билеты на входе и прошли в зал.

Лидия появилась на сцене во втором акте. Алексею показалось, что в этот момент зал оживился. Она действительно была хороша. Лёгкая, стремительная, с тем особенным умением держаться, которое заставляет зрителей смотреть только на неё.

Алексей неожиданно поймал себя на том, что улыбается. Лиза тоже глядела не отрываясь, распахнув глаза.

– Она красивая, – тихо, с придыханием сказала она.

– Да. – ответил молодой человек, соглашаясь.

Именно в этот момент Алексей заметил мужчину у боковой ложи. Тот стоял чуть в стороне от остальных зрителей – высокий, гладко причёсанный, в дорогом сером костюме и светлых перчатках. Даже отсюда чувствовалось что-то неприятное в его спокойной уверенности.

Он не смотрел спектакль. Он смотрел на Лидию. И когда та оказалась очень близко от края сцены, мужчина едва заметно хищно улыбнулся.

Лиза тоже это заметила. Она испуганно отвела взгляд от мужчины в костюме, но Алексей уже спросил ее, тихо шепнув на ухо:

– Кто это?

Девушка помедлила в нерешительности.

– Наверное, тот самый поклонник.

Мужчина будто почувствовал их взгляды, медленно повернул голову. На мгновение Алексей встретился с ним глазами. Взгляд у незнакомца был тяжёлый, оценивающий, подозрительный. Совсем не такой, каким смотрят на предмет своего обожания. А потом свет в зале погас окончательно, оркестр заиграл громче, и фигура у ложи в одно мгновение растворилась в полумраке театра.

Глава тринадцатая Возвращение из театра

Глава тринадцатая Возвращение из театра

Театр выплёскивал публику на улицу медленно, словно не желая отпускать людей обратно в их холодные комнаты, коммунальные кухни и вечные очереди. Под аркой служебного входа курили актёры, возле фонарей стояли возбуждённые студенты, споря о постановке, по Невскому медленно двигались автомобили, редкие и потому всё ещё казавшиеся почти роскошью, а из открытых дверей ресторанов доносились музыка, смех и звон посуды. Сырым мартовским воздухом тянуло от каналов. Мостовая блестела после недавнего дождя.

Лидия осталась в театре, после поклона её окружили какие-то знакомые, актёры, шумные молодые люди в длинных шарфах и женщины с ярко накрашенными губами.

Алексей и Лиза вышли вдвоём. Несколько минут они шли молча, наслаждаясь городом после оглушающих оваций в финале пьесы.

Город вокруг жил своей жизнью: громыхали по стальным путям трамваи, у газетных киосков спорили мужчины в кепках, из кафе доносилась музыка – модный теперь фокстрот, который старшее поколение называло «буржуазной пошлостью», а молодёжь слушала с почти вызывающим удовольствием.

Лиза шла рядом с Алексеем тихо, придерживая воротник пальто от ветра. Алексею показалось, что после театра она как будто изменилась – стала увереннее, живее. Щёки у неё слегка порозовели, а в глазах появился тот мягкий счастливый блеск, который бывает у каждого человека после хорошо проведенного вечера.

– Вам понравилось? – спросила она наконец.

– Не всё.

– А что именно?

Алексей усмехнулся.

– Половина актёров будто и не играла вовсе, а просто отрабатывала свой гонорар криком.

Лиза тихо засмеялась.

– Это ещё очень хороший театр. Вы просто мало ходите.

– Возможно. – он помедлил. – А вам понравилось?

– Очень. – Лиза ответила сразу, не задумываясь. – Люблю театр. Там всё кажется… красивее, чем есть на самом деле.

Девушка произнесла последнее слово осторожно, будто заранее ожидая насмешки, но Алексей не улыбнулся. Он смотрел на вечерний Невский, на всю эту суматошную мишуру – на женщин в меховых безвкусных манто, на мужчин в дорогих пальто, на освещённые окна ресторанов, за которыми двигались тени людей, живущих совсем другой жизнью, чем заводские рабочие, коммунальные жильцы или крестьяне в полуголодных деревнях, смотрел и почти физически ему становилось тошно.

– Иногда мне кажется, – сказал он медленно, – что за последние годы город слишком быстро забыл, сколько людей смогли выжить.

Лиза посмотрела на него внимательно, чуть прищуривая близорукие глаза.

– Вы про нэпманов?

– И про них тоже.

Алексей кивнул в сторону ресторана, возле которого остановился блестящий автомобиль. Из него, смеясь, вышла молодая женщина в светлой шляпке и короткой меховой шубке. Следом появился полный мужчина с золотым портсигаром в руках.

– Война закончилась совсем недавно, – тихо сказал Алексей. – Полстраны ещё живёт впроголодь. И только в Ленинграде есть люди. которые тратят деньги так, будто ничего не было.

Лиза некоторое время молчала, а потом осторожно произнесла:

– Но ведь людям всё равно хочется жить красиво.

Воронов посмотрел на неё, она чуть смутилась, но продолжила:

– Я понимаю, о чём вы, Алексей… Правда. Просто… после всего, что было, иногда очень хочется видеть и что-то хорошее: красивые платья, свет, музыку, овации после премьеры.

Лиза улыбнулась чуть виновато и добавила.

– Наверное, это глупо.

– Нет.

Алексей неожиданно понял, что говорит искренне.

Лиза была совсем не похожа на тех женщин из ресторанов и лож театра. В ней не было жадности или желания казаться богаче. Скорее, обычная человеческая тяга к чему-то красивому посреди серой и тяжёлой жизни. И именно это на самом деле трогало.

Они свернули к Львиному мостику. Вода в канале была чёрной и почему-то почти неподвижной. Фонари отражались в ней длинными дрожащими полосами.

– А вы откуда? – спросил Алексей.

Лиза подняла голову, радуясь, что он сменил тему.

– Из Твери.

– И давно в Ленинграде?

– Третий год.

– Одна?

Она кивнула.

– Отец умер ещё в гражданскую. Мама потом тоже заболела. Я сначала работала в швейной артели, потом устроилась в библиотеку. А оттуда уже перешла в архив.

Она рассказывала это спокойно, без жалоб и трагедии, как человек, давно привыкший жить без особых надежд на то, что жизнь вдруг одним махом изменится.

– А в квартире как оказались? – спросил Алексей.

– Случайно. Освободилась комната. – Лиза усмехнулась. – Иногда мне кажется, что вся моя жизнь – случайность.

Они медленно шли по набережной, и Алексей вдруг поймал себя на мысли, что ему не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. В темноте Никольского сада послышалось, как затворяют ворота Морского собора. Там все еще проходили церковные службы.

После тёмной квартиры, после разговоров о смерти Нины и ночных шагах этот спокойный путь по вечернему Ленинграду казался почти чем-то невозможным – живым, настоящим и очень хрупким.

– А вы? – спросила Лиза после минутного молчания. – Почему стали журналистом?

Алексей пожал плечами.

– Хотел писать.

– О чём?

– Раньше думал, что о новой жизни.

– А теперь?

Он улыбнулся украдкой.

– Теперь чаще пишу про нехватку угля и перевыполнение плана.

Лиза тихо рассмеялась. Именно в этот момент Алексей понял, как давно не слышал рядом с собой такого спокойного женского смеха. Молодые люди пересекли улицу Третьего июля, бывшую Садовую, прошли мимо Никольских рядов и пошли дальше, к Фонтанке. Когда они вошли во свой двор, где-то далеко на башне часы пробили полночь. В арке по обыкновению было сыро и мокро.

Во дворе было тихо. И снова на Воронова, как часто в последнее время, накатило чувство тревоги, он даже пошел тише, будто остерегаясь.

Ни в одном окне наверху не горел свет. И даже кота, вечно дежурившего у дровяника, нигде не было видно.

Лиза интуитивно тоже замедлила шаг.

– Как-то это все странно… – тихо сказала она.

Поднимаясь по лестнице, Алексей уже ощущал знакомое неприятное напряжение.

Дверь квартиры оказалась не заперта до конца, только прикрыта, и им не пришлось никого будить дребезжанием резкого электрического звонка.

Молодые люди одновременно остановились в передней. Даже сквозь полумрак Воронов успел заметить, как бледна Лиза.

– Алексей…

Он медленно закрыл за собой дверь. В коридоре было темно и тихо. Пытаясь отогнать от себя накатывающее гнетущее чувство, Алексей быстро зажёг керосиновую лампу. Круг жёлтого света качнулся под потолком, освещая коридор.

На первый взгляд всё выглядело спокойно, но сердце, ведь, не обманешь!

Повинуясь неосознанному желанию, Алексей быстрым шагом направился к своей комнате. Дверь оказалась закрытой, однако замок был слегка поцарапан, как будто кто-то пытался спешно отомкнуть затвор. Алексей вставил ключ, провернул его дважды против часовой стрелки и резко распахнул дверь. Лиза тихо ахнула у него за спиной.

Старый стол ювелира, на который еще недавно покушался неизвестный, был вскрыт. Нижняя панель оказалась сдвинута сильнее прежнего. Возле ножки лежала тонкая металлическая пластина, которой, видимо, пытались поддеть скрытый механизм. Один из ящиков был вытащен на пол, а рабочие бумаги Воронова разбросаны. Но тайник всё ещё не поддался напору.

Алексей медленно подошёл ближе, пальцы его сами сжались в кулак. В голове Воронова со скоростью кометы пролетали мысли. Поклонник Лидии, тот самый напомаженный франт у сцены находился сейчас в театре на виду у десятков людей. Значит, мысль о том, что к убийству Нины может иметь отношение ухажер актрисы, оказалась ошибочной. И если он и убил Нину, то целью преступника, что продолжал возвращаться к кабинету снова и снова, была все-таки не она, а то, что находилось в тайнике.

Глава четырнадцатая Знакомое лицо

Глава четырнадцатая Знакомое лицо

В ту ночь Алексей почти не спал. После возвращения из театра и обнаруженной взломанной панели и разбросанных бумаг, после короткого испуганного взгляда Лизы, остановившейся на пороге его комнаты и ничего не сказавшей, но быстро ушедшей к себе, он долго сидел за письменным столом, разглядывая свежие царапины на тёмном дереве и пытаясь открыть чертов тайник.

Кто-то приходил снова – безостановочно крутилась мысль в его голове. Кто-то приходил уверенно, без лишней суеты, зная, что его не застанут. Или преступник настолько обезумел, что не стесняется являться тогда, когда ему приспичит? Как ни странно, к самому факту вторжения Алексей уже почти привык. Воронова удивляла именно эта уверенность неизвестного, его расчётливое спокойствие, его умение появляться тогда, когда в квартире оставалось меньше свидетелей, чем обычно.

Панель нижнего ящика теперь была сдвинута заметно сильнее. На резном крае виднелись следы тонкого металлического предмета, которым, должно быть, пытались поддеть дерево. Внутренний механизм явно сопротивлялся: что-то щёлкало, шевелилось внутри фасада ящика, но не поддавалось. Это было похоже на разговор с человеком, который не желает выдавать свою самую важную тайну. Алексей уже успел попробовать нажимать на завитки резьбы, проводил лезвием вдоль щелей, простукивал дно ящика и боковые стенки, но стол по-прежнему «молчал». Так, не добившись ничего путного, Воронов уснул прямо в кресле, просто вырубился, опрометчиво забыв проверить, заперта ли дверь его комнаты.

Утро после театра, когда Алексей вдруг распахнул сомкнутые глаза и осознал, что ночевал не в кровати, оказалось тусклым и сырым, будто город, позволивший себе накануне несколько часов огней, музыки, смеха и женских духов, теперь стыдился собственной легкомысленности и снова прятался под привычным ленинградским покрывалом дождя, дыма и серого света.

К одиннадцати часам, когда квартира окончательно проснулась, в коридоре снова стали слышаться привычные звуки жизни: хлопали двери, кто-то ругался из-за кипятка, Анна Петровна громко требовала вернуть её полотенце, Павел кашлял в своей комнате хрипло и зло, а из кухни доносился тихий голос Лизы.

После вчерашнего вечера Алексей странно остро ощущал её присутствие в общих помещениях квартиры, даже не выходя еще из своей комнаты. Ему вдруг пригрезилось, что в этой тёмном, сыром лабиринте появилась тёплая, живая точка, к которой его мысли возвращались сами вопреки тревоге, усталости и бесконечному расследованию, которое пока заходило в тупик.

Надо было идти на работу, но Алексей все думал о ночном визитере. Он сидел у стола, наклонившись над выдвинутым ящиком, когда в коридоре раздались быстрые лёгкие шаги и знакомый голос произнёс, словно свежий ветер ворвавшись в комнату:

– У вас тут после театра, я смотрю, развлечения не закончились.

Алексей поднял глаза на вошедшего.

В дверях стоял Иван Аграфенов. Он был в тёмном пальто, с влажными от мороси волосами и обычной своей чуть насмешливой улыбкой, которая сразу вносила в комнату ощущение другого мира – редакционного, шумного, табачного, не связанного с коммунальными страхами, ночными шагами и жутким убийством во дворе ни в чем не повинной Нины.

– Я думал, ты в редакции, – сказал Алексей рассеянно.

– Я там был с утра. Потом решил, что под впечатлением от вчерашнего свидания ты всё равно ничего путного не напишешь и решил нагрянуть сам. – как-то незаметно перешел на «ты» приятель.

– Заботливый. – Алексей почесал затылок.

– Практичный. Редактору мрачные журналисты без текста на вычитку не нужны. Кстати, я тебя прикрыл, сказал, что ты пошел на интервью. Придумаешь потом, с кем именно оно было.

Иван вошёл в комнату, снял пальто, свернул то и бросив на спинку стула как попало, и оглядел беспорядок: выдвинутые ящики, сдвинутую панель, бумаги на полу, следы на дереве. Улыбка медленно сползла с его лица.

– Все серьёзнее, чем я думал, – сказал он уже другим тоном.

– Я говорил тебе.

Иван присел возле стола на старинный гнутый стул.

– Это сделали, пока вы с Лизой были в театре?

– Да.

– Значит, кто-то знал, что тебя не будет дома.

Алексей кивнул.

– Именно.

Иван осторожно провёл пальцами по царапинам на панели. Алексей, занятый своими мыслями, не замечал ничего вокруг.

– Смотри, – сказал он, наклоняясь ближе. – Здесь дерево будто пружинит. Нажимаешь, и что-то внутри отвечает, но не открывается.

Иван коротко взглянул на него.

– Может, нужен ключ?

– Ключ?

– Ну, а что? В старинных вещицах часто делали механизмы с замком. Нажмешь не там, не сработает. Пытаешься открыть силой – только испортишь.

Он произнёс это спокойно, почти небрежно, будто рассуждал о любой старой мебели.

Алексей задумался. Ключ. Мысль была простой, но почему-то до этого не приходила ему в голову. А ведь, она совершенно логична. Ключ!

– Ключ обычно хранят отдельно, а не в тайнике. – продолжил мысль Иван.

– Знать бы только, где этот ключ… – задумчиво сказал Воронов.

– Или у кого хранится. – медленно сказал Аграфенов.

В этот момент в дверях появилась Лиза. Она держала поднос с двумя стаканами чая, осторожно, чтобы не расплескать, и выглядела немного смущённой, словно не была уверена, уместно ли входить.

– Я подумала, вы, наверное, не завтракали, – сказала она Алексею.

Повернув голову, она увидела Ивана и осеклась, остановившись.

Алексей поднялся, приветствуя девушку.

– Лиза, познакомьтесь. Это – Иван Аграфенов, мой товарищ из редакции. Иван, а это – Елизавета Мельникова.

Иван быстро встал со своего стула и вежливо поклонился с той лёгкостью, которая у него всегда получалась естественно.

– Очень рад.

– Здравствуйте, – сказала Лиза.

Она поставила поднос на край стола, но не ушла сразу. Несколько секунд она смотрела на Ивана с какой-то странной, почти детской сосредоточенностью, будто пыталась вспомнить слово, приснившиеся ей ночью и забытое утром, но вдруг мелькнувшее где-то совсем близко.

Иван продолжал улыбаться.

– Что-то не так? – спросил он.

Лиза смутилась.

– Простите… мне показалось…

– Что?

Лиза чуть покраснела. Поморгала глазами, смахивая наваждение.

– Мне кажется, мы где-то встречались.

Алексей в этот момент снова наклонился к столу, нащупывая пальцами тонкую щель между панелями, и услышал только половину фразы.

– Встречались? – переспросил Иван с удивлением.

– Может быть, вы приходили к нам в архив? – неуверенно сказала Лиза. – Я работаю в городском архиве. Там бывает много посетителей, и лица иногда запоминаются странно.

На одно короткое мгновение в комнате стало тихо. Иван опустил взгляд на свои руки, потом снова поднял его на Лизу и улыбнулся мягко, почти смущённо.

– В архив? Не думаю. Хотя, кто знает, я мог когда-нибудь заходить по редакционному делу.

– Да, наверное, – поспешно сказала Лиза. – Простите, я глупости говорю. У нас каждый день столько людей: студенты, служащие, краеведы, какие-то старики с делами о наследстве… Я, должно быть, перепутала.

Она говорила всё быстрее, явно смущаясь собственной неловкости.

Алексей, занятый столом, только рассеянно сказал:

– Иван вечно где-нибудь бегает по делам редакции.

– Вот видите, – легко подхватил Иван. – Я человек с лицом канцелярского призрака. Меня все где-нибудь видели, но никто точно не помнит где.

Лиза улыбнулась шутке. Алексей, занятый собственным столом, не заметил, что, уходя, она ещё раз, украдкой обернулась на Ивана.

– Спасибо за чай, – сказал Алексей.

– Я потом зайду за стаканами, – поспешно ответила она и вышла.

Когда её шаги стихли в коридоре, Иван некоторое время молчал, продолжая смотреть на дверь.

Потом повернулся к столу.

– Хорошая девушка.

– Да, – сказал Алексей.

И почему-то от этого простого ответа у него на душе стало чуть теплее.

Иван усмехнулся.

– Воронов, ты безнадёжен.

– Что опять?

– Ничего. Просто факт.

Он снова присел возле стола, и его лицо стало серьёзным.

– Значит, если нужен ключ, надо понять, что именно он открывает и где мог оказаться.

– Я думаю, тайник в столе.

– Может быть.

– Но?

Иван провёл пальцем по резному краю панели.

– Но если бы всё было так просто, его бы уже открыли.

Алексей посмотрел на него внимательнее.

– Кого – его?

– Тайник. Значит, нужно искать ключ, который твой тайник и отопрет.

Иван произнёс это задумчиво, держа в руках стакан с чаем.

За окном дождило, и капли ударялись по стеклу мелкими частыми каплями.

В комнате снова стало темнее, как будто вечер наступил прямо посреди полудня. Верно, туча нависла низко, зацепившись за купола множества церквей, за шпиль Петропавловской крепости, выливая на город очередную тонну влаги.

Чёрный кот, неизвестно когда появившийся у порога, осторожно вошёл внутрь комнаты, обошёл стул, остановился возле стола и вдруг принюхался к нижней панели.

Потом поднял голову и посмотрел на Ивана долгим взглядом неожиданно разумных кошачьих глаз, от чего Воронову, да и Ивану, вероятно, тоже, стало не по себе.

Смахивал неловкость, Аграфенов нервно рассмеялся.

– У вас тут даже кот ведёт следствие.

– Иногда мне кажется, он-то как раз знает больше всех нас, – сказал Алексей.

– Тогда надо допросить его первым.

Но кот вдруг выгнул спину и, не сводя глаз с Ивана, медленно ушел к двери.

Алексей не придал этому значения. Он был слишком занят столом. Он отчётливо чувствовал, что разгадка находится слишком близко, что старый кабинет ювелира Горского наконец начал приоткрывать завесу своих тайн.