Текст книги "Тайна старой квартиры (СИ)"

Автор книги: Елена Добрынина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Алексей смотрел в темноту коридора.

Там было тихо. Но тишина эта была живая – напряженная, как натянутая струна, как секунда перед тем, как что-то лопнет.

– Что ты искал в ее комнате? – прошептал он.

– То же, что ищет он, – сказал Павел. – Только я хотел найти первым.

– Что именно?

Павел посмотрел на него. Потом медленно, будто решаясь, перевел взгляд на дверь его комнаты. На темный прямоугольник, за которым стоял массивный письменный стол.

– Ты живешь в кабинете Горского, – сказал он тихо. – И, похоже, не знаешь, что в нем спрятано.

Глава восьмая Версии в голове вместо заметки о заводском собрании

Глава восьмая Версии в голове вместо заметки о заводском собрании

В редакции «Ленинградского курьера» было, как всегда шумно. Печатные машины за стенами громыхали неустанно, как огромный металлический пульс, отсчитывающий время до сдачи номера. В коридорах сновали курьеры с охапками гранок, из наборной доносился запах горячего свинца и типографской краски, а в курилке у лестницы двое наборщиков с жаром спорили о запуске производства на заводе «Светлана» миниатюрных лампочек для карманных фонариков, и как это скажется на развитии всей советской республики.

Алексей сидел за своим столом у окна и смотрел в одну строчку заметки о заводском собрании уже второй час подряд, не видя её. Текст стоял на месте. Слова не складывались в предложения, а их смысл не доходил до Алексея совершенно.

«Горский».

Фамилия не выходила из головы с самого утра. Воронов несколько раз ловил себя на том, что машинально повторяет её про себя, как повторяют слово на чужом языке, пытаясь нащупать в нём знакомый корень. Ювелир, хозяин кабинета с тёмными деревянными панелями. Стол, рядом с которым Алексей теперь спал, за которым работал и иногда второпях, не зная, что именно в нём спрятано. А еще Алексею не давал покоя таинственный человек, приходящий по ночам с такой уверенностью, словно он имеет на это право. Всё это начинало складываться в единую картину – пока ещё слишком смутную и тёмную, как ленинградское небо в марте, но уже достаточно тревожную, чтобы не думать ни о чём другом.

За окном по стеклу медленно ползли дождевые капли, сливаясь внизу в короткие кривые дорожки. Внизу по улице прошёл трамвай, встряхнув на повороте все редакционное здание так, что задребезжал стакан с карандашами на краю стола. Алексей машинально поправил его и снова уставился в заметку о заводском собрании.

Итак, в 1918 году в квартире жил ювелир Горский. Возможно, перед тем как покинуть дом, он спрятал что-то в столе. Почему-то, Алексей был уверен, это были не камни и не золото. Но тогда что? Возможно, какие-то бумаги – чертежи, схемы, документы. Стол с тайником остался в комнате. Бумаги, судя по всему, тоже. Кто-то об этом знает и приходит по ночам в квартиру, ищет. Нина жила рядом, слышала шаги, боялась, спрашивала про чужого возле дома. За день до гибели с кем-то поссорилась и сказала «не смей больше просить», а потом ее нашли на мокрых камнях во дворе-колодце.

Алексей почувствовал, как сжал карандаш так сильно, что тот сломался в пальцах, а он даже не заметил. Обломок с характерным стуком упал на белый лист с единственной строчкой о собрании на заводе, оставив на заметке косую графитовую черту. Воронов выбросил карандаш в урну и взял другой из стаканчика, но так ничего и не писал – все крутил его в руках, а сам думал.

– Вы выглядите как человек, которому поручили написать некролог на самого себя.

Алексей поднял голову.

Иван Аграфенов стоял возле его стола с папкой под мышкой и знакомой чуть насмешливой улыбкой. Сегодня без шарфа – в тёмном жилете поверх белой рубашки, с влажными от мороси волосами. Он был удивительно живым на фоне общей редакционной усталости, как человек, которого дождь и серое небо почему-то не касаются.

– Всё настолько плохо? – спросил Алексей.

– Хуже. Я успел сходить с гранками и вернуться обратно. А вы второй час смотрите в одну строчку и даже не двигаетесь. Это уже клинический случай.

Иван придвинул соседний стул и сел, не спросив, не дожидаясь приглашения, как человек, привыкший к тому, что ему рады.

– Что случилось?

Алексей помолчал. Он не собирался говорить. Точнее, не был уверен, стоит ли распространяться всем подряд о том, что думает. Это, ведь, была лишь его версия о тайнике. За последние дни он привык думать об этом один, перекатывать мысли в голове, как камни в кармане, не показывая никому. Но сейчас, под этим внимательным взглядом с лёгкой иронией, вдруг почувствовал что-то похожее на усталость от собственного молчания, и странное желание поделиться грузом собственных мыслей.

– Кажется, смерть Нины связана с бывшими хозяевами квартиры, – сказал он.

Иван чуть наклонил голову. Очень внимательно, так, что улыбка на его лице не исчезла, но как будто отступила чуть глубже, перестав быть первым, что замечаешь.

– Вот как?

– До революции там жил некий ювелир Горский.

Алексею показалось, что в лице Ивана что-то изменилось, но это было столь мимолетно, почти неуловимо, как тень от облака на воде: секунду есть, и вот, уже нет. Взгляд стажера стал сосредоточенным и задумчивым.

– Интересная фамилия, – сказал он.

– Ты слышал о нём?

– Нет, я ведь в Ленинграде только несколько недель. Просто звучит… как-то аристократично что ли, по-петербургски.

Он улыбнулся привычно легко.

– А вы, значит, теперь расследуете тайны старых особняков?

– Похоже на то.

– Осторожнее, – сказал Иван с лёгкой иронией. – Так недолго превратиться в героя дешёвого приключенческого романа.

– Уже поздно.

Иван тихо засмеялся. Хороший смех – искренний, быстрый. Алексей поймал себя на том, что тоже улыбнулся. Это всегда так работало с Иваном. Рядом с ним вещи казались проще. Тревога от раздумий о событиях в коммуналке не исчезала, но как будто потеряла теперь часть своей тяжести, становилась управляемой. Алексей и прежде замечал это, но сейчас, когда мысли о Горских давили особенно сильно, это ощущение было прямо отчётливым.

– Значит, бывшие хозяева, – задумчиво сказал Иван, постукивая пальцем по краю стола. – И что именно вы думаете? Что кто-то ищет их имущество?

– Что-то оставшееся в квартире. В столе, скорее всего.

– В том старом столе, что дышит на ладан в вашей комнате?

– Да.

Иван помолчал секунду.

– И человек, который приходит по ночам, он тоже из этой истории?

– Думаю, да. Мне… так кажется.

– Интересно, – сказал Иван негромко.

Из наборной донёсся грохот упавшего железного листа, потом раздался сердитый голос метранпажа. За окном прошёл ещё один трамвай. Редакция продолжала жить своей обычной шумной жизнью, не замечая, что у окна в корреспондентской происходит разговор, в котором всплывают старые тайны совсем из другой жизни.

– Слушайте, я думаю, если этот человек охотится за содержимым вашего стола, он обязательно придет снова. – предположил Иван.

– Наверное, не хотелось бы, чтобы это закончилось новым преступлением. – скептически поджал губы Алексей.

– А вот это точно, – согласился Аграфенов. И, как будто вспомнил что-то незначительное, добавил. – Вы сегодня домой когда возвращаетесь?

Алексей взглянул на него.

– Поздно. Нужно дописать заметку, иначе потеряю работу. Редактор уже лютует. А что?

– Да нет, ничего. Просто думал, не пойти ли нам вместе? – Иван пожал плечами. – Как раз осмотрели бы ваш винтажный предмет мебели. Иногда старое – просто старое. Но раз поздно, то ладно, в другой раз.

Он встал, подхватил свою папку.

– Тогда не скучайте, пытаясь дописать материла. И поешьте что-нибудь, Воронов, – вы сегодня выглядите так, будто питаетесь исключительно тревогой и кислым редакционным чаем.

– Иди уже. – беззлобно огрызнулся Алексей, понимая, что стажер прав. Нужно бросить играть в тайны и заняться действительно важным – своей непосредственной работой, без которой, к слову, он быстро окажется на улице и будет вынужден вернуться в свой крохотный город. А в нем, не то что тайн, в нем и редакций отродясь не было.

Иван усмехнулся и направился к выходу. В дверях он обернулся лёгким, привычным движением.

– Если что-то случится ночью, звони.

И скрылся за скрипучей дверью.

Алексей смотрел ему вслед ещё несколько секунд, а потом решил заняться делом. Он собрал бумаги, разложил их аккуратно, взял карандаш. Написал первое предложение заметки. Перечитал. Зачеркнул. Потом снова опустил взгляд на заметку, пытаясь собрать мысли в кучу. Усилием воли ему это даже удалось. По крайней мере, через полчаса он написал свисток*, выбрал из блокнота цитаты докладчиков, распределяя их в тексте по смыслу.

Нервное воображение журналиста, который несколько недель живёт в квартире с убийством, ночными шагами и скрипящими половицами, не давало покоя, отвлекая от хода заводского собрания, достижений плана и тонн продукции, которую завод выдавал для страны.

За окном совсем стемнело. Редакция начинала пустеть: машинистки уходили первыми, потом корректоры, потом репортёры, наспех доделав материалы и с облегчением захлопывая блокноты. Оставались только те, у кого горели сроки, и ночная смена наборщиков, которые, судя по звукам, уже начали работу. Ритмичный металлический грохот за стеной стал ровнее и настойчивее.

Алексей сидел и смотрел в окно. Заметка была почти готова. Оставалось дописать концовку, да вычитать, прежде чем положить готовый и переписанный «набело» листок на стол редактору.

Город за стеклом был тёмным, мокрым и равнодушным. Огни фонарей расплывались в дожде жёлтыми пятнами. По пустеющей улице прошли двое под одним зонтом, торопясь и почти бегом. Где-то вдалеке над крышами висело слабое зарево – то ли завод, то ли просто отражение городских огней в низких облаках.

Тревога, которая, казалось, почти улеглась за этот час, продолжала сидеть внутри, как заноза – не острой болью, а постоянной невозможностью игнорировать ее присутствие.

Какое-то смутное предчувствие заставило Алексея отложить листок на край стола и подняться, будто кто-то вдруг резко одернул его за плечо.

Заметка подождёт. В конце концов, он может прийти утром пораньше и вычитать свежим взглядом то, что успел написать. Алексей надел пальто, замотал на шее шарф, подхватил кепку и, загасив электричество, вышел из редакции, почти столкнувшись в дверях с ночным курьером.

На улице было темно и сыро. Трамваи гремели по мокрым рельсам, разбрасывая мелкие брызги. Ветер с канала пробирал до костей даже сквозь пальто. Алексей шёл быстро, почти бежал, не очень понимая зачем, просто чувствуя, что нужно успеть. Куда: он и сам не мог бы сказать, но неведомое чувство опасности толкало его вперед с необъяснимой силой. До Фонтанки он добрался за двадцать минут, хотя обычно ходил все тридцать пять.

* * *

Свисток * – подводка к материалу

Глава девятая Ночной гость

Глава девятая Ночной гость

Запыхавшись от быстрой ходьбы, Алексей вошел в сырую арку дома и остановился под ней на секунду, давая глазам привыкнуть к темноте. Двор-колодец в этот час был почти полностью чёрным. Только в двух окнах флигеля в глубине двора горел тусклый свет, да фонарь у чёрной лестницы едва теплился, роняя на мокрые камни жёлтое неровное пятно света. Дождь почти прекратился, но воздух все еще был тяжёлый от влаги, и потому казалось, что он не вдыхается легко и свободно, а каждый глоток отдаёт внутри колючим холодом.

В остальном же в темном провале не было ничего подозрительного. Двор пуст. Поленница у сарая, где жильцы брали дрова, перевёрнутое Федором ведро возле водостока, верёвка с давно высохшим бельём, которое забыли снять и которое теперь снова намокло и висело тёмными безжизненными лохмотьями. Кот – тот самый, чёрный – неизменно сидел на краю поленницы и смотрел на Алексея зелёными неподвижными глазами, которые поблескивали в темноте.

Алексей прошёл через двор и поднялся по лестнице. Он старался идти тихо, но не потому что осторожничал. Просто не хотелось никого беспокоить и пугать. Коммунальная квартира в такой час требовала тишины, как больной требует покоя. В передней пахло варёной капустой и керосином. Наверное, кто-то из жильцов сегодня варил щи. Из-за двери Виктора Михайловича доносился едва слышный храп – ровный, успокаивающий, как доказательство того, что существуют еще люди, способные спать без тревоги.

Алексей, ведомый тревожным чувством, что заставило его нестись из редакции сломя голову, почти успокоился. Он остановился у своей двери, достал ключ, и только тогда понял, что дверь не заперта. Молодой человек замер, постоял неподвижно еще три, может, четыре секунды, сверяясь с собственными глазами. Нет, ему не казалось – дверь, действительно, была открыта. Об этом явственно говорил едва заметный зазор между полотном и косяком. Он был совсем небольшой, не больше половины сантиметра. Может, сам не запер утром? Просто захлопнул, не повернув ключ? Юноша попытался вспомнить. Нет. Он запирал. Точно запирал, и даже дёрнул ручку, проверяя.

Немедля Алексей толкнул дверь. Та легко подалась и отворилась без скрипа, почти бесшумно. Молодой человек шагнул внутрь, не зажигая света.

В бывшем кабинете Горского было темно. Лишь слабый свет уличного фонаря проникал сквозь не задернутую штору и ложился на пол бледной трапецией, добираясь до края письменного стола и теряясь в тени возле шкафа. Всё остальное содержимое комнаты тонуло в густом сером полумраке, превращавшем уже знакомые Воронову предметы в смутные тёмные силуэты. Стул казался горбатой фигурой, книжная полка – чёрным провалом в стене, а резной шифоньер, что притаился в дальнем углу у печи, был похож на тяжёлую и неподвижную глыбу, как памятник чему-то давно умершему, но не желающему покинуть эту реальность.

Алексей не двигался, он просто стоял на пороге и слушал, что происходит вокруг. Сначала ничего не было слышно. Молодого человека окружали только привычные звуки старого дома – далёкий шум воды в трубах, скрип половицы за стеной в чьей-то комнате, шорох ветра в вентиляционной решётке под потолком.

Но потом он распознал едва различимый звук. Не шаг и не скрип, а что-то другое – лёгкое скольжение пальцев по дереву, осторожное, почти невесомое, как прикосновение человека, ощупывающего что-то в темноте.

Только теперь Воронов понял, что звук этот шёл из глубины кабинета, от старинного стола.

Алексей почувствовал, как сердце ударило по рёбрам сильнее, а потом словно замерло, в ожидании.

Только приглядевшись, мужчина смог распознать неясный силуэт у стола – высокий, в тёмном пальто и в перчатках. Он стоял сбоку, преклонив одно колено, склонившись к боковой панели, и осматривал стол Горского. Он двигался с такой уверенной, почти деловой осторожностью, какая бывает у людей, прекрасно знающих, что именно они ищут и где именно это должно находиться. Челове не осматривался и не колебался, он пришёл сюда не впервые и не наугад.

Именно эта уверенность, это спокойное знание – поразило Алексея больше, чем сам страх от вероломного проникновения.

Незнакомец, казалось, не замечал, что он уже не один в комнате. Он продолжал водить рукой вдоль нижней панели, нажимать то в одном месте, то в другом. В какой-то момент даже выругался сквозь зубы тихо – коротко, почти беззвучно, так увлечен был процессом. Панель стола не поддавалась.

Алексей сам не понял, как оказался посреди комнаты.

– Стой! – закричал он и голос его сорвался от волнения.

Незнакомец тут же обернулся – резко, как зверь, услышавший выстрел. Несколько секунд они смотрели друг на друга в темноте. Алексей успел заметить только силуэт – высокий, широкоплечий, с напряжёнными плечами. Так выглядят люди, которые готовятся к броску.

Больше Алексей не успел заметить, потому что в следующую секунду незнакомец бросился к двери. Воронов попытался перехватить его у самого порога. Схватил за рукав с такой силой, что ткань треснула, издав сухой короткий звук. В этот короткий и почти невыносимый миг, когда рукав пальто и рубашки незнакомца задрался вверх от рывка, Алексей увидел его запястье.

Тёмное родимое пятно – небольшое, неровное, почти овальное, оно находилось чуть выше косточки, там, где кожа особенно тонкая. Фонарный свет из окна упал на него на долю секунды – и пропал, потому что незнакомец сориентировался.

Осознать увиденное Алексей не успел. Человек дёрнул руку к себе, не заботясь о том, что рубаха и рукав пальто могут порваться. Воронов не ожидал сопротивления и на мгновение потерял равновесие.

В этот момент он получил удар с разворота в грудь. Это был жёсткий, почти профессиональный удар, отбросивший его в сторону. Тяжёлый абажур над злосчастным столом не выдержал, качнулся и рухнул на пол с грохотом, который в ночной тишине квартиры показался оглушительным. Где-то в глубине коридора вскрикнула женщина испуганным сопрано, но почти сразу замолчала.

Алексей оттолкнулся от стола и поднялся. Голова ещё шумела от удара, руки и ноги слушались плохо. Следующий удар в плечо отбросил его на острый угол шифоньера, ударивший в лопатку так, что на секунду перехватило дыхание. А потом дверь распахнулась настежь, ударившись о стену. В коридоре мелькнула тёмная быстрая тень, и почти сразу послышались шаги по черной лестнице, быстрые и уверенные, перепрыгивающие через ступени.

– Стой!

Алексей бросился следом, ещё не отдышавшись, держась за стену в повороте коридора. В квартире уже просыпались: хлопнула дверь Виктора Михайловича, где-то вскрикнула Анна Петровна, в кухне что-то упало, потревоженные бегом незнакомца. Но Алексей уже летел следом, выскочил и ринулся вниз по узкой лестнице, перепрыгивая через ступени, держась за перила на поворотах, слыша впереди гулкие удары чужих шагов о каменные ступени.

Внизу хлопнула дверь чёрного хода.

Воронов выскочил во двор на несколько секунд позже.

Двор уже был пуст.

Только в арке мелькнула тёмная фигура, и растворилась в ночи так быстро и бесследно, как исчезает тень, когда гасят свет.

Алексей остановился посреди двора. Он тяжело дышал. Мокрые камни под ногами блестели в свете фонаря. С водосточной трубы капало – редко, методично, равнодушно. Кот спрыгнул с поленницы и теперь сидел у его ног, задрав голову и глядя в сторону арки с таким выражением, будто тоже провожал взглядом убегающего.

Глава десятая Ящик с двойным дном

Глава десятая Ящик с двойным дном

Сверху одно за другим начали загораться окна.

Сначала узкое окошко Виктора Михайловича. Потом включили электричество на кухне. Даже в окнах флигеля зажгли огонек. Голоса в квартире недели как в улее, перекрывая друг друга – испуганные, сонные, злые.

Через несколько минут во двор выбежал Павел – растрёпанный, в наспех наброшенном пальто поверх нижней рубахи, с таким лицом, будто давно ждал чего-то подобного и теперь не знает, злиться или торжествовать.

– Что случилось? Кто кричал?

Следом появился Виктор Михайлович с керосиновой лампой в поднятой руке – близоруко щурясь в темноту, придерживая другой рукой полу халата. Марфа Степановна высунулась из окна второго этажа, кутаясь в платок и что-то быстро шепча – не то молитву, не то просто успокаивая себя звуком собственного голоса.

Лиза появилась на лестнице последней. Бледная, в тёплой шали, наброшенной поверх платья, с волосами, выбившимися из косы. Она спустилась во двор быстро, бесшумно и сразу подошла к Алексею, не крича и не спрашивая, а просто встала рядом и посмотрела на него внимательно, как глядят на человека, которого только боятся потерять.

– Вы ранены?

– Нет.

– Кто это был?

Алексей покачал головой.

– Не знаю.

И это оказалось самым неприятным из всего – не удар о шкаф, не темнота, не грохот упавшего абажура, а именно это признание. Он действительно не знал. Видел силуэт, ощутил силу чужих рук, поймал на секунду запястье с тёмным пятном и больше ничего. Ни лица, ни голоса, ни единой детали, которая могла бы помочь.

Федор появился из флигеля последним.

Он шёл медленно, тяжело, как человек, которого разбудили в самый глубокий час сна, – но в лице его не было привычной сонной тяжести. Он был совершенно бодр и совершенно серьёзен. Вышел во двор, остановился, окинул взглядом жильцов, потом посмотрел в сторону арки – долго, внимательно, с таким выражением, будто пытался увидеть сквозь темноту что-то, что другим было недоступно.

Потом медленно перевёл взгляд на Алексея, медленно кивнул. Будто что-то понял или вспомнил – и это что-то оказалось неприятнее, чем он ожидал. Но так и не сказал ничего.

Жильцы успокоились не скоро. Павел ходил из угла в угол по двору, повторяя одно и то же: «Я же говорил. Говорил!» – всё злее с каждым разом, как будто собственная правота приносила ему не удовлетворение, а дополнительную горечь. Марфа Степановна спустилась вниз и теперь стояла у стены, закутавшись в платок, и беззвучно крестилась: быстрыми, частыми, механическими движениями, как человек, у которого кончились слова и остались только жесты. Анна Петровна рыдала в голос на лестнице, пока Виктор Михайлович неловко пытался её успокоить, не очень понимая как.

Лиза стояла рядом с Алексеем и молчала. Она почти всегда молчала, когда другие кричали. Алексей это уже заметил раньше, ещё в первые дни. В ней было что-то такое, что делало её молчание не пустым, а весомым, как будто она не говорила именно потому, что в этом момент думала о чем-то важном, а не потому что нечего было сказать.

– Он приходил в вашу комнату? – спросила она наконец.

– Да.

– Значит, искал что-то именно там.

Она произнесла это тихо, почти себе под нос. Не вопрос, лишь только мысль вслух. Но в этой простой фразе было столько спокойной точности, что Алексей вдруг почувствовал: она думает о том же, о чём думает он. О тайнике. О том, что в этой комнате есть что-то, ради чего человек готов приходить ночью, рискуя быть пойманным.

Под утро жильцы наконец разошлись по своим комнатам. Квартира снова затихла, но теперь в этой тишине было что-то другое. Не просто ночной покой, а настороженность. Как тишина после выстрела, когда люди ещё не знают, будет ли следующий.

Алексей вернулся к себе. Его комната выглядела как после маленькой бури: стул лежал на боку, абажур разбился, бумаги разлетелись с края стола и теперь лежали на полу беспорядочным веером. На нижней панели стола виднелись свежие царапины – неглубокие, но явные: кто-то водил по дереву чем-то тонким и твёрдым, пытаясь найти щель или поддеть край.

Алексей немного прибрался. Поставил стул на место. Поднял абажур и внимательно осмотрел его. Тот оказался сломан, фарфоровое основание треснуло пополам. Он сложил обломки у двери, чтобы потом вынести, и зажёг маленькую лампу без абажура, стоявшую на подоконнике. Та дала резкий жёлтый свет, без мягкости, обнажив все углы комнаты разом.

Воронов подошёл к столу. Опустился на колено так, как стоял незнакомец, и провёл пальцами по нижней панели. Дерево было тёплым под ладонью, живым, с едва ощутимыми неровностями резьбы. Он нажал в одном месте, но ничего не произошло. В другом – тоже. Потом нашёл то место, где незнакомец останавливал руку дольше всего, надавил сильнее и вдруг почувствовал: одна из деревянных планок едва заметно подаётся. Не открывается. Просто чуть сдвигается, как будто за ней есть пространство, которого там быть не должно.

Алексей постучал костяшками пальцев по дну ящика. Звук получился глухим – придавленным, не гулким, как должно быть в пустом пространстве.

Двойное дно. Совершенно точно, двойное.

Он нажал ещё раз. Где-то внутри что-то тихо щёлкнуло – едва слышно, как щёлкает старый замок, которому не хватает поворота ключа. Панель сдвинулась чуть сильнее. Но не открылась.

Алексей долго стоял неподвижно, опираясь ладонями о тёмное дерево стола и глядя на едва заметную щель.

Тайник существовал. Ради него приходил незнакомец. Из-за него, скорее всего, погибла Нина. Пытаясь добраться до него, кто-то ходил по ночам по коридору, останавливался у дверей, прислушивался. И ради него, наверняка, придут снова.

Молодой человек поднялся и подошёл к окну. Во дворе было тихо и пусто. Только кот сидел на прежнем месте, у поленницы и смотрел куда-то в темноту арки. Неподвижный, как маленький тёмный страж, которому всё равно, сколько ещё ждать.

Алексей постоял у окна минуту. У него возникло острое желание поделиться с кем-то своей догадкой. Но с кем? Жильцы обсуждали слишком эмоционально, страшась. Лиза больше молчала, предпочитая обдумывать свои версии. Алексей вдруг вспомнил о единственном своем приятное в Ленинграде и разрешении беспокоить его в любое время суток. Парень вышел в темный коридор и подошёл к телефону – старому, чёрному, с потускневшим диском, ещё дореволюционному. Снял трубку. Станция ответила быстро. Он назвал номер.

Ждать пришлось дольше обычного. В трубке шуршало и потрескивало: ночная линия жила своей неспокойной жизнью, перебрасывая между собой обрывки чужих голосов, далёкий гул и что-то похожее на дыхание огромного спящего города.

Потом щёлкнуло соединение.

– Аграфенов… слушаю…

Голос был сонным, хриплым, но не испуганным. Человек, привыкший просыпаться от телефонных звонков.

– Извини. Разбудил.

Короткая пауза.

– Теперь уже да. Что случилось?

– У нас был ночной гость.

На другом конце линии стало очень тихо. Как будто человек на той стороне не просто слушал, а собирался с мыслями. Спустя пару секунд Иван уже совершенно проснувшимся голосом спросил:

– Что значит – гость?

Алексей рассказал. Коротко, без лишних слов – темнота, силуэт у стола, схватка, побег через чёрный ход. Иван слушал, не перебивая. Когда Алексей замолчал, в трубке повисла плотная, внимательная тишина.

– Ты видел его лицо? – спросил Иван.

– Нет. Темно было.

– Но он пришёл прямо к тебе в комнату, к этому чертовому столу?

– Да, и он знал, куда идти.

– Значит, тайник существует, – тихо сказал Иван.

Он произнёс это так спокойно и так естественно, что Алексей принял наконец этот факт. Аграфена не спрашивал, он утверждал.

– Ты уверен, что он ничего не нашёл? – спросил Иван.

– Нет, не уверен. Я кажется, ни в чем теперь не уверен.

– Тогда будь осторожен, он может вернуться.

Простые слова, но от них становилось не по себе. Одно дело, когда кто-то ходит по коридору, а другое, когда готов даже убить.

– Хорошо, – сказал Алексей.

– И ещё, – добавил Иван уже чуть легче, почти с прежней иронией. – Желательно не сиди ночью в темноте в одиночестве, поджидая неизвестных преступников. Для журналиста это слишком романтическое поведение. Пригласи лучше в компанию какую-нибудь впечатлительную девицу.

Алексей растерялся. Шутка вышла неожиданно пошлой. Вероятно, Иван хотел поддержать Воронова, разрядить обстановку, но вышло как-то криво. Почему-то от мысли о «какой-нибудь девице», у Алексея возникала только одна ассоциация – Лиза. А не имя не хотелось марать подобными шутками.

– Спокойной ночи, Иван, извини, что побеспокоил. – стушевался Алексей.

– Уже почти утро, Воронов. Извини, я вероятно, пошутил неудачно.

– Ничего, это ты извини. До встречи в редакции.

В аппарате тихо щёлкнуло и связь прервалась. Алексей положил трубку. Постоял у телефона, не двигаясь, прислушиваясь к тишине квартиры. Где-то в глубине коридора кто-то один раз тихо кашлянул. В трубах снова зашумела вода. Обычные звуки обычной квартиры. Потом всё стихло.

За окном медленно светлело небо. Это еще был не рассвет, но полоска у самого края горизонта уже посветлела, стала сероватой, такой, как бывает, когда ночь уже закончилась, а день ещё не начался, и город висит в этом промежутке, усталый и неприкаянный.

Алексей подошёл к столу. Коснулся пальцами сдвинутой панели. Вот он – тайник перед ним. Знать бы только, как открыть его? Кто-то знал об этом достаточно давно и достаточно точно, чтобы прийти именно сюда, именно в эту ночь, именно к этому месту. И этот кто-то вернётся, Алексей чувствовал это с той же тихой, неотвязной уверенностью, с которой чувствуют приближение грозы задолго до первого грома.

Вопрос на самом деле был только один: когда и при каких обстоятельствах это произойдет в следующий раз?