Текст книги "Поцелуй с дальним прицелом"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Франция, Париж.
Наши дни
– …Ладно, я все понимаю, но зачем вы снова потащились к нему в офис?! – возмущенно воскликнул Бертран. – Какого черта было нарываться на неприятности?! Слышали такую поговорку: любопытство погубило кошку?!
– Слышала, слышала. Ну кто ж знал, что эта Настасья возьмет и вернется? – проворчала Алёна, зябко кутаясь в большущий вязаный платок, выданный ей Мариной для сугреву, и прикладываясь к толстостенному стакану, куда был щедро – для той же цели – налит коньяк.
Она уже приканчивала горючее, однако внутренний озноб, бивший ее после возвращения из некоего офиса на рю де Фобур-Монмартр, никак не утихал.
– Впрочем, с этой вашей «тревожной кнопкой» недурно было придумано, – проговорил Бертран благосклонно. – Зашифровать номер Шершнева на одно нажатие на клавиатуре портабля и вовремя нажать… Да, если бы не это, даже не знаю, что случилось бы. Сами придумали?
– Нет, один человек научил.
– Ваш друг?
– Ничего себе, друг! Пару месяцев назад чуть до психушки меня не довел.
– Pardon? – вскинул брови Бертран.
– Ну, короче, до госпиталя Святой Анны. – Алёна очень кстати вспомнила, что по указанному адресу помещена самая известная парижская клиника для душевнобольных.
– Понятно. А все-таки вы зря к нему пошли! Госпиталем Святой Анны тут не кончилось бы.
– То есть вы считаете, что я напрасно?.. – У Алёны аж дыханье сперло от возмущения.
– Я только говорю, что это было очень рискованно, – успокоил ее Бертран. – Но не зря. Конечно, не зря! К сожалению, все то, что вы вытащили из мусорной корзинки, вполне могло там и оставаться, а вот насчет связи с мсье Шершневым Дени Морта – это бесценная информация. Правда, я еще не совсем понимаю, что она означает. Может быть, просто-напросто то, что подобный подобного ищет?
– В каком смысле?
– В том, что каждой твари – по паре. Дени Морт во всех своих ипостасях – это коллега Шершнева, – пояснил Бертран. – Конечно, Морт – фигура гораздо более серьезная, можно сказать, мастер международного класса, Шершнев по сравнению с ним – просто мальчик из церковного хора. Между ними есть одно общее: ни того ни другого ни наша полиция, ни Интерпол не могут взять с поличным. Но если Шершнев сидит в Париже и строит из себя добропорядочного адвоката, пытаясь хотя бы для видимости уживаться с законом, то Морт практически неуловим. Он виртуозно меняет внешность, вы и сами могли в этом убедиться.
– Морт – это и есть его настоящая фамилия? Или он Тод? Или все же этот, как его?..
– Нет, в том-то и состоит ирония судьбы, что этому человеку, который сделал смерть своим ремеслом, повезло родиться с фамилией Морт. Думаю, я не поверил бы, если бы мне кто-то сказал об этом, но я знаю совершенно точно, что это так.
– Откуда?
– Оттуда, что мы с этим Мортом, можно сказать, друзья детства.
Стакан выпал из рук Алёны. По счастью, он уже почти опустел, да и Бертран с непостижимой ловкостью поймал его у самого пола.
– Не пугайтесь, – он вручил стакан Алёне, – я же говорю: мы, можно сказать, друзья детства. А можно и не сказать. Мы родом из Бургундии, есть там такое чудное селение – Мулен-он-Тоннеруа. Великолепное, сказочное место! Там вообще много Мортов, Баре, ну и Гренгуар очень распространенная фамилия.
– Мулен? В Бургундии? – недоверчиво переспросила Алёна. – Да что вы говорите? Туда как раз собираются ехать Морис и Марина, какие-то друзья пригласили их пожить в своем доме.
– А вы с ними едете? – быстро спросил Бертран.
– Да ну, мне и в Париже хорошо, – покачала она головой.
Тот посмотрел с сомнением: похоже, не слишком-то верил, что где-то, пусть даже и в Париже, может быть так же хорошо, как в этом неведомом Мулене.
– Ну так что Морт? – напомнила Алёна.
– У меня с ним старые счеты. Когда нам было по шестнадцать, он увел у меня девушку. Мы все учились в одном классе, у Арьян – ее звали Арьян – были поразительно красивые волосы – легкие, пышные, вьющиеся, золотые… просто солнечные лучи… – Бертран мечтательно улыбнулся. – Я потом долго ненавидел светловолосых женщин. Смешно вспомнить, как страдал!
– Вы ее так сильно любили?
– Сильно или нет, уж и не помню, но это была первая любовь… А Морт меня терпеть не мог, вот и переспал с моей Арьян – просто так, чтобы мне досадить. Он был весьма обаятелен, а она легко смотрела на жизнь. Мы подрались так, что чуть не убили друг друга. В конце концов оба мы уехали из Мулена, Арьян тоже вышла замуж куда-то в Оксер или в Тоннер, точно уж и не скажу, я постарался забыть эту историю, но, как ни странно, известия о Дени порою доносились до меня. Он завербовался в Иностранный легион, был там на высоком счету, считался чуть ли не лучшим снайпером, потом сам нарвался на пулю в живот, перенес не одну операцию, был комиссован, ну и начал подрабатывать тем единственным ремеслом, которым владел. Так что его фамилия себя оправдала.
Алёна кивнула. Да уж, фамилия у Морта еще та!.. Интересная это вещь – говорящие фамилии. В России был знаменитый фехтовальщик Кровопусков… А разве у самого Никиты Шершнева не говорящая фамилия? Ведь шершень – это большая оса, тревожить гнездо которой не стоит. Эти насекомые очень агрессивны, а укусы их весьма болезненны. Острая боль, отек, воспаление, головная боль, головокружение, сильное сердцебиение, повышение температуры, крапивница, порою затруднение дыхания, а в тяжелых случаях – анафилактический шок, доводящий даже до паралича центральной нервной системы, и самый настоящий сердечный спазм – вот что может приключиться из-за укуса потревоженного шершня. Потому Алёну и била весь вечер дрожь, потому она и прибегала к сильнодействующим транквилизаторам, что до сих пор не могла прийти в себя и поверить, что спаслась из гнезда русско-французского шершня без контрольного укуса в голову. Сердечный спазм у нее практически произошел в тот момент, когда появилась эта дурацкая Анастази. Причем спазм этот был так силен, что Алёна словно окаменела: ни рукой, ни ногой шевельнуть, ни в бегство удариться.
Ей надо было, конечно, изобразить ледяное изумление, принять вид, будто Анастази ее с кем-то перепутала, однако Алёна только и могла, что стоять, будто приколоченная к полу, да лупать глазами, в то время как Никита удивленно повторил вслед за секретаршей:
– Нашли блокнот?.. Какой блокнот?
– Да ее шефа, какого-то Баре, – ляпнула Анастази, у которой, видимо, было недержание речи. – Говорила, он был у вас вчера и забыл тут блокнотик с русскими буковками на обложке. Только мы его не нашли.
– А когда это было? Когда вы его искали? – спросил Никита, и Алёна поразилась тому, насколько изменился его голос. От веселого и гостеприимного хозяина, обворожительного собеседника не осталось и помину. Полное впечатление, что в лице Алёны к нему явился враг, разделаться с которым он мечтал всю предыдущую жизнь. И будет жалеть всю оставшуюся, если не удастся воплотить эту мечту в реальность!
– Да примерно час назад, перед тем как мне в джим-саль идти, – продолжала болтать проклятущая Анастази.
Нет, вот же свинство какое, а? Алёна была убеждена, что Анастази на сегодня свое отработала и свалила домой. Почему же она не предупредила, что всего через час вернется? Свинство, честное слово, другого слова не подберешь! И почему ее не угораздило задержаться в этом самом джим-сале, в спортзале, говоря по-русски, еще хотя бы на полчасика? А главное, почему у нее не отсох по пути на работу ее противненький язычок?!
– Баре – ваш шеф? – Никита повернулся к Алёне и уставился на нее с непроницаемым выражением. – Очень интересно… И давно вы к нему устроились? Не позавчера ли, после нашей встречи на Монтолон? А с какой целью? Неужели тоже для сбора информации к роману? Однако, я смотрю, ваша любознательность поистине безгранична.
То, что он знал Бертрана, было несомненно. И, конечно, связал все концы с концами. И обо всем догадался…
Ну, тут и круглый дурак догадался бы, а Никита Шершнев дураком отнюдь не был.
– Да, вы и в самом деле дамочка с фантазией, как характеризуете себя в одном из ваших романов, – проговорил Никита, подтверждая, что и впрямь познакомился с творчеством писательницы Алёны Дмитриевой. – Ну, что молчите, как убитая? Может быть, все-таки скажете что-нибудь в свою защиту? Или нечего?
– Да почему? – наконец-то смогла выдавить Алёна, изо всех сил убеждая себя, что Никита просто-напросто употребил расхожую идиому и ничего такого не имел в виду под словами как убитая. – Иду по Фобур-Монмартру, смотрю – табличка с вашей фамилией. Дай, думаю, зайду, еще раз поблагодарю хорошего человека. А когда узнала, что вас нет, я и ляпнула насчет блокнота – первое, что в голову пришло. Не пересказывать же вашей секретарше всю ту дурацкую историю, которая приключилась в сквере на Монтолон. А потом, мне до смерти захотелось хотя бы на минуточку заглянуть в ваш кабинет. Никогда не приходилось бывать в святая святых человека вашей профессии. Вы сами виноваты, что у меня разыгралось любопытство!
Надо надеяться, Никита не сочтет за намек эту дурацкую обмолвку: до смерти захотелось?..
– Стоп! – махнул рукой Шершнев, останавливая безудержный поток ее оправданий, и повернулся к секретарше: – Настя, она оставалась одна в кабинете хоть на минуточку?
Персиковые щеки ощутимо поблекли. У Алёны уже начался было очередной сердечный спазм, однако Настасья явно боялась Шершнева почти так же, как и она сама.
– Нет! – почти выкрикнула перепуганная красотка. – Нет! Зашла на минутку, огляделась – и…
Врала она никудышно: бегала глазами (вернее, линзами), нервно тискала руки… Поверит Шершнев? Не поверит? И если не поверит, что сделает? Обыщет Алёну? Ой-ой…
– Почему же вы не подошли к телефону, Настя? – внезапно рявкнул Никита. – Я же настрого приказывал вам принимать все звонки! Сколько раз можно говорить о том же самом?!
– Как это не подошла?! – возмутилась Анастази. – Подошла, но там перепутали номер. Нужен был офис какого-то мсье Ламартина… – И она осеклась, поняв, что попалась на самую нехитрую удочку, какую только можно вообразить.
– Чей офис? Ламартина? Любопытно! – Никита слегка усмехнулся, глаза блеснули, и Алёна ощутила, что ее почти смертельный ужас отступает перед поразительным обаянием этого человека. Она вдруг ощутила себя приговоренной к смерти, в последнюю минуту перед казнью получившей помилование. Может, и впрямь обойдется, а?..
– А с чего вы взяли, что кто-то звонил? – вызывающе спросила Анастази, которую, несмотря на ее молодость, жизнь уже успела научить, что лучший способ обороны – наступление.
– Настенька, вы случайно не читали стихотворение Александра Сергеевича Пушкина «Глупой красавице»? – ласково спросил Никита. – Вижу, что нет… С того я это взял, что на вашем телефоне стоит определитель номера. Придя, я проверил звонки. Номер, с которого сюда звонили в три часа три минуты, мне хорошо известен. Он принадлежит некоему мэтру Баре.
– Ее шефу, значит? – с поразительной догадливостью установила Анастази. – А почему же он говорил, что ему нужен Ламартин? Я ж сообщила, что это офис мсье Шершнефф! А он все никак не мог поверить, выспрашивал у меня телефон этого Ламартина!
– И долго вы переговаривались? – спросил Никита.
– Да нет, минут пять, не больше, – энергично трясла головой Анастази.
«Может, она своего шефа тоже шантажирует, как его бабушка шантажировала дедушку? – с внезапно проснувшимся интересом задумалась вдруг Алёна. – Поэтому он ее при себе и держит? Это ведь не секретарша, это тротиловый эквивалент какой-то! Тротиловый эквивалент дурости».
– Ну, теперь все понятно, – кивнул Никита и снова уставился на Алёну.
Итак, это вовсе не помилование, а лишь отсрочка приведения приговора в исполнение. Теперь она истекла…
– У вас с Баре было условлено время, когда он позвонит и вы, если повезет, получите возможность оказаться в моем кабинете. Такая возможность вам представилась. Интересно, как вы ею распорядились? Чем здесь поживились? Стол взломать не могли, компьютер, конечно, тоже, сейф отыскать ума не хватило… – высказывал предположения Никита, пристально озирая при этом Алёну, как если бы ее покрытые холодным потом виски и стиснутые губы совершенно точно характеризовали ее никудышные способности в качестве хакера или медвежатника.
Это ее взбесило. Вернее, взбесило полное отсутствие нормального мужского интереса в его глазах, которыми он ее так и щупал. От страха у нее ведь еще и соски напряглись, торчали сквозь майку, как ненормальные. И что? Ему это хоть бы хны… А вот, интересно, полицейский возбуждается, когда обыскивает – ощупывает! – какую-нибудь хорошенькую преступницу?
Впрочем, Никита Шершнев – не полицейский, а она – не преступница, может быть, в этом вся проблема?..
– А кстати… – Глаза Никиты вдруг уперлись в глаза Алёны. – Кстати, о полицейских!
Почему – кстати? Он что, мысли ее прочитал? Ой, хоть бы не все!
– Я бы вернулся в офис гораздо раньше, если бы на меня не налетели около моей машины те двое оборванцев. Подстрекаемые, как вы помните, одним нашим общим знакомым полицейским… Так вот не слишком ли много совпадений для одного дня? Понимаете, о чем я говорю?
Алёна тупо покачала головой. Просто так, на всякий случай. На самом-то деле не понять этого намека было невозможно.
Но вот тут-то Шершнев и ошибался. Алёна была изумлена не меньше, чем он, когда увидела того черномазого Калигулу, то есть Нерона, или как его там.
– Ради чего была организована эта драка? – не унимался Никита. – Чтобы понадежней задержать меня? Или дать вам возможность стяжать лавры избавительницы и выкачать из меня нужную вам и вашему шефу информацию, заодно растопив лед моего сердца?
При этих словах он почему-то посмотрел на то место, где находилось сердце Алёны. Оно трепыхалось со страшной силой – небось затрепыхаешься тут! – а еще эти соски торчали…
Короче, впечатление было такое, что девушка в полной боевой готовности.
Но ведь это же только впечатление!
Или не только?..
– Ну, так могу сообщить, что вы напрасно старались, – холодно сказал Никита. – Я не полный идиот, да и вкус у меня гораздо более изощренный, чем может показаться на первый взгляд.
При этих словах он вдруг повернулся к Настасье, обхватил за плечи и притянул к себе. Секретарша покраснела так, что аж глаза слезами налились.
Ах ты, боже мой, какие мы стыдливые! На рабочем месте ни-ни?.. Алёна чуть не расхохоталась, хотя было не до смеха. Если честно, сейчас ей хотелось вульгарно смазать Анастази по лилейной физиономии.
Впрочем, это ужасно – давать волю рукам. Она ведь не какая-нибудь базарная баба, она все же писательница, а какое главное оружие писателя? Нет, не компьютер. Слово!
– Осторожнее, Никита, – заботливо сказала Алёна. – Своими ласками вы доведете Настеньку до счастливых слез, и у нее вымоет из глаз эти чудные изумрудные линзы.
Анастази сдавленно ахнула и прижала пальцы к векам, словно предсказанное Алёной жуткое событие уже свершилось.
Ах, боже мой, сейчас Никита мог бы позировать для картины Репина «Не ждали», изображая изумленного мальчика! Неужели он ни разу не наблюдал свою пассию в состоянии неполной сборки, когда она не накрашена, не наштукатурена, не причесана и еще не вставила линзы? Выходит, мсье Шершнев все же полный идиот, хотя только что и пытался уверить собравшихся в обратном!
Впрочем, сейчас было не до переоценки умственных способностей адвоката (по совместительству наемного убийцы) Никиты Шершнева. Воспользовавшись тем, что он разглядывает Анастази, Алёна опустила руку в карман брюк и надавила на кнопку лежавшего там мобильника.
Мгновения спрессованы в года, мгновения спрессованы в столетия…
Наконец-то!
Телефон, стоящий на столе, зазвонил.
Никита отстранился от Анастази и подошел к столу. Снял трубку:
– Алло! Алло, кто это? Я вас не слышу, алло!
И не услышишь!
Алёна метнулась вперед, выскочила в приемную… ударилась о входную дверь… заперта? Нет, слава богу! Вот она уже на площадке, в лифте, нажала на кнопку с нуликом… Лифт не тронулся с места! Ах да, дверь не закрыта! Задвинула ее невероятным рывком, чуть не вывихнув при усилии руку, – и лифт пополз вниз, как раз когда разъяренный Шершень вылетел на порог своего гнезда.
А что, если он заблокирует лифт? Нет, обошлось, обошлось… Табличка второго этажа, первого… нулевой!
Алёна вывалилась из лифта, пронеслась через подъезд, нажала на кнопку «Porte», что означает «Выход»… мелодичный перезвон, символ того, что есть, есть, есть выход из того кошмарного положения, в которое попала наша писательница… и вот уже она вырвалась из жуткого дома, вокруг шумит Фобур-Монмартр, а с противоположного тротуара, как раз от еврейской булочной «Zazou», встревоженно машет аж двумя руками не кто иной, как Бертран Баре – шеф, короче говоря…
Франция, Париж, 80-е годы ХХ века.
Из записок
Викки Ламартин-Гренгуар
К слову о кабатчиках. В то время очень многие русские оказались за стойками баров или, так сказать, «у кормила» ресторанов. Повар-князь – в этом не было ничего особенного. Поэтесса, директриса ресторана, – это было, так сказать, в порядке вещей. Отец моей подруги Катюши Иониной (я уж упоминала о ней), полковник императорской армии, командующий Батумским военным округом, открыл русский ресторан, еще когда он с семьей, после бегства из России и мытарств в Константинополе, обосновался в Белграде. А уж в Париже-то… Русские рестораны и кабаре стали одной из главных примет столицы Франции тех лет, и длилось это примерно до середины 30-х годов. Потом, после разгрома фашистов, они, конечно, тоже существовали, но не в таком количестве. В то время, когда я оказалась в Париже, Франция понемногу приходила в себя после Первой мировой войны, люди жаждали веселья, а волнам эмигрантов, вновь и вновь прибывавших из России, надо было чем-то жить, вот кафе, ресторанчики и рестораны, закусочные, бары и плодились, росли в Пигале, словно грибы после дождя.
В то время русские говорили именно так – не «на Пигале», а «в Пигале». Это было нечто большее, чем просто площадь, просто улица, – это был район, а главное – это был образ жизни.
Пигаль… магическое слово, страшное, чарующее, пугающее слово! Всего лишь фамилия французского скульптора: так себе, недурного, но не бог весть какого гениального, – я, к примеру, знала эту фамилию лишь понаслышке, да и теперь, нажившись во Франции, из всех его работ знаю только скандальную статую обнаженного Вольтера… тоже, между нами говоря, нашел, чье обнаженное тело изображать! Но уж такой он был эпатажник, этот Жан-Батист Пигаль, что и определило скандальную известность района, названного его именем.
Строго говоря, весь Монмартр имел славу скандальную, но на улицах Пигаль, Фонтен и Дуэ сосредоточилось особенно много русских ресторанов и заведений для удовольствия, здесь было бессчетное количество нежных русских проституток с громкими фамилиями и родословными и изысканных, хорошо образованных сутенеров, не уступавших им происхождением, здесь русские оркестры и цыганские хоры заглушали саксофоны негров и звуки безумно модного аргентинского танго, здесь можно было за небольшую – по сравнению с центром Парижа – плату безудержно провести ночь, забыться в каком угодно чаду, хоть цыганской скрипки, хоть джаза, хоть русской песни. Вообще здесь можно было неделями не говорить по-французски, потому что русские открыли тут свои парикмахерские, лавки, отельчики, жили здесь… По улицам ходили казаки, гвардейские полковники, профессора Московского и Петербургского университетов, знаменитые артисты, писатели, красавицы, кружившие головы высшему свету русских столиц, а теперь отдававшиеся за ничтожные деньги любому праздному американцу… Ох, как я тогда возненавидела именно эту нацию, которая приходила в Пигаль не просто изведать запретных удовольствий, а вкусить от горя целого народа, сожрать кусочек России, из которой многие из них уехали в начале века голые-босые в Америку, где смогли разбогатеть, даже составить себе состояние и теперь смотрели свысока на тех обнищавших, опустившихся людей, чьи предки когда-то определяли для их предков черту оседлости, гнушались общаться с ними, отдавать своих детей в одни гимназии…
В Пигале было все перемешано, все свалено в одну кучу, мы все тут были равны, обитатели его, однако именно здесь я стала такой отъявленной расисткой, возненавидела до дрожи негров, арабов, евреев так, что теперь в обществе французов с их дурацкой воинствующей демократией даже опасаюсь в этом сознаваться!
Да ладно, чего, интересно, я могу еще опасаться, в мои-то годы, когда единственное, о чем я мечтаю, это о смерти, потому что устала жить?..
Еще несколько слов о Пигале. Это была пристань для смятенных сердец и опустившихся тел, призрак радости, которая исчезала при первых лучах солнца.
Толпа русских без родины и дома была заключена в пространстве меньшем, чем заброшенная деревенька, отрезанном от мира больше, чем тюрьма. Постепенно суда, приписанные к этому порту заблудших душ, «летучие голландцы» родом из России, приобретали некие общие черты, на всех лицах появлялся общий налет потерянности и неискоренимой тоски… Лишь самые умные, наделенные особенно острым инстинктом самосохранения, как моя мачеха, селились поодаль от Пигаля, например, в нашем 16-м округе, в Пасси, а сюда приезжали лишь на работу, и это давало им возможность выживать, оставаться хозяевами хотя бы собственной жизни (или сохранять такую иллюзию), давало шанс использовать Пигаль самим, но не позволять ему использовать и перемалывать себя.
Ресторанов, повторюсь, здесь в то время развелось хоть пруд пруди. Были заведения совсем скромные, куда ходили люди, жившие в дешевых отелях, где не имелось пансиона и не готовили; впрочем, и в таких простеньких ресторанах можно было кутнуть, если заводились деньги. Существовали и очень дорогие кабаки с джазом, который тогда начал входить в моду, или нарочитые а-ля рюсс; были просто, так сказать, приличные места – с красивыми, изысканными дамами для танцев, а то и с мужчинами, наемными танцорами, с роялем; имелось и нечто среднее, совершенно как «Черная шаль», которую и держала Анна Костромина: заведение, отличавшееся богемным смешением стилей. Тут было всего понемногу – изысканности и пошлости, сдержанности и разврата, дешевого шика и тонкости вкуса, оно ловко балансировало между богатством и бедностью, вульгарностью и приличием, оттого и имело такой успех в Пигале.
Отец мне потом рассказывал, с чего они с женой начинали: сняли смрадное кафе, в комнатке на втором этаже устроили контору, небольшой зальчик украсили разноцветными платками, чтобы скрыть облупленные стены (для ремонта денег не было); появилось пианино, которое потом сменилось роялем. Тапер был очень хороший, чем-то очень напоминавший мне того Соловьева, с которым мы вместе бежали из Петербурга, я его иногда даже звала Соловьевым, хотя на самом деле это был барон… забыла, как его… у него особняк в Петербурге неподалеку от нашего дома, он был меломан, любитель, который мечтал о карьере профессионального музыканта… ну что ж, мечта его сбылась в Париже, вот только он с семьей жил теперь в одной комнатке вчетвером и трясся над каждым франком. Появилась и артистическая программа, возникли подавальщицы – дамы, но их сменили блестящие официанты-офицеры, в этом было больше шику, это очень нравилось посетителям и особенно посетительницам, они так каблуками щелкали: «Чего изволите?», что уже за одно это американцы готовы были платить втрое… Отец и Анна перепробовали стряпню нескольких поваров, пока не выяснилось, что инженер Ховрин готовит котлеты лучше всех их. Не могу писать о том, как отец воинственно руководил кастрюлями и сковородками в своем душном подвальчике, сколько сил вкладывал в этот адский труд и даже гордился его результатами…
Глядя на него там, в Пигале, встречая его улыбку, открытую, благородную, приветливую, какой люди Запада не умеют улыбаться, глядя в его бледное лицо, которое наводило на мысль, что он давно не знает солнечных часов, что жизнь его начинается с наступлением темноты, что румянец на его щеки восходит лишь от жара плиты, – я часто вспоминала о Сормове, о том, как отец приходил на завод к восьми утра, чтобы обойти все цеха вместе с инженерами и старшими мастерами, ко всему руки прилагал, даже сломанные станки сам осматривал, следил за тем, чтобы всем рабочим получка вовремя выдавалась… Прежде это не было заведено – чтоб вовремя, вообще до него завод хирел, именно мой отец сделал его тем огромным, сильным предприятием, так что паровоз Сормовского завода получил в 1903 году медаль на выставке в том же Париже. Отец всегда ходил по огромному заводу пешком, без всякой охраны, даже во время событий пятого года. Революционные агитаторы его ненавидели за бесстрашие, Горький называл его в «Нижегородком листке» тираном… Ну что ж, рабочие, конечно, в своем Канавине, это такой поселок в Нижнем Новгороде, неподалеку от знаменитых ярмарочных рядов, жили бедно и плохо, но я там никогда не бывала, теперь мне представляется, что это тоже был своего рода Пигаль… Улучшить условия жизни рабочих отец не мог, но условия работы – да, старые цеха он перестроил, старые станки сменил, а в самом Сормове его усилиями был выстроен необычайно красивый храм Божий… Очень может статься, он там до сих пор и стоит, в том городе, который назван именем лгуна Горького, а про моего отца и не знает там небось никто.
Впрочем, отцу было наплевать на мирскую славу, которая, как известно, преходяща. Чистота телесная и вера, чистота духовная – вот что, по его словам, определяет силу человека.
Насчет веры мы с ним теперь, в Париже, мало говорили, наверное, он изверился, потому что в главное духовное прибежище русских, в наш храм Александра Невского на рю Дарю, ходил редко. Ну а чистота в его дымном подвальчике-кухоньке блюлась удивительная! Он вообще был брезглив и чистоплотен, словно кошка. Помню, у нас в Сормове была горничная Варюша, девушка деревенская, очень простодушная. Отец ее так запугал страшными рассказами о том, что нас со всех сторон окружают всевозможные губительные бактерии, что Варюша, как-то раз случайно уронив на пол французскую булку, не осмелилась ее поднять, а сокрушенно пробормотала:
– Ах, господи, бактериев-то сколько на нее насело, что барин скажут?!
Никаких «бактериев» в отцовом владении в Пигале не было и быть не могло – заведение «Черная шаль» отличалось особенной чистотой и качеством пищи. Готовили там ну совершенно как в России, и однажды я заметила, что туда стали хаживать и непременно заказывать на обед борщ и котлеты четыре пожилые, одинаково скромно одетые француженки… Вообще они были очень похожи друг на дружку и кого-то мне удивительно напоминали, вот только я никак не могла припомнить, кого именно. Как-то раз Анна в моем присутствии подошла к ним и спросила, всем ли они довольны, нравится ли им еда. И тут выяснилось, что это гувернантки, которые по двадцать-тридцать лет прослужили в России и ужасно тосковали без настоящей русской еды. Вот кого они мне напоминали: всех тех гувернанток, которые перебывали у нас в доме! Дамы просто-таки захлебывались, вспоминая, в каких имениях, у каких графьев служили, каких удивительно одаренных питомцев воспитывали, а как кормили у их хозяев… ну совершенно так же готовит борщ и котлеты мсье Ховрин!
Отец артистически раскланивался, когда его вызывали поблагодарить, как циркового актера – на «комплимент». И даже говорил, что вот-де и нашел он себя: учился-то на инженера, а надо было – на повара, может быть, вся его жизнь тогда пошла бы иначе. Все смеялись, поддерживая то веселье, которого не чувствовали ни он, ни другие. Я-то понимала, что, кабы не Анна, которая принудила его работать в ресторане, он с удовольствием вел бы простую, тихую жизнь рантье, а не гробил свое здоровье в тесном и жарком, словно преисподняя, подвальчике… Другое дело, что тех денег, которые у них с Анной были, на приличную жизнь не хватило бы, а другой не желали ни он, ни она.
Кстати, Анна прекрасно понимала, что именно постоянное коловерченье в ресторане, хоть оно и жутко утомляет, а все же не дает моему отцу захиреть и прежде времени превратиться в старика… Точно так же, как и вечная необходимость хорошо, ярко, привлекательно выглядеть вынуждает ее оставаться молодой. Впрочем, у нее для этого имелась еще одна причина… совершенно неприличная! Но об этом ниже.
