332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Имидж старой девы » Текст книги (страница 19)
Имидж старой девы
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:06

Текст книги "Имидж старой девы"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

И его губы впиваются в мои, приоткрытые для того, чтобы дать вырваться из моей груди бушующему там негодованию.

Спустя два часа – два, два, а отнюдь не час! – мы снова выходим на улицу Шо-Ша. Через полквартала наш подъезд, мало ли кого из знакомых можно встретить, даже «прекрасный брат» иногда выходит прогуляться перед сном, – но мне море по колено. Бертран держит меня под руку, потому что я отчего-то слегка пошатываюсь. Странно – и ведь не пила ни капли, хотя Бертран предлагал мое любимое белое «Шатли». Однако полное впечатление, что я хватила немало шампанского, да не просто так, а в гремучей смеси с мартини бьянко. К тому же меня почему-то разбирает смех. А Бертрана это злит. Он то и дело встряхивает меня и ворчит:

– Ну что ты смеешься?! В тебе нет никакой романтики. И вообще ты – распутница, я сразу это понял!

Я хохочу…

Конечно, налицо явный сдвиг по фазе. Слово «распутница» в моем представлении применимо только к Арине. К Арине, а не Катерине! Однако сейчас оно мне безумно нравится. И я от полноты чувств вдруг начинаю распевать в стиле моего любимого «Бони М»:

– Ра-Ра-Распутин, Лавер ов зэ рашен квин!

И осекаюсь, заметив синий «Ситроен», стоящий под фонарем практически против нашего подъезда.

Мало ли синих «Ситроенов» на свете, особенно в Париже, где это как бы фирменный автомобиль (французы великие патриоты вообще, а своей автомобильной промышленности – в частности), но не из него ли несколько дней назад выбрался некий суслик, обернувшийся хорьком?..

Зачем он здесь? Неужели Фюре опять засел в своем кабинете, всматриваясь в окна дома напротив? Или… За тонированными стеклами «Ситроена» ничего не различить, но не может ли статься, что Фюре устроил засаду на сей раз в автомобиле? Он ждет нас с Бертраном. И мы, как зайчики, припрыгали прямо к нему. И сейчас…

Внезапно раздается рокот мотора.

Бертран с силой толкает меня вперед, так что я пролетаю несколько метров и впечатываюсь прямо в синюю решетку на двери своего подъезда. Звук мотора приближается, но моя рука уже нажимает привычный код, раздается мелодичный перезвон, я заскакиваю внутрь, Бертран за мной… А надобно сказать, что двери тут везде-кругом дрессированные. Они не захлопываются за вашей спиной, а закрываются сами – с флегматичностью, достойной того древнего римлянина, который первым изрек знаменитое festina lente, то есть торопись медленно. Пытаться ускорить этот процесс бессмысленно. Я могу только обернуться и в отчаянии уставиться на них. И тут я замечаю, что они и не думают закрываться…

О господи! Меня обдает страхом, точно порывом ледяного ветра, но в следующее мгновение я замечаю, что закрыться дверям мешает не кто иной, как Бертран. Он выставил ногу и придерживает створку, а сам разглядывает улицу.

– Бежим! – кричу я шепотом и хватаюсь за него обеими руками.

– Погоди! Смотри! – шипит он, потом чуть подвигается – и я вижу то, что видно ему.

У страха глаза велики, как известно, и именно с перепугу мне почудилось, будто заработал мотор «Ситроена». Видимо, Бертрану тоже померещилось, что Фюре начнет нас сейчас таранить, – потому-то он и швырнул меня к двери. Однако «Ситроен» как стоял, как и стоит. А рокочет мотором огромная зеленая мусоровозка, которая выползла из-за поворота улицы Друо и теперь приостановилась напротив нашего подъезда. К сожалению, машина практически закрыла от нас «Ситроен», ну и ладно, так оно даже спокойнее. Ведь последнее время образ Фюре отчего-то ассоциируется у меня с линией прицела!

Мотор продолжает работать, а из кабины выпрыгивают двое мужчин в зеленых комбинезонах мусорщиков и каскетках, плотно надвинутых на головы. Один из них высокий и худощавый, я бы сказала – угловатый, несмотря на просторный комби. Второму униформа, наоборот, явно узка. Вообще у них вид случайных людей, и я понимаю, что, поскольку забастовка продолжается, на боевом посту снова дилетанты-волонтеры.

Так и есть! Они, как и прежде, работают выборочно. Не обратив никакого внимания на контейнеры, стоящие около нашего подъезда, хватают один из тех, что выставлены у соседнего, и начинают двигать его по направлению к машине.

Ну полные идиоты! Любой ребенок знает, что вручную контейнер не поднимешь. Для того в мусоровозке имеется специальный механизм. Или он вышел из строя? Или эти дилетанты не знают, как им пользоваться? Но ведь пупок развяжется даже у тяжелоатлетов – затаскивать эти ящики в кузов. А эти два волонтера явно не похожи на штангистов. Второй – еще худо-бедно, у него есть хоть какой-то намек на мышцы, а первый – вообще доходяга…

Почему-то они протаскивают контейнер в обход мусорки. Потом вдруг оставляют его в покое и кидаются куда-то в сторону. Потом я слышу странный звук, напоминающий хлопок бутылки шампанского. Потом – какую-то возню и громкое шуршанье пластикового пакета. Еще один хлопок – где-то закрылась дверца. Мусорщики появляются из-за своей машины. Они и впрямь волокут большущий черный пластиковый пакет. Отнюдь не пустой, а плотно набитый. Чем? Неужели мусором? Не пойму, где они его насобирали?!

И тут… тут происходит нечто вовсе несусветное. Мусорщики на минуту оставляют свою ношу, потом споро наклоняют контейнер и высыпают из него весь мусор на мостовую.

Ничего себе, работнички! Хамство, ну и хамство!

Я делаю рывок, пытаясь выскочить в дверь и немножко покачать права, но Бертран перехватывает меня в полете и стискивает так, что, чудится, ребра начинают трещать. Я выдыхаю, а вдохнуть не могу, но ему на это как бы наплевать: не отпускает. И я вынуждена, натурально не дыша, смотреть, как эти придурки в зеленой униформе не без усилия запихивают в опустевший контейнер тот черный пластиковый мешок, который откуда-то притащили, а потом, как по команде, разворачиваются – и дают ходу к кабине. Вскакивают в нее, захлопывают дверцы – и мусоворовозка рысью берет с места, исчезнув с таким проворством, словно это не грузовой мастодонт, а гоночный автомобиль. А контейнер, который они вытащили на мостовую, вообразите, так там и остается!

Наконец-то Бертран разжимает стальные тиски своих рук, но у него и в мыслях нет принести мне извинения. Он просто-напросто отодвигает меня с дороги, рывком распахивает дверь и выбегает на мостовую.

Господи! А если Фюре все же сидит в своем «Ситроене»?! Я снова перестаю дышать – на сей раз от страха за Бертрана. И так, не дыша, выскакиваю вслед за ним на улицу.

И что же я вижу?

Дверца «Ситроена» приоткрыта. Судя по тому, что Бертран стоит рядом совершенно спокойно, в машине никого нет. Наконец-то я могу перевести дух! Впрочем, Бертран смотрит не в салон – он наклонился и рассматривает какое-то пятно на асфальте. Темное такое пятно, маслянисто поблескивающее в свете фонаря. Постепенно я замечаю и еще кое-что: от этого большого пятна тянется россыпь маленьких пятнышек. Они, как следы, приводят нас к контейнеру, который возвышается среди горы нагло раскиданного мусора. Бертран какое-то мгновение смотрит на контейнер, потом откидывает его крышку. Заглядывает туда – и тотчас отшатывается назад.

– Что там? – спрашиваю я.

Он молчит. И от этого молчания мне снова становится страшно.

Хотя чего бояться? Мусорщики сунули в контейнер черный пакет с… чем? С мусором? Или…

И вдруг до меня доходит, что находится в этом пакете. Да-да, именно что , а не кто , потому что одушевленное местоимение вряд ли применимо к абсолютно неодушевленному предмету, каким теперь является мертвое тело Бонифаса Фюре…

Бертран захлопнул крышку, достал из кармана мобильник и вызвал полицию. А потом схватил меня за руку и снова потащил в подъезд.

– Нечего тебе делать в комиссариате, – буркнул в ответ на мои протесты, вталкивая меня в лифт и не без усилия втискиваясь следом (лифт в нашем доме похож на бархатную коробочку для духов, но помещается туда только одна бутылочка, две – с большим трудом.). – Я сам объяснюсь, сам отвечу на все вопросы. Вот провожу тебя – и спущусь, исполню свой долг законопослушного гражданина. Скажу, случайно проходил мимо – как-никак моя контора рядом, авось поверят.

– А как я узнаю, что с тобой все в порядке? – встревоженно спрашиваю я.

Лифт останавливается.

– Позвоню, – обещает Бертран, открывая передо мной дверцу.

– В любое время, слышишь? В любое время ночи! – Я оборачиваюсь, хватаю его за руку. – Обещаешь? А то я не усну!

– Хотел бы я этим воспользоваться… – выдыхает Бертран мне прямо в губы.

Я уже упоминала, что мы как раз стояли напротив нашей квартиры: Бертран – в лифте, я – на площадке? И это не мешало нам упоенно целоваться. Но надо же такому случиться, чтобы Морис именно в этот миг проходил по коридору мимо входной двери! Что ему там почудилось, не знаю, только он распахнул двери настежь… И разумеется, Маришка, которая моталась по квартире туда-сюда с нашей неугомонной аяйкой, тоже оказалась тут как тут.

И она тоже увидела нас с Бертраном…

Немая сцена в «Ревизоре» показалась бы просто оглушительным воплем по сравнению с тишиной, которая воцарилась в эту минуту! Замолчала даже Лизонька!

Правда, ненадолго. Через мгновение она снова подняла крик. Такое впечатление, что ее до слез огорчило исчезновение Бертрана, который немедленно канул вниз вместе с лифтом.

Из дневника Жизели де Лонгпре,
14 мая 1814 года, Сен-Ле

Сегодня в Париже назначена торжественная панихида по казненным во время террора королю и Марии-Антуанетте. Все союзные коронованные особы должны присутствовать. Естественно, там намеревался появиться и граф Прованский. Однако именно сегодня Гортензия хотела отпраздновать свой новый титул герцогини. Она пригласила в Сен-Ле мать, брата – принца Евгения – и царя Александра.

И он приехал в Сен-Ле, скандализировав этим весь двор. Приехал один, без князя Беневентского, который, само собой понятно, не мог оставить в такой день своего нового хозяина – графа Прованского. И Мадам восприняла это как знамение. Во-первых, русский император открыто выказал ей и Гортензии свое предпочтение. Во-вторых, она решила воспользоваться отсутствием Талейрана. И…

А началось все с очередного букета фиалок, который ей преподнес император, посетовав, что их время отходит: все-таки май на дворе.

– Я очень странно чувствую себя, – сказала Жозефина. – Любовь к этим цветам вдруг превратилась во мне в какую-то болезненную потребность. Я желаю каждое утро, просыпаясь, видеть рядом свежий букет. Это вселяет в меня надежду, что наступающий день будет счастливым. У меня мрачные предчувствия, сир… Мне кажется, я не увижу наступления лета. Но пока день начинается с букета фиалок – я буду жива!

– Господь с вами, Мадам! – воскликнул император. – Какие ужасные вещи вы говорите! Я понимаю, что фиалки имеют для вас огромное значение, но все-таки нельзя ставить свою судьбу в зависимость от этих недолговечных цветов.

– Они связаны не только с моей судьбой! – мягко улыбнулась Мадам. – Я хочу рассказать вам одну историю… Давно собиралась, но рада, что дождалась сегодняшнего дня. Именно сегодня, когда в Париже служат мессу по невинно убиенным Людовику и Марии-Антуанетте, уместно говорить о судьбе их сына.

– Несчастный ребенок! – вздохнул император. – Хотя ему и не привелось окончить жизнь на эшафоте, он разделил трагическую судьбу своей семьи. Никто не знает, где его могила…

– Разумеется, – кивнула Жозефина. – Потому что ее нет. Не может быть могилы у живого человека!

Я давно не видела на чьем-либо лице такого изумления, каким осветилось лицо императора!

– Что вы имеете в виду, Мадам? – спросил он осторожно. – До меня доходили какие-то смутные слухи о спасении дофина… неужели вы тоже поддерживаете их?

И тогда Мадам рассказала ему все с самого начала.

Когда она вышла из заключения, жизнь ее переменилась самым волшебным образом. Она стала подругой всемогущего в то время Поля Барраса. Символом возрожденных надежд и удачи для нее стали фиалки. И вот однажды, в марте 1795 года, она появилась у ворот Тампля и умолила передать букет роскошных фиалок одному узнику страшной тюрьмы. Этим узником был дофин Людовик Семнадцатый. В свое время он страстно любил фиалки, и страсть эта была известна всем.

Мадам не просто так решила передать этот букет узнику. В то время уже начал составляться план освобождения принца, и Жозефина захотела дать ему знак надежды. Такой же, какой некогда получила сама.

В заговоре участвовало несколько человек, но душой его были Мадам и ее Поль Баррас. Всем известно, что охранником дофина был очень жестокий и тупой человек по имени Симон. Однако мало кто знает, что Жозефина не без труда устроила на место этого выродка своего собственного слугу, уроженца Мартиники, откуда и сама была родом. Слуга был слепо предан ей. С его помощью удалось подменить дофина чахлым, золотушным, недоразвитым ребенком, который и умер в тюрьме. Между тем дофин был тайно вывезен из Тампля и передан на попечение некоей мадам Жубер, уроженки Монжура. Воспитательница увезла его сначала в Бретань, а потом вместе с ним вернулась в Вандею. Она скрывалась так тщательно, что даже люди, заинтересованные в судьбе дофина, потеряли его след. Иногда то Баррас, то Жозефина получали тайные известия о том, что юный принц жив и здоров, посылали туда деньги, так что лишь они знали, где его искать. А теперь об этом знала одна лишь Мадам.

– Я знаю, что он жив! – пылко воскликнула она. – Но пока на троне был Наполеон, мне приходилось следовать моей любви к нему. Ведь так получилось, что мой супруг отнял трон у спасенного мною ребенка. Не зря его называли узурпатором! Что мне было делать? Я разрывалась между любовью к мужу и состраданием к дофину. Да и потом, когда мы расстались с императором, я не могла заставить себя держаться по отношению к нему нелояльно. Я вырвала из своего сердца образ юного принца, который несправедливо лишен престола. Слабая женщина, я даже стала забывать о нем! Но теперь, когда речь идет о восшествии на престол графа Прованского, я чувствую, что настало время восстановить права законного наследника. А вы как думаете, сир?

– Завтра же! – возбужденно воскликнул Александр. – Завтра же скажу князю Беневентскому, что французский трон принадлежит сыну короля Людовика, а не графу Прованскому!

– Да! – воскликнула Мадам. – Этот человек его недостоин! Это низкое, бесчестное существо! Ведь именно он, отвергнутый некогда Марией-Антуанеттой, организовал мстительную кампанию клеветы на королеву, оболгал ее, извращал каждый ее поступок!

– Но в таком случае не странно ли, что его поддерживает Талейран? – нахмурился русский царь.

– О! Талейран!..

Страница оборвана .

Александр Бергер, 9 октября
200… года, Нижний Новгород

Спустя ровно тридцать минут Бергер убедился, что рассказывать Татьяне о той театральной встрече нет никакого смысла. Едва увидев жену, вернее, вдову Симанычева – крупную, неопрятную блондинку, – он сразу узнал ту особу, которая была вместе с погибшим в театре.

Конечно, лица ее Бергер тогда не разглядел, но широкоплечую, массивную фигуру Людмилы, а главное – ее нелепую прическу было трудно не узнать. Что касается лица, то его можно было, наверное, назвать даже привлекательным, если бы Людмила Трегубова дала себе труд похудеть килограммов на двадцать. Пока на нем выделялись в основном щеки и нос картошкой. Впрочем, физиономия у вдовушки оказалась добродушная и отнюдь не унылая.

– Да ладно, – несколько фамильярно отмахнулась она от извинений Татьяны, что вот-де пришлось ее побеспокоить. – Я же понимаю – работа у вас такая! Ищите – может, и найдете чего.

Судя по задору в ее голосе, она в такие чудеса не верила.

– Среди вещей, обнаруженных у Геннадия Валерьевича, не оказалось ключей от квартиры, – пояснила Татьяна. – Вот мы и решили на всякий случай проверить, не пропало ли чего. Например, он мог держать дома деньги, и если ключи попали в руки преступников…

– Да какие у него могли быть деньги! – хмыкнула Людмила. – Он мне все отдал – как отступные. Остался гол как сокол, плакался, что я его раздела-разула, надо все сызнова наживать.

В ее голосе звучало глубокое удовлетворение. А Бергер подумал, что человек, который носит в барсетке три с половиной тысячи рублей, все-таки еще не совсем гол. Но, с другой стороны, у Трегубовой и Симанычева могли быть совершенно другие критерии степени раздетости, чем у следователя Бергера!

Квартира Симанычева поражала удивительной опрятностью. Бергер и сам был весьма аккуратен, не выносил раскиданных вещей, но здесь царил просто-таки образцовый порядок, до которого пресловутому немецкому орднунгу было куда как далеко!

– Вы что, успели прибраться? – с неудовольствием спросил он Людмилу, но та засмеялась:

– Да ну, больно надо! Мне на такую чистоту глядеть тошно, я неряха, между нами говоря, жуткая. Из-за этого мы с Геной и ругались всю дорогу. Ему бабой надо было родиться, чуть соринка-пылинка – его прямо трясло. Здесь с самого начала так было, правда, Татьяна Петровна? Я ни одной вещички не стронула!

Татьяна Пояркова, оказавшаяся Петровной, кивнула.

И верно, подумал Бергер, уборки не проводилось как минимум неделю. На мебели, на безделушках лежал легкий налет пыли. И это все признаки беспорядка. Рачительный хозяин умер, а неряха Людмила просто еще не успела учинить здесь милый ее сердцу ералаш.

А посторонних, похоже, и впрямь не было. Так что вопрос с ключами остается открытым…

Бергер прошел по двум небольшим комнатам, дивясь безликой обстановке. Вещи хорошие, дорогие, но все какие-то… никакие. Случайно собранные, расставленные в случайном, только одному хозяину понятном порядке. По ранжиру, так сказать. Книги вбиты в полки настолько плотно, что совершенно немыслимо достать хоть одну. Причем это были собрания сочинений, очевидно, купленные еще во времена глобального книжного дефицита, когда эти томики являлись для многих именно необходимым предметом обстановки, а не радостью жизни. Может быть, их покупали еще родители Симанычева.

На письменном столе стоял хохломской стаканчик с безукоризненно, словно для рекламы точилки, зачиненными простыми карандашами, а еще там лежал предмет, от которого суровое сердце Александра Бергера завистливо сжалось. Это был ноутбук.

– Можно посмотреть? – спросил он, переводя взгляд с Людмилы на Татьяну Пояркову.

– А чего ж! – великодушно сказала Трегубова. – Смотрите сколько хотите.

– Конечно, – согласилась и Татьяна. – Только мы его уже проверяли. Пусто-пусто.

– В каком смысле?

– Да в простом. На обоих дисках только программные файлы. Никакой информации вообще. Такое ощущение, что ноутбук здесь только для мебели.

– Ничего себе – для мебели! – вдруг обиделась добродушная Людмила. – Да Генка от него тащился, только и знал, что вечерами за ним сидел. Когда по бабам не таскался, понятное дело. Или когда в театр не ходил. Ох, и любил же он театр, это ужас!

Бергер про себя кивнул. Видимо, любил… Но странно. Если Симанычев проводил много времени за компьютером, то почему Татьяна говорит о пустых дисках? А впрочем, может быть, он не работал, а только играми компьютерными увлекался? Всякими стрелялками?

– Я все-таки посмотрю, – предупредил Бергер, вынимая ноутбук из футляра и разматывая шнур.

Включил. Засветилась заставка.

За спиной сердито фыркнула Людмила. Понятно, это она заставку увидела. Симанычев воистину был великим женолюбом. И что характерно, и впрямь отличался любовью не к топ-моделям в стиле Твигги [19]19
  Известная манекенщица 70-х годов прошлого столетия. Отличалась чрезвычайной худобой.


[Закрыть]
, а предпочитал рубенсовских женщин. Или кустодиевских. Но – в иных позах, чем на картинах великих мастеров.

Алина хихикнула, Бергеру стало неловко. Медленно управляясь со встроенной, неудобной мышкой, включил проводник. А ведь и верно! Одни программные файлы, ни одного, созданного хозяином. Корзина тоже пуста. Между прочим, нет и стрелялок – вообще ни одной игры, кроме традиционного набора пасьянсов. Чем же занимался Симанычев, когда включал компьютер?

Да чем бы ни занимался, этого теперь не узнать. Возможно, он почуял неладное, опасность какую-то, ведь дело все-таки шло к аресту, и стер все файлы, чтобы не оставлять следов. А дискеты? Надо бы проверить дискеты.

– А дискеты у него какие-то были?

– Они тоже проверены и тоже пусты, – сказала Татьяна. – Да можете сами посмотреть, они все лежат во внешнем кармане сумки.

Бергер расстегнул «молнию». А вот и дискеты. Некоторые новые, некоторые явно не раз использованные. Наклеек никаких, названия файлов не обозначены, но в том же кармане лежит с десяток конвертов. Видимо, в них раньше хранились дискеты. Конверты простые, без марок, на некоторых аккуратные и непонятные пометки карандашом: rtf, doc, txt.

Кстати, не все они непонятные. Что такое doc, Бергер, к примеру, знал. Это формат, в котором он сохранял все свои документы, когда работал на компьютере, стоявшем на его рабочем столе в бюро. Кстати, rtf – тоже формат. Видимо, и txt из этой же оперы.

Специалистом в компьютерах Бергер не был, вот уж нет. Для него, как и для большинства людей, этот агрегат был просто подобием пишущей машинки – только чрезмерно, неоправданно сложным. Он предпочитал писать шариковой ручкой, отдавать тексты на перепечатку секретарше, а к компьютеру обращался только в случае крайней необходимости.

Бергер взял один конверт. Он был сложен вдвое, а от того, что в нем долгое время лежала дискета, на конверте обозначилась некая квадратная выпуклость.

И тут в лицо Бергеру словно ветром повеяло – сырым и холодным. Он уже держал в руках такой же конверт! И на нем стояла точно такая же пометка – txt. Только Бергер тогда не понял этой надписи, тем паче она была полустертой, размытой.

Это было… это было в парке Кулибина! В ночь гибели Симанычева! И правда, ветер в ту ночь дул сырой и холодный…

В ночь гибели Симанычева? Или все же – убийства? Может быть, та женщина, которую видели рядом с ним, не просто так «превысила пределы необходимой обороны»? Может, все дело было в том конверте… вернее, в его содержимом? В нем могла лежать дискета, которую женщина забрала!

Что за информация была там записана? Теперь уже не узнать. Надо сказать Татьяне…

А что сказать? Может, конверт просто-напросто вылетел из упавшей барсетки. Может, он изначально был пуст, или в нем лежали деньги… Кстати, деньги в барсетке Симанычева были сложены вдвое. Не для того ли, чтобы поместились в конверте? А пометка txt в данном случае ровно ничего не значит. Просто совпадение.

Еще одно. Еще одно? Не много ли их?

Бергер медленно и аккуратно убрал дискеты, отключил ноутбук, уложил его на место.

Сказать Татьяне про конверт? А надо ли? Не усложняет ли Бергер ситуацию? Нет, кажется, надо сказать… Все-таки она была с ним более чем любезна. Алина ее подруга, это все понятно, однако Татьяна могла отказать – запросто. Дружба дружбой, а табачок врозь. Может, и правда долг Бергера – поделиться в ответ своими подозрениями? Только рассказ этот выйдет чрезмерно длинным: придется говорить и про Кирилла, и про Малютина, и про эпилептический припадок Кичи…

– Ну, мы закончили? – нетерпеливо спросила Татьяна.

Бергер кивнул:

– Спасибо, Людмила Васильевна.

– Да не за что, – махнула рукой хозяйка. – Если что – звоните, дело-то такое… Может, чайку взгреть? На дорожку?

– Нет, спасибо, нам пора, – покачала головой Татьяна.

Простились с Трегубовой, вышли во двор.

– Вон в том доме я живу, – показала Татьяна. – Два шага. Кстати, насчет чайку – не столь уж плохая идея. Давайте зайдем ко мне? У меня есть великолепный торт – «Медовый аромат», это просто чудо какое-то, тает во рту, а чай – какой хотите: и жасминовый китайский, и «Князь Владимир», и «Камасутра»!

– Что любезно дамам с у́тра? Камасутра, Камасутра! – пробормотала Алина.

– Что? – засмеялась Татьяна.

– Да так, ничего, это я в какой-то книжке вычитала. В детективном, между прочим, романе, только не помню чьем. Спасибо за предложение, Танечка, только мне пора ехать. У меня на сегодняшний вечер грандиозные планы. Так что чаек – в другой раз.

– Ну… ты езжай, если так, – Татьяна вскинула на нее свои, безусловно, красивые глаза. – А мы с Шуриком попьем чайку, верно? Наверняка нам найдется о чем поговорить. Возможно, он в этом деле разглядел нечто большее, чем я. И что-нибудь подскажет мне, наведет на какие-то размышления…

Александр Васильевич Бергер по наивности своей поначалу даже оглянулся, не сообразив, откуда тут мог оказаться Шурик – в смысле Кича. Потом сообразил, что Шурик – это он, Бергер. Но дело в том, что это имя он просто терпеть не мог. Саша – еще куда ни шло. А Шура, Шурик – просто жуть какая-то. Жмурик, ханурик, мазурик, Шурик… бр-р!

Но называться Шуриком – еще полбеды. Поглядев в чистые-чистые, совершенно невинные глаза Татьяны, он вдруг смекнул, что ограничить общение «с Шуриком» чаем и тортиком «Медовый аромат» она явно не намерена. И дело не только в том, что она не отстанет от Бергера, пока не вытянет из него до донышка всю информацию и не дознается обо всех его догадках. Похоже, Алина была права. Похоже, Татьяна оказалась и впрямь роковой женщиной…

Вот попался следователь Бергер! Как бы это выпутаться половчей, чтобы не обидеть подружку Алины? Как сбежать, не проявив черную неблагодарность к женщине, которая дала ему столько важной информации?

И тут под его локоть просунулась мягкая, нежная ручка, обтянутая розово-лиловым шелком и пахнущая «Шанелью номер пять».

– Тань, ты, ради бога, извини, – честно призналась Алина. – Но мои планы на вечер непосредственно связаны с этим молодым человеком. Так что «Камасутра» у тебя произойдет, видимо, в другой раз. И… с кем-нибудь другим. Чао!

Таким образом, без черной неблагодарности все же не обошлось.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю