332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Имидж старой девы » Текст книги (страница 8)
Имидж старой девы
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:06

Текст книги "Имидж старой девы"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Катерина Дворецкая, 10 октября
200… года, Париж

Как известно, жизнь – штука однообразная. Ночь-день, утро-вечер, жизнь-смерть, сон-явь… У меня затянувшаяся явь. Лизочек опять не спит!.. Лежит у меня на руках, смотрит снизу вверх с глубоким интересом. А я качаюсь перед окном и пою, даже не вполне соображая, что именно:

 
Мой Лизочек так уж мал,
Так уж мал, так уж мал,
Что из скорлупы ореха
Фаэтон себе для смеха
Заказал, заказал, заказал!
 

Господи боже! А это еще что?! Откуда?

Из бездн памяти, как пишут в романах. Вспоминаю, что эту песенку я выбренькивала одним пальцем на фортепьяно, когда по настоянию маменьки таскалась в музыкальную школу. Это был такой ужас… Одно из самых кошмарных впечатлений детства. Мне было нестерпимо скучно, я боялась учительницы, которую раздражала своей музыкальной тупостью, мамани боялась до дрожи, потому что, увидев хилый трояк в моем дневнике, она принималась кричать, ругаться, а иногда и отвешивала оплеуху или награждала нерадивую дочку подзатыльником.

– Не мучай ты ребенка, – помнится, говорила тетя Эля, моя ненаглядная королева Элинор. – Ну не ее это дело – музыка, неужели ты не понимаешь?! Не ее.

– А что – ее? – с презрением смотрела на меня мама. – Да она просто лентяйка! Лень раньше ее родилась. Спит на ходу. Ей бы только книжки читать, больше ничего не нужно. Толстая, неуклюжая. Бестолковая! Вон у людей дети играют на музыкальных инструментах, занимаются гимнастикой, танцуют в балетных кружках…

– Но ведь они не родились такими, – пыталась успокоить ее Элинор. – Они этому учатся с раннего детства. А у тебя девочка только месяц музыкой занимается, а ты уже хочешь, чтобы она играла Первый концерт Чайковского для фортепьяно с оркестром.

Всего месяц! – перебивала мама. – Целый месяц! И ничего, никакого результата, даже элементарной песенки не может подобрать: трам-пам-пам! Приходят ко мне гости, я думала: ребенок садится за пианино, играет, все поют, всем весело… Чувствую, все это были напрасные мечтания. Зря столько деньжищ на инструмент выкинула.

– Валентина, погоди, все еще будет, – увещевала Элинор. – Девочка просто не такая, как все. Она вроде меня, пойми. Позднее зажигание! Повзрослеет позже, в разум войдет позже, но потом ты ее не остановишь. Зато она прочитала уже сейчас книг в десятки раз больше, чем все ее ровесники. Это же тоже развитие и образование, как ты не понимаешь?!

– Нет, правильно говорил ее отец: ни слуха, ни голоса, тратить на нее время бессмысленно! – твердила мама, которая, как всегда, слышала только себя и заводилась от собственных эмоций еще сильнее.

«Так вот в чем дело! – смекнула я. – Вот в чем дело! Она все еще никак не может простить отца, который ее бросил. И пытается доказать, что он ошибался. Во всем: и насчет ее, и насчет меня. А насчет меня он, наверное, был прав…»

– Черт, ну почему мне осталась именно эта плакса! Не вой! – выкрикнула в ярости мама.

– Валентина! – резко обернулась к ней Элинор. – Замолчи! Замолчи сейчас же! Как ты смеешь…

Мама с ненавистью посмотрела на меня, на сестру – и выскочила из комнаты.

Так мне впервые был дан намек … Конечно, я ничего не поняла, потому что и в самом деле плакала, громко всхлипывая. Да, я была плакса. Ну и что? Мне так хотелось, чтобы меня жалели, любили, чтобы говорили, будто я самая хорошая! Но мама меня не больно-то любила, это я рано усвоила. Я была не такая . Я не была в этом виновата, но винила себя. И хотя Элинор пыталась меня успокоить и убедить, что все случается в свое время, я ей не очень-то верила.

Честно говоря, до сих пор не верю. Если бы я не взяла свою жизнь и жизнь сестрицы в свои руки, наверняка до сих пор пребывала бы в этом дурацком состоянии ожидания своего времени . А я начала подгонять наши жизни. И смерть близняшки…

Интересно, за что я ее так ненавижу? Почему страстно хочу избавиться от нее как можно скорей? Когда-то я так же страстно желала познакомиться с ней, узнать поближе, проникнуться ее жизнью, стать ей близкой, самой близкой на свете, сделаться с ней буквально одним существом! Ведь мы сестры, мы близнецы, мы родились практически одновременно, правда, она на двадцать минут раньше, но это не играет особой роли. Но потом я поняла, что нельзя бросить свою собственную жизнь под ноги другому человеку, даже своей близняшке. Я поняла, что снова должна стать собой. Но для этого надо отделаться от нее. Ведь она знает обо мне много, слишком много… все. Так же, как я о ней. Но вся разница в том, что она меня нисколько не боится. А вот я ее… боюсь! Очень! И больше всего потому, что не знаю, кого из нас двоих выберет Кирилл.

То есть в том-то и беда, что я знаю это слишком хорошо. Не меня! Не меня…

Перед ним многоцветная колибри и обыкновенная курица. И дело совершенно не во внешности, внешность тут вовсе ни при чем! Ладно, не курица, зря я, в самом деле, так себя унижаю. Не курица, а сизая голубка. Ну и кому она нужна, если рядом колибри?..

Оторвавшись от своих тягостных мыслей, кошу осторожным взглядом вниз и вижу, что Лизочкины глазки закрыты. Ну почему бы ребенку, который практически не спал ночью, не уснуть сейчас? Семь утра, пару-тройку-четверку часиков вполне можно придавить. Марине сегодня в универ к двенадцати, так что мы все втроем и выспаться успеем, и накормить Лизоньку перед маминым уходом.

Спи, крошка! Спи, Христа ради!

Разумеется, стоит только так подумать, как ее веки начинают дрожать. И я, опасаясь побеспокоить ее даже взглядом, опять уставилась в окно. Ох, насмотрелась я в него сегодня… Насмотрелась! Между прочим, тот компьютер опять проявлял свою индивидуальность. Опять на нем не было разноцветной заставки, опять беленькое окошечко мелькало на черном фоне в ритме танго, а потом засветился экран и по нему побежали строки. Быстро-быстро! Правда, сегодня я заметила еще красные вспышки, как будто некоторые части текста были выделены.

Дурь, конечно. Кому бы их выделять? Сам компьютер читает загруженные в него файлы и отмечает особо интересные места?

Господи, да ведь все просто! Предельно просто! На ночь включается антивирусная программа, вот и все дела. Правда, немного странно, что она включается только на одном компьютере, но это уж вовсе не мои проблемы. Наверное, тот клерк, который работает именно за ним, самый заботливый из всех. Если мне не изменяет память, за этим столом сидит такой высокий темноволосый парень в очках. Да, я ведь периодически качаюсь перед этим окошком и днем, поэтому нагляделась на всех сотрудников. Наверное, встречу на улице – нечаянно поздороваюсь. Вот удивятся. А они мне почти как соседи: и немолодая пухленькая брюнетка, и две практически неотличимые друг от дружки унылые блондинки, и толстяк с пышной седой шевелюрой, и тонкий, очень красивый парень испанского типа, который слегка напоминает мне Кирилла и на которого я смотрю с большим удовольствием, и долговязый вертлявый араб, брюнет в металлических очках и дежурной синей водолазке, который как раз и сидит за этим самовольно работающим компьютером, и серьезная, немолодая, гладко причесанная, очень элегантная дама, очевидно, начальница, потому что я вижу ее то в этом кабинете, то в соседнем, и при ее появлении все начинают как-то особенно суетиться.

Кстати, компьютер уже не работает. Погоняв по экрану полосы и красные вспышки, он выключился еще в шесть утра – ровно за минуту до того, как в кабинете зажглись лампы и вошла уборщица.

Ох и уборка… помахала метелочкой по экранам, пошуровала шваброй по полу, вынесла мусорные корзинки – и все.

Уборщицей в этих кабинетах служит негритянка, между прочим. Французы на черную работу не идут. А зря, потому что эти «малые народы», с которыми тут носятся не знаю как, ужасно ленивы. Ну разве это уборка?! Чих-пых – и нет ее, вихрем пронеслась по двум соседним комнатам и исчезла из поля моего зрения. Не исключено, уже машет направо-налево на другом этаже.

О, а вот пришел и хозяин компьютера. Нет, в самом деле, сущий трудоголик. Рабочий день с восьми, а ему неймется! Или что-то не доделал вчера, решил сегодня потрудиться пораньше?

Он стоит боком, и мне отлично видно, что у него на затылке изрядная плешь. А еще мне видно, что он делает. Включил компьютер, вынул из процессора дискету – и снова выключил. Положил дискету в карман, посмотрел на часы – и резво выскочил из кабинета. Наверное, что-нибудь забыл.

Бывает с людьми всякое. Вот Лизонька сегодня явно забыла поспать!

Или… не забыла? Точно, угомонилась. Надо скорее воспользоваться моментом и вырубиться.

Так… положить, запеленать, укрыть, раздеться, упасть, замотаться в одеяло, как в кокон, быстро повздыхать о Кирилле… И уснуть!..

Я же говорю – жизнь поразительно однообразна.

Николай Хоботов, 28 сентября
200… года, Нижний Новгород

Хоботов выключил рацию и несколько мгновений сидел, тупо глядя перед собой.

– Чего? – на ходу подтолкнул его локтем водитель. – Колька, чего, а?

Хоботов вяло отмахнулся.

Первой мыслью его было, что у Малютина крыша поехала. Он уже совсем изготовился с насмешкой спросить, давно ли она в пути, как вдруг его словно за горло что-то схватило. И вовремя! Потому что в голове мелькнула догадка… такая, от которой он враз застыл, как лед, взмок, как вареный рак, осип, охрип, всякое соображение потерял. Еле хватило сил отовраться от Малютина и взять минутный тайм-аут. Но время идет, тикает, а он все сидит, как идиот, не в силах поверить, что мог так лажануться.

Повернул голову, поглядел сквозь зарешеченное окошечко, отделяющее кабину от фургона.

Этого типа не видно. Валяется, наверное, на полу.

Да, ребята… Вот это и называется – ошибочка вышла!

Нет, быть того не может! Точно, Малютин с печки упал. Железно! Но… все-таки надо проверить это дело. Для успокоения души.

Он набрал номер аэропортовской СБ, что-то набрехал про лопнувшее колесо. Вован вытаращивал глаза, Малютин в любую минуту мог задать резонный вопрос, почему, если меняют колесо, работает мотор. Но на такие мелочи Хоботов уже не обращал внимания.

Кое-как скомкал разговор с Малютиным, отключился.

– Тормози, Вован, – пробормотал нервно. – Приехали. Да стой, кому говорено!

Володька непонимающе поглядел на друга, шурина и начальника, но спорить не стал – притулился к обочине. Машина еще шуршала колесами, а Хоботов уже выскочил из кабины и побежал открывать фургончик, забыв, что ключ у водителя. Пока тот вылез из кабины, пока подошел – Хоботов изматерился весь.

Наконец дверца распахнулась. Парень лежал ничком.

– Эй ты! – окликнул его Хоботов как мог сурово, изо всех сил давя предательскую дрожь в голосе.

Тот не шелохнулся, даже не застонал.

Елы-палы…

– Закрой за мной дверь, – велел Хоботов, заскакивая внутрь.

Володька опасливо покосился на него:

– Слышь, Колька. Может, хватит с него? А?

– Закрой! – бешено набычился Хоботов, и Володька спорить не стал: прикрыл фургончик, а сам стал деловито пинать колесо, изображая трудовой энтузиазм. При этом он прислушивался к тому, что происходило в фургончике, и мучился: неужели Колька решил добавить этому бедолаге, которого он выволок из аэропортовского отделения в состоянии полнейшего нестояния?

Колька – он такой. Попадет вожжа под хвост – его никакая сила не остановит. Это Володька еще с детства усвоил. В драке Колька бешеный, потому что страха не знает. Сам боли не чувствует и думает, что другие такие же железобетонные. А злой же он! Особенно когда выпьет. Удивительно: Валюха, Колькина жена и Володькина сестра, говорит, что муж ее никогда и пальцем не тронул. Зато скольким же мужикам он наставил фонарей, расквасил носов и отбил почек!

Зимой угодил из-за этого в неприятную историю: так отметелил при задержании одного хачика, что тот едва концы не отдал. Пришлось выкручиваться со всей лихостью: сунули мудаку в пачку «Пэл-Мэла» две сигаретки с «травкой». Ну, тут ему стало не до того чтобы жаловаться на превышение служебного положения! Однако начальник их отделения не дурак, все понял. Другое дело, что он мужик нормальный, за своих горой стоит. Позвал Кольку в кабинет, при закрытых дверях там рыло ему начистил – словесно, понятно! И прикрыл дело – до первой жалобы. Как бы срок присудил условно.

Николай держался долго, больше полугода, но Вован-то его всю жизнь знал, видел, как из приятеля злоба прет. В любую минуту мог произойти срыв. И вот, пожалуйста! Чем уж ему так не угодил этот хмырь, которого они забрали в аэропорту? Конечно, сволочь – пробы ставить негде. Наших девок отправлял арабам минет делать. А оттуда – все, обратной дороги нет. Документы у девок отбирают, денег ни хрена не дают. Это все равно как камень в воду бросить – канет без следа!

Самое смешное, что взяли его вчера вечером вовсе не за это, а как подозреваемого в убийстве одного цыганского авторитета. В Саратове еще в позапрошлом году чеченцы и цыгане спорили промеж собой, кто из них круче, – ну, этот Карлыгоков и наследил там. А цыгане после смерти своего барона прямо-таки озверели и начали вдруг сотрудничать со следствием. Выследил Карлыгокова в Нижнем тоже какой-то чавэла, он и настучал на него. Карлыгокова взяли в гостинице. Еще были насчет него сомнения: может, цыган ошибся, может, тут просто внешнее сходство налицо… Да и вину его еще надо было доказать. Может быть, он вообще только свидетелем проходил бы по делу!

Но следователь не успел толком разобраться: Карлыгоков без спроса ушел с допроса – умотал, попросту говоря. Вместо того чтобы доказывать свою невиновность и обрубать саратовские хвосты, предпочел удариться в бега. Не поленился навернуть следователя по голове пластиковой бутылкой с минералкой, которая очень кстати оказалась на столе, выскочить в окошко кабинета и сделать ноги из прокуратуры, куда его привезли на допрос. А все почему? Потому что хотел добраться до аэропорта и лично проводить рейс, которым отправлялись в Эмираты три его новые куколки. Им надо было передать документы, последний инструктаж провести. Надо же, с какой душой к делу подходил! Видать, хорошие бабки ему давали за каждую русскую письку, если он сбежал от следователя! С другой стороны, может, он надеялся и вовсе сделать ноги за рубеж?

Но тут ему жутко и страшно не повезло, потому что оперативку с его личностью мгновенно рассовали по всем отделениям. Малютин, начальник аэропортовской СБ, – мужик глазастый, сразу Карлыгокова на заметку взял. Заодно обратил внимание на девок, с которыми тот втихаря перешушукивался. И ничуть не удивился, когда у всех трех контролеры высмотрели поддельные паспорта. Тут их всех и замели. Но девчонок сразу увезли в отделение, а за Карлыгоковым послали из прокуратуры, откуда он дал деру. Приехали, забрали… Конечно, зря Колька ему морду расквасил, зря. Да еще сейчас добавит…

Что он там с ним делает, отчего так тихо, ни звука из фургончика не доносится?

В это время Хоботов поспешно обшаривал карманы лежащего без сознания чернявого парня.

Черт, где были его глаза?! Карлыгоков – какая-то гремучая кавказская смесь, а этот парень совершенно на «казбека» не похож. Чернявый – да, ну так и что? Неужели ты, Коля Хоботов, все-таки не того замочил? То есть еще не совсем замочил, но, похоже, был близок к тому.

Да кто же он? Кто? Если нормальный человек, то что он делал в кабинете начальника службы СБ? Почему в карманах нет документов?

Ага. Вот какие-то корочки…

Права. Это водительские права! Фотка, фамилия, имя, отчество. На фотографии лицо человека, который сейчас валяется в фургончике. А зовут его… Нет, не Карлыгоков Руслан Асанович. Его ФИО Туманов Кирилл Владимирович.

Еж твою клеш…

Туманов! Кирилл Владимирович!

Хоботов покачал головой, даже не злясь, а тупо досадуя на подножку, которую ему подставила судьба. Все-таки она – женщина. Нет, баба! Злая, капризная баба! Шлюха, честное слово. Поманила, покрутила задницей, а как только мужик разохотился и расстегнул штаны, сразу стала целку из себя строить. И ведь не завалишь ее, не трахнешь как хочешь, потому что сразу статью на себя навесишь.

Черт его дери, этого Туманова, ну что в нем такое было, из-за чего он, Хоботов, сразу голову потерял и распустил кулачищи? Вроде бы не возникло никаких сомнений, что перед ним беглый Карлыгоков. Ясно же было сказано: задержанный ждет в кабинете начальника аэропортовского СБ. Хоботов вошел в кабинет, увидел там человека – и, само собой, решил, что это и есть Карлыгоков. Ну и взял его за жабры.

Теперь-то, немного поостыв, да еще когда жареный петух в одно место клюнул, Хоботов начал чуточку соображать: не мог Малютин оставить такую опасную тварь, как Карлыгоков, одного в своем кабинете, без всякой охраны! Никак не мог!

Ну и чего бы этой здравой мысли не прийти в голову чуть раньше? Но этот Туманов тоже тварь последняя: взял да и нахаркал на стол. Хоботов напыжился, вспоминая большое удовлетворение, которое испытал, когда елозил смазливой физиономией этого парня по столешнице, но тут же тихо выругался: помнится, парень блекотал что-то на тему, это не я, мол, нагадил…

Да где там! Хоботов его не слушал! А сейчас понимает, что вполне могло так статься: не он, ей-богу, не он!

– Блин, развели черномазых! Не разберешься в них! – пробормотал Хоботов, с отвращением вглядываясь в лицо бесчувственного человека и тихо ужасаясь: опять-таки – куда смотрел?! Ну что было бы раньше подумать?!

Во-во. Именно так и говорил ему в прошлый раз начальник отделения на той большой разборке, когда решался вопрос: выпрут Хоботова из доблестных внутренних органов и отдадут под суд – или он отделается только дисциплинарным взысканием:

– Беда твоя, Николай, в том, что у тебя кулак поперед мысли летит. Цены бы тебе не было, если б ты хоть на секундочку задумывался, перед тем как в морду бить! За каким чертом ты его так разукрасил?! Хоть фото с него делай в учебник судебной медицины – следы ушибов и ранений. Разве не знаешь, как отметелить фигуранта, чтоб и он кровью захлебнулся – и следов не оставалось? Неужели тебя еще и такой ерунде учить надо?! Короче, имей в виду. Последний раз тебя выручаю. Еще раз засветишься – дисциплинарным взысканием не отделаешься. Все, пошел, свободен!

«Кулак поперед мысли летит…»

От глупости свершившегося у Хоботова аж защемило сердце. Морщась, сунул руку под куртку – и ощутил, как во внутреннем кармане что-то вкрадчиво зашелестело.

Деньги! Те, которые он уже привык считать своими!

На самом деле они принадлежали вот этому самому парню, который валяется тут без памяти. Туманову Кириллу Владимировичу.

И впереди у Хоботова не только кошмарное объяснение с начальством, а может быть, и судебное расследование. От этого, может, как-то удалось бы отвертеться, ужом ускользнуть. Рожу Туманову отмыть, водки в глотку влить, а Вован уж не отказался бы подтвердить, что задержанный был в нетрезвом состоянии, оскорблял сотрудника милиции при исполнении служебных обязанностей и вообще – сам нарывался на неприятности.

Это-то ладно… Гораздо хуже, что Хоботову придется вернуть эти разноцветные фантики, на которые он уже успел возложить столько надежд.

Да невозможно это – расстаться с ними! Невозможно!

Катерина Дворецкая,
11 октября 200… года, Париж

Вечер, Марина только что пришла с лекции, а я с Лизой – с прогулки. Маришка быстренько покормила Лизоньку, и мы начали купать это сокровище. По-моему, по-нормальному сначала надо бы ребенка искупать, а уж потом кормить. Но в умных воспитательных книжках написано, что купание на голодный желудок не доставляет ребенку удовольствия, поэтому Марина сначала дает малявке поесть, а я тем временем наполняю ванночку. Но, сказать по правде, даже и купание на сытый желудок не доставляет Лизоньке этого самого удовольствия. Она боится плеска воды, мокрого, непривычного ощущения, боится внезапно возникающей суеты вокруг. Наверное, чувствует наше напряжение, нашу неуверенность, и это передается ей. А впрочем, сегодня все как-то проходит полегче, чем обычно. Не знаю почему, словно по какому-то наитию, мы не сняли с Лизоньки боди и опустили в воду прямо в нем. Это боди называется у нас «дзюдоист». Мы его надеваем, только если нет под рукой ничего чистого. Оно совершенно кретинского фасона, неудобное, с длинным рукавом и застежками крест-накрест. Ну очень похоже на этот нелепый халат, в смысле кимоно, в котором дзюдоисты выходят на татами. Так вот, почему-то, купаясь в «дзюдоисте», Лизок не плачет. Обычно она мертвой хваткой держится за мою руку, глазами просто-таки впивается в глаза – очень страшно младенцу, ну очень! А сегодня лежит головенкой на моей ладони, ухватившись за распахнувшиеся полы боди, – и молчит. И даже нечто вроде улыбки блуждает по ее красненькому, вспотевшему личику. Так что да здравствует «дзюдоист»!

Процесс омовения идет своим чередом. Помыты головенка, ножки, попка, писюлька, животик. Остались подмышки и спинка.

– Лизочек, – чирикает Маришка, – давай снимем «дзюдоиста», а? Мы его и так уже замочили. Давай снимем?

Но при попытке полного раздевания Лизок делает жалкие глазки и начинает страдальчески кряхтеть.

– Кисулик, ну не капризничай, – воркует мамочка. – «Дзюдоист» уже чистенький, теперь надо и тебя всю помыть, чтобы и ты была такая же чистенькая, как «дзюдоист».

Так, мертвая хватка младенца ослабевает… Разжались пальчики, отпустили полы боди, и я начинаю осторожно его снимать, тоже лопоча какую-то убедительную ерунду, потому что племяшка моя страсть любит, когда с ней разговаривают – без разницы, о чем. Поскольку предыдущая ночь у нас прошла под знаком «Мойдодыра» («Моем-моем трубочиста чисто, чисто, чисто, чисто! Будет, будет трубочист чист, чист, чист, чист!»), которого я исполнила на разные лады бессчетное количество раз, невольно продолжаю трещать по мотивам той же бессмертной баллады:

 
Замочили «дзюдоиста»
Чисто, чисто, чисто, чисто!
Будет, будет «дзюдоист»
Чист, чист, чист, чист!
 

Младенец безропотно расстается с мокрым облачением, и я поспешно, закрепляя успех, домываю ее, бестолково повторяя:

 
Замочили «дзюдоиста»
Чисто, чисто, чисто, чисто!
 

– Слушай, – хихикает вдруг Маришка. – Давай говорить – замочили футболиста. Или хоккеиста. Таксиста, теннисиста, гармониста. Или классического трубочиста, наконец! Только не дзюдоиста!

– А почему? – тупо спрашиваю я.

– Жуткий политический намек получается! – от души хохочет сестра. – У нас демократическое государство, а все-таки… Береженого бог бережет!

Только тут до меня доходит, что Юз Алешковский – поэт эпохи сталинизма, автор сатирических стихов и песен на политические темы – после нашего словотворчества смело может уйти на заслуженный отдых… Теперь мы с Маришкой хохочем вдвоем, а Лизочек, решив, видимо, что мы смеемся над ней, обижается и начинает кукситься.

Но мы не можем остановиться! Прошу компетентные органы учесть: мы обе – жуткие патриотки, государственницы и центристки, мы прекрасно относимся к объекту нашего эзопова языка, желаем ему здоровья, счастья и долгих лет жизни, но… история замоченного «дзюдоиста» получилась чудо как хороша, поэтому трудно удержаться, чтобы не исполнить этот шлягер снова и снова:

 
Замочили «дзюдоиста»
Чисто, чисто, чисто, чисто!
 

И единственное, что мы можем сделать в угоду приличиям или осторожности, это не уточнять, где конкретно мочили бедолагу.

Между прочим, в детской ванночке! А вы что подумали?! Ну, это ваши проблемы. Ваши – и вашей политической незрелости!

– Надо Морису рассказать, – говорит Маришка, когда Лизочек, уже вытертая, смазанная в нужных местечках кремиком, одетая в другое, более удобное, но не столь поэтичное боди, докармливается. Может быть, сейчас малявка уснет хотя бы ненадолго? Может, это даст нам возможность нормально поужинать – втроем, по-семейному?

– А у нас не получится непереводимая игра слов? – беспокоюсь я. – Сумеешь перевести так, чтобы Морис понял?

– Постараюсь.

Люблю французский язык! Он такой красивый, он напоминает мне шелест осенней листвы и даже пахнет легким сентябрьским дымком: синеватым таким, слоистым. Для кого-то, наверное, французский язык пахнет французскими духами, а для меня – осенним дымком. Очевидно, потому, что одной из первых песен, которую я услышала на французском языке, были именно «Осенние листья» в исполнении Ива Монтана.

Красивый язык. Это вам не английское полублатное убожество: свекровь – мазер ин ло, мать в законе, тесть – отец в законе, зять – сын в законе! Кошмар! То ли дело по-французски: теща – бель мер, прекрасная мать, зять – бо фис, то есть прекрасный сын. Мне, сестре его жены, Морис не сын, конечно, а бо фрэр – прекрасный брат. А я для Мориса – бель сёр, прекрасная сестра. Звучит очаровательно! А вот английское произношение мне совершенно не нравится. Одно только «э» в словах типа «мэн», «бэг», «лэнгвидж» чего стоит! Как говорит один мой знакомый преподаватель, это их «э» – короткая реплика блеющего барана.

Английский язык проще, но французский дается мне куда легче. Хотя Маришкин французский все равно гораздо лучше моего. Ну, все-таки она уже четыре года живет в Париже. Я же бываю здесь наскоками, серьезной языковой практики нет. На бытовом уровне объяснюсь худо-бедно, однако игра слов мне неподвластна. Хотя нет… Кое-что и могу спроворить для общего веселья! Но это – на десерт.

Морис сегодня приходит позже обычного – в девять. Мы настолько заждались, проголодались и так хотим поделиться своими языковыми приколами, что обрушиваем на него свои хохмы, едва усевшись за стол. Сначала рассказывает про горемычного дзюдоиста Маришка. Но, похоже, как я и боялась, перевод не удался. Или французы не так чувствительны к политическим намекам, как мы? Короче, Морис сосредоточенно ест тушеные баклажаны с мясными фрикадельками (мое изобретение, я вообще главный кок на этом семейном корабле, потому что готовить в принципе люблю – только не для себя лично), бормочет: «Се бьен! Тре бьен!» [3]3
  Это хорошо. Очень хорошо (фр. ).


[Закрыть]
– но непонятно, относится ли похвала к дзюдоисту или к фрикаделькам. А может, и вовсе только к баклажанам.

Но вот наступает время десерта, и теперь в устном жанре выступаю я. На десерт у нас нынче фрукты: хурма и фиги. Вообще-то здесь фигами называют почему-то инжир: не серый, невзрачный, сухой, которым завалены наши базары, а свежий, сине-черный, мягкий, очень вкусный. Это – просто фиги. А есть еще фиги барбари, то есть варварские, дикие, экзотические, в жизни мною прежде не виданные плоды кактусов-опунций. Помните, у Чуковского, в сказке про Бармалея и глупых деточек Танечку и Ванечку, которые сбежали в Африку, едва только их папочка и мамочка уснули вечерком?

 
А они не унывают,
Фиги-финики срывают.
Ну и Африка!
Вот так Африка!
 

Вот этим непослушным деткам как раз и удалось полакомиться в Африке фигами барбари. Совершенно сказочные штуковины. Под грубоватой малиновой или оранжевой кожурой нечто нежнейшее, ароматное, легкое и неприторное. Улет, короче, полный улет. Ничего вкуснее в жизни не ела. Какое там манго?! Даже ананас кажется пошлым по сравнению с этими дивными плодами.

Итак, у нас на десерт фиги и… хурма. В звучании этого последнего слова на русский слух есть некая толика непристойности. Но изысканные французы зашли еще дальше! По-французски хурма называется kaki. Да-да, каки. А куда вы в этом слове поставите ударение, зависит от степени вашей испорченности. Мы с Маришкой – извращенки-пересмешницы! – предпочитаем первый слог. Таким образом, у нас на десерт фиги и ка́ки. Большего мы, очевидно, не заслужили!

Я изо всех сил пытаюсь донести до Мориса смысл этого черноватого юмора. Маришка, еле дыша от смеха, помогает мне, но… похоже, переводчики из нас совсем никудышные. Морис опять-таки вежливо улыбается, но не более. Такое ощущение, что он думает о чем-то другом и нас практически не слышит. Ну, впрочем, мало ли какие могут быть проблемы у человека! На работе что-то не так, к примеру. Мужские игры!

Лизочек начинает кувакать, Маришка берет ее из колыбельки и несет к папе, поздороваться. И тут младенец чихает… А надобно вам сказать, что Лизкины чиханья – это еще одна неисчерпаемая тема для лингвистических хохм. Мы с Маришкой чихаем, как все нормальные русские люди, говоря: «Апчхи!» А французы… французы, чтоб вы знали, чихают так: «Ачум!» Честное благородное слово! Мы с Маришкой делаем апчхи, а Морис – ачум. А младенец у нас все-таки принадлежит к двум нациям и двум культурам. Мы уверены, что при нас Лизонька чихает по-русски. Морис, которому изредка все же доводится побыть с дочкой наедине (к примеру, Маришка в универе, а я занята на кухне, или мы с сестрой вырвались поесть морских улиток-мулей в любимом ресторанчике «У Лео»), клянется, что малявка при нем чихает по-французнаски: «Ачум!» И вот сейчас мы все рядом с ней. Как она чихнет? Какая кровь в ней преобладает, какая нация возьмет верх?

Мы с Маришкой вслушиваемся чуть ли не с замиранием сердца. Лизочек открывает заспанные глазки, смотрит на папашу и издает нежное:

– Ачу-ум!

– Вот зараза! – сердито говорит обиженная в лучших чувствах мамочка.

Я хохочу. А Морис… Морис остается совершенно равнодушен к своей неоспоримой победе. Он даже не улыбается! И только тут до нас с Маришкой доходит: что-то случилось. Что-то серьезное!

Он видит наши обеспокоенные лица и устало говорит:

– Девочки, извините. Я не хотел говорить вам, но… вчера вечером был убит Мигель.

Я реагирую только на слово «убит», а Маришка в ужасе ахает. Оказывается, она хорошо знает этого Мигеля. Знала, к несчастью! Мигель был одним из многочисленных антикваров квартала Друо, у него имелся свой маленький салон, где Морис иногда оставлял часть семейного бюджета в обмен на какой-нибудь рисунок семнадцатого или восемнадцатого века. Именно семнадцатого или восемнадцатого: у Мориса слабость к этим столетиям, – и именно рисунок: гравюры он терпеть не может.

– А еще я купил у него то прекрасное бюро, которое стоит у нас в мансарде, – грустно сообщает мой бо фрэр. – И еще кресло, и лампу с подставкой в виде нимфы. И все стулья, которые хранятся там.

Мансарда, замечу в скобках, – это для моих родственников что-то вроде кладовой. Раньше, во времена доисторические, там была комната для прислуги. Теперь прислуга ходит к ним убираться дважды в неделю, а в мансарде хранятся какие-то старые вещи, которые жалко выбросить, а еще – бутылки разных «Шато» и «Бордо» 1980—1990-х годов: раньше отец Мориса собирал коллекционные вина, теперь этим занимается его сын. То есть мансарда – одновременно и погребок. А также лавка древностей. У моих родственников огромная квартира – восемь комнат, которая занимает весь этаж нашего дома, и Морис мечтает со временем обставить ее в едином стиле. Он очень увлечен работами Луи Поля Вернона, знаменитого тем, что делал обстановку для императрицы Жозефины, вернее, для некоторых комнат ее дворца в Мальмезоне, куда она переселилась, отвергнутая Наполеоном. Все его изделия – понятное дело, не из Мальмезона, а другие работы, попроще! – Морис пытается собирать. Новые покупки складываются в мансарде. Я довольно часто бываю там и прекрасно знаю бюро, о котором идет речь. Очень красивая вещь. Морису она тоже безумно нравится. Какая жалость, что теперь это бюро будет напоминать о погибшем приятеле!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю