Текст книги "Дамочка с фантазией"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Да уж, кошмар, конечно… Читаю дальше.

«Родители Сергея Пластова, его друзья, соседи – все в шоке от случившегося. Сергей был известен своим товарищам как талантливый электронщик, который никому не отказывал в помощи по ремонту забарахлившей компьютерной техники…»

Понятно. Мне, к сожалению, так и не удастся воспользоваться его помощью.

Какое счастье, что какой-то дядька успел отключить газ во всем доме! Взрыв бытового газа – это кошмар нашего времени, особенно когда, к примеру, в соседях алкоголик, как у меня…

Господи помилуй, помилуй, помилуй!

На кого хочешь нагонит страху эта ужасная заметка, конечно. Но для меня самое ужасное – в последнем ее абзаце:

«Среди этого страшного хаоса уцелела только одна фотография, а еще – маленькая зеленая книжка-»раскладушка» с крестом на обложке. Внутри – нарисованное распятие и молитва «Во избежание бед и потрясений». Кстати, уцелевшая фотография была вложена в книжечку. На ней изображен отец погибшего Сергея Пластова, Олег Сергеевич, в годы своей молодости, в компании своих знакомых (см. фото). Ну что ж, будем надеяться, что хотя бы эти красивые девушки избежали в своей жизни бед и потрясений, которые не обошли стороной ни самого Олега Пластова, ни его семью».

Я не знаю этих женщин. Я ничего не знаю насчет потрясений, которые обошли их или не обошли. Но самому Пластову опять не повезло. Трагически не повезло! Ведь это его фамилия значилась на билете, который лежал в моем купе на столике! Там было написано – «Пластов О. С.».

Получается, именно Олег Сергеевич Пластов, отец погибшего хакера-химика Сергея, был убит прошлой ночью?

Убит, предположительно, мною…

D-x-NV

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА МЕРКУЛОВА КОНСТАНТИНА НИКОЛАЕВИЧА

Расшифровка видеозаписи.

– Посмотрите на эти фотографии и, если увидите известных вам людей, назовите их.

– Я знаю вот этих трех парней. Одного видел только мельком, мы незнакомы, двух других зовут Роман Карташов и Михаил Полуянов.

– Где вы их видели?

– В спортивно-тренажерном зале стадиона «Динамо», где я работаю тренером. Вот эти оба, и Роман, и Миша, были моими клиентами.

– Расскажите подробней о вашей работе с ними.

– Ну, на тренажерах может приходить заниматься кто хочет. Желаешь – абонемент покупай на месяц, желаешь – приходи на разовое занятие (это сотня). Ты можешь хоть качаться, хоть сесть на велотренажер, хоть штанги тягать, хоть бегать на беговой дорожке. Но ты фактически предоставлен сам себе. А если тебе нужна консультация, то плати еще 800 – и тренер уже буквально не будет от тебя отходить, будет конкретно заниматься с тобой на каждую группу твоих мышц. Вот такими моими клиентами были Роман и Миша. Они приходили то в разное время, то одновременно.

– У вас с ними были дружеские или чисто деловые отношения?

– С Мишей сугубо деловые. То есть мы нормально общались в тренажерном зале, но в другом месте ни разу не встречались. Кроме того, Миша богатенький парень, я для него просто прислуга. Нет, он отлично себя ведет, все нормально, но такие вещи сразу чувствуются.

– А Роман?

– Этот попроще. Иногда, если он поздно приходил, мы даже с ним вместе уходили из зала. Он меня поджидал, потом мы шли на площадь Свободы (я там живу, Роману, я так понял, тоже было по пути), мы разговаривали.

– О чем?

– Ну, он спрашивал, как идут мои дела, сколько я получаю. Как жизнь, хватает ли на всякие радости. Довольна ли моя жена нашим уровнем жизни. Ну, я сказал, что мы хотели бы купить квартиру и жить отдельно от ее родителей, но пока не получается откладывать. Всякое такое.

– И в одном из таких разговоров он предложил вам несколько повысить уровень ваших доходов?

– Ну да… Он сказал, что у него есть приятель, который может хорошо заплатить за плевую работу. Ему надо привезти колесо из Сормова в поселок Ольгино.

– У вас не возникло никаких подозрений на эту тему?

– Ну, я, конечно, подумал: здесь что-то не так.

– Однако вы согласились?

– Да. Роман сказал, что даст за это двести долларов. Хорошие деньги за максимум два часа работы. Я и убедил себя, мол, ничего, ерунда, не надо лишку загружаться, типа, что с одного раза случится?

– И как развивались события потом?

– Ну, мы встретились с Романом, он сказал, что дело надо будет сделать завтра. Дал мне подробные инструкции. Сказал, что, когда все будет закончено, ровно к четырнадцати часам, я должен ждать его у кинотеатра «Электрон», около гаражного массива. Он дал мне аванс сто долларов. Наутро я занял на один день у тестя его тачку, поехал в Сормово, зашел во двор магазина «Книжный мир», где должен был по указанию Романа забрать у какого-то толстенького чернявого мужичка колесо. Я нашел по описанию коричневый гараж с черной дверцей, подошел, постучал, но никто не открыл. Я походил по двору, посмотрел туда-сюда, зашел в подъезд. Увидел какого-то дядьку с собакой, спросил, не знает ли он, чей это гараж. Он ответил, что тут появлялись какие-то люди, но точно сказать не может. Потом прошла еще какая-то толстуха с сумкой, я ее окликнул, хотел спросить, но она даже не повернулась в мою сторону. Я еще подождал, но прошло полчаса, никто в гараже так и не появился, и я решил, что произошла какая-то накладка. Подумал, что надо поехать к «Электрону», встретиться с Романом и рассказать, как было дело.

– А Карташов не давал вам номер своего телефона? На всякий случай, для экстренной связи?

– Да, Роман мне дал его. Но сказал, что звонить можно только в самом крайнем случае. Оставить сообщение на голосовой почте, и он мне сразу перезвонит. Я решил, что это как раз тот случай, дважды позвонил, но мне ответили, что абонент временно недоступен. Тогда я окончательно решил ехать. Я боялся опоздать и поэтому, конечно, поехал напрямик, а не как он мне говорил, объездным путем, через Молитовский мост. Я так спешил, что даже на десять минут раньше назначенного времени приехал. Подождал, но и вовремя никто не появился. Романа не было. Я час там проторчал и поехал домой.

– Скажите, а как Роман называл того человека, с которым вы должны были встретиться в Сормове?

– По имени никак. Сказал: «Смотри не опаздывай, а то шеф уйдет».

– Видели ли вы с тех пор Романа Карташова в тренажерном зале или где-нибудь в другом месте?

– Нигде и никогда. В зал он больше не приходил.

– Вы ему звонили?

– Да, несколько раз. Ответ был, что номер абонента временно заблокирован.

– А какое мнение у вас сложилось насчет такого неожиданного поворота этой истории?

– Ну, я подумал, что-то случилось с Романом. Или, как пишут в газетах, его деятельность прекратилась по независящим от него обстоятельствам.

– Вас не удивило, что вас вдруг задержали и привлекли к даче показаний?

– Ну… как сказать… По большому счету, у меня были неприятные предчувствия, я же говорил. Жалею, что деньги Ромкины потратил.

– А что вы думали о том колесе, которое должны были привезти?

– Ну так я его же не привез, какой смысл о нем думать?

– Вам не приходило в голову, что под предлогом доставки колеса вас хотят использовать для какой-то противо-правной цели?

– Ну… не знаю. Я только подумал, что, если это будетчто-то другое, я ведь всегда могу отказаться везти груз. По-честному, я даже где-то рад, что все сорвалось.

– Роман Карташов упоминал когда-нибудь в вашем присутствии о веществе D?

– Нет.

– Какое-либо другое наркотическое вещество?

– Нет.

– Вы слышали об агентстве …?

– Нет.

– Вы когда-нибудь видели вот этих людей? Посмотрите внимательно на снимки.

– Нет, никого из них я не видел.

– У вас есть знакомые в среде химиков?

– Да нет, я с бывшими сидельцами не знаком.

– Я имею в виду профессионалов-химиков, ученых или студентов.

– А… да вроде нет. Может, кто-то ходит к нам на тренажеры, но я таких не знаю.

* * *

Едва отъехав от дома, Долохов сразу начал нудить, что первым делом надо спуститься на Рождественку, в адресный стол. Потому что там работают вроде бы до пяти только. И потом уже ехать в студенческую столовую на Провиантской.

– Если до пяти, ты и так уже опоздал, – резонно возразил Максим. – А я должен прийти выпить за Серегу, нехорошо его не помянуть, сам посуди! Поэтому ты нас с тетей Валей отвези в столовую. А сам езжай искать свою красотку куда хочешь.

– Что-то ты, брат, осмелел, – проворчал Долохов, искоса поглядывая на Максима. – У меня есть сильное искушение начистить тебе вывеску за этот конвертик… мало того, я просто обязан это сделать, понятно? Не забыл еще, как это у меня лихо получается?

Все веснушки Максима, которые обычно были не очень-то заметны, мгновенно обозначились на его физиономии.

– Не забыл, вижу, – кивнул Долохов с явно садистским, как почудилось Валентине, удовлетворением. – Ну вот и молчи.

– Володя, ну что ты пристал к ребенку! – сердито стукнула его по плечу сидевшая сзади Валентина. У нее все еще болела голова, она устала, хотела спать и понять не могла, зачем ее понесло на очередное печальное мероприятие. Неужели снова захотелось выпить на помин чьей-то души? Но ведь это сущий мазохизм… Нужны Олегу ее соболезнования и воспоминания о прошлом, правильно Валька еще ночью сказал. Тем более они не нужны жене Олега, с которой Валентина даже незнакома. Но раз поехала – ладно, держись, не кисни. В конце концов, там необязательно сидеть до конца поминок. Полчасика побыть, просто долг отдать – и поглядеть на Олега.

«Да, бабство, бабское любопытство! – с вызовом мысленно сказала Валентина неведомо кому. – Ну и ладно. В конце концов, я и есть баба!»

– Кстати, Володя, с чего ты все-таки взял, что Олега не будет в столовой? – напомнила она. – Не мог он так срочно уехать, сына не помянуть. Неважно, что Сережа ему не родной – все-таки он его воспитывал с какого-то совсем малого возраста, чуть ли не с двух лет.

– Что, серьезно? – Максим и Долохов, сидевшие впереди, враз оглянулись на Валентину. Впрочем, Долохов тотчас вновь вернулся к рулю, а Максим продолжал пялиться вытаращенными глазами:

– Значит, у него не отец, а отчим? Ты откуда знаешь, тетя Валя?

Валентина в нескольких словах, без особых подробностей, рассказала о своем прежнем знакомстве с Олегом, о Пильно, о Розе и всех прочих печальных делах.

Долохов ни разу не обернулся и ничего больше не спрашивал, но иногда Валентина перехватывала в зеркале его напряженный взгляд.

Интересно, почему его так зацепила эта новость?

– Ну и дела, – пробормотал Максим. – Ишь ты, я не знал, что отец у него не родной. Впрочем, я не шибко дружил с Серегой, чтобы он со мной о таких делах откровенничал. Правда, он меня со своей девочкой познакомил, а больше никто о ней даже не слышал, но я так думаю, это потому, что мы нос к носу столкнулись, когда он с ней на остановке разговаривал, а я его окликнул, и ему просто неудобно было нас не познакомить.

– Да? – безразличным тоном спросил Долохов. – И что за девочка у него была? Тоже… с химбиофака?

Почудилось Валентине или обозначилась какая-то пауза в этом невинном вопросе? А кстати, откуда Долохов взял, что Сережа Пластов на химбиофаке учился? Да, вроде бы об этом было написано в той страшной заметке. Выходит, Долохов ее читал? То есть он знал о гибели Сергея еще до того, как Максим заговорил о поминках? А впрочем, какое это имеет значение?

– Нет, она, кажется, не студентка, – ответил Максим, и Валентине почудилось, что слова его прозвучали как-то очень осторожно.

– А как ты считаешь, у них… отношения были серьезные?

Да что такое, почему ей мерещится в словах Долохова какой-то подтекст? Вернее, в интонации, а не в самих словах – вполне безобидных.

– Не знаю, – после некоторого раздумья ответил Максим. – Я о ней ничего раньше не слышал. И вообще, она не похожа… на остальных девчонок, с которыми Сережа раньше тусовался. Такая серьезная, крепкая черноглазая деваха, тугая вся, не то что эти наши, заморенные… инфузории-туфельки.

– Что? – хихикнул Долохов. – Это что ж за туфельки такие? Чьего производства?

– Простейшие, типа амебы, – авторитетно объяснил Максим. – Размножаются делением.

– Чего только не бывает на свете… – пробормотал Долохов, заглушив мотор.

За разговором Валентина даже не заметила, как они оказались на месте, около студенческой столовой. То есть Долохов решил не ехать в адресное бюро? Забыл? Или сейчас высадит их с Максимом, а сам помчится на Рождественскую?

Нет, тоже выходит, закрывает машину.

– Ну, пошли, помянем твоего дружка, – сказал Долохов и первым взбежал на крыльцо.

Там толпились ребята, с виду студенты. И не скажешь, что собрались на печальное мероприятие. Орут, хохочут. Валентина поглядывала на них с невольным осуждением, пока не вошла в столовую и не поняла, что она работает в нормальном режиме. В гардеробной и общем зале царило оживление, возможно, большинство ребят и не знало, что в отдельном помещении накрыта поминальная трапеза.

Зальчик был очень небольшим, поэтому за столы садились в несколько очередей. Валентина с Долоховым и Максимом приехали как раз в ту минуту, когда места занимала вторая партия гостей. Их никто не считал, не проверял, не уточнял, кем-де вы приходились покойному. Кому не хватило мест за столами, вышли в общий зал – подождать третьей очереди.

Здесь было тихо – не в пример крыльцу и соседнему помещению. Валентина исподтишка оглядывалась, пытаясь высмотреть Олега (все же она не до конца поверила Долохову, что отец, ну, пусть отчим, не придет помянуть сына, то есть пасынка!), но Пластова и впрямь не было видно. Во главе стола сидела одна только темноволосая, коротко стриженная женщина. Она была широкоплечая, довольно полная, одетая в мешковатый черный свитер. Тяжелое, отекшее лицо с крупным носом и густыми бровями, сросшимися на переносице. Над маленьким, напряженно сжатым ртом темнели усики. Глаза опущены. Судя по усталому лицу, ей было совершенно все равно, что происходило вокруг: вся эта суета официанток, то вспыхивающие, то затихающие неловкие разговоры ребят, пока не решающихся взяться за еду, – и лишь изредка меж густых черных ресниц просверкивал напряженный взгляд, выдающий, что женщина внимательно следит за происходящим.

Чуть позади и сбоку от нее, на отдельном столике, был установлен большой фотографический портрет парня лет двадцати с невеселым, измученным лицом. Портрет был очень хорошего качества. «Даже слишком хорошего!» – подумала Валентина. Она как-то привыкла к парадным портретам покойников, приукрашивающим их прижизненный облик. Здесь же Сергей был таким изможденным, с такими глубокими, коричневыми тенями под глазами, с бескровными губами и запавшими щеками, словно его сняли уже после смерти, вот только голубые глаза с помощью какой-то фантастической фототехники были сделаны открытыми, печальными, как бы даже молящими.

Тут же Валентина вспомнила, что посмертно Сергея снять никак не могли, ибо от него остался только обгорелый скелет, и ей стало жутко и стыдно своих неуместных бредней. Ко всему прочему, вспомнился еще один виденный сегодня портрет покойника: пятнадцатилетней давности фото Алеши Хромова в его форме десантника с аксельбантами, с лихим черным чубом из-под берета… Настроение и вовсе стало беспросветным.

«Зачем я сюда пришла, дура? – с тоской подумала Валентина. – Не свалить ли потихоньку?»

И в эту самую минуту женщина, сидящая по главе стола, негромко сказала:

– Прошу всех налить.

На стол было выставлено десятка два больших бутылок водки «Гжелка». Возникло негромкое оживление, бутылки тотчас расхватали. Как известно, «Гжелка», да и все современные водочные посудины из числа дорогих, не без секрета. Водка просто так из горлышка не льется, а только хиленько капает: бутылку надо резко наклонить, потом выпрямить, ну а уж потом спиртное струится весьма щедро. Большинство собравшихся оказались знатоками процесса, но кое-кто замешкался. Рядом с Валентиной, к счастью, сидел Долохов, который взял дело в свои умелые руки.

Женщина в черном свитере сама налила себе водку – не в стопку, какие стояли перед гостями, а в граненый стакан – правда, до половины, – и встала.

Все зашумели, задвигали стульями, тоже поднимаясь. Между прочим, кое-кто из оголодавших студентов успел уже куснуть блин, или зачерпнуть ложкой борщ, или подцепить на вилку ломтик дорогой копченой колбасы (на стол были выставлены одновременно все блюда, закуска, горячее и кисель на третье), поэтому некоторые спешили прожевать и даже кашляли, давясь.

– Все-таки странные поминки, – пробормотала Валентина, повернувшись к Долохову. – Ни отца на них, ни матери. Может быть, жена Олега посидела с первой группой поминальщиков, а потом ушла?

– А почему ты думаешь?.. – начал Долохов не без удивления, но осекся, потому что женщина заговорила, держа стакан в руке.

– Сегодня сорок дней, как не стало моего дорогого мальчика. Спасибо вам всем, что пришли помянуть, – сказала она низким, словно бы придушенным голосом. – Он был чудесным сыном, дороже его у меня никого в жизни не было. Думаю, никто из вас не может сказать о нем хоть что-то дурное. Говорят, смерть забирает лучших. Вот, забрала моего сына. У меня к вам просьба – ничего про Сережу больше не говорите. Просто выпейте и покушайте на помин его души, упокой ее, господи. Земля ему пухом, царство небесное.

И она опрокинула в рот содержимое стакана. Тяжело села, отломила кусочек сыра, начала медленно жевать. Веки опустились – она словно шторку задернула между собой и миром.

Вокруг пили. Общительный Максим потянулся было чокнуться с мачехой, но Долохов сделал ему страшные глаза – и он отдернул руку так торопливо, что едва не расплескал свою водку. Опрокинул в рот всю стопку, с маху сел и принялся хлебать борщ, сам такой же красный, как этот борщ, убежденный, что все заметили его дурацкий промах. А между тем, разумеется, никто ничего не заметил. Таких неучей, не знавших, что на поминках не чокаются, нашлось еще несколько человек. Ну что ж, теперь будут знать.

Валентина, впрочем, на промашку Максима не обратила никакого внимания. Она сама тоже была хороша: первую рюмку на поминках пьют до дна, одним глотком, она же цедила крохотными глоточками, словно в задумчивости, исподтишка продолжая поглядывать на женщину в черном свитере.

Получается, Ирина Пластова (кажется, в той кошмарной заметке ее назвали Ириной Петровной), жена Олега, мать Сергея Пластова? Но этого не может быть.

– Чего и почему? – шепнул кто-то рядом, и Валентина очнулась. Покосилась в сторону и увидела, что Долохов не ест, а смотрит на нее.

– Что? – спросила непонимающе.

– Не знаю, – дернул он плечом. – Это тебя надо спросить. Ты сидишь и бормочешь: «Не может быть!» Вот я и спрашиваю: чего не может быть и почему?

– Нет, серьезно, это его мать? – спросила Валентина.

– Да господи, она ж сама назвала его своим сыном! Чего тебе еще надо? – удивился тот. – В смысле, они не похожи? Ну, всякое бывает. Я тоже на свою матушку ни грамма не похож, зато весь в отца, как вылитый.

– Дело сугубо в ней! – Валентина помахала перед открытым ртом ладошкой, разгоняя водочный вкус. Почему-то ей в голову не пришло закусить. – Ты понимаешь, она принадлежит к тому типу женщин, у которых ярко выражена гиперандрогения. У них в организме переизбыток андрогенных, то есть мужских, гормонов. Видишь эти усики, щеки в густом пуху? Ей сейчас около сорока, а лет через десять это станет еще заметней. А уж когда поседеет, вообще будет выглядеть как Дед Мороз, особенно с ее склеротическим румянцем, я тебе точно говорю! Потом обрати внимание, как она сложена. Очень полная. Наверняка налицо гормональная патология. Я тебе с уверенностью шестьдесят процентов парадистанс скажу, что она бесплодна. Она не могла ребенка родить.

– Шестьдесят процентов чего?.. – тупо спросил Долохов.

– Гарантии, что она не могла ребенка ни родить, ни зачать.

– Нет, ты про какую-то пару говорила.

– А, это наше выражение такое, профессиональное: парадистанс, то есть на расстоянии. Ну, можно сказать: гинекологический диагноз парадистанс, понятно?

– Теперь понятно. Но не пойму, чего ты так напряглась по этому поводу?

– Просто я слышала, что Олег женился на женщине с ребенком. А получается, что у этого бедного мальчишки и отец оказался не родной, и мать.

– Да, всякое бывает. Но главное, чтобы они его любили, вот и все. А судя по ее словам, дороже Сергея у нее никого не было. Кроме того, ты говоришь, что гарантия этого диагноза только шестьдесят процентов. Может, эта женщина попала в остальные сорок.

– Ну, дай бог, если так, – пробормотала Валентина, отводя глаза. Все-таки неудобно этак бесцеремонно разглядывать незнакомого человека. Тем более что Ирина Петровна, кажется, не оставила без внимания ее любопытство. Пару раз Валентина заметила острый, колючий промельк быстрого взгляда из-под щетинистых ресниц. – И вообще, какое мое дело?

– И то, – рассеянно кивнул Долохов. Вокруг начали наливать по второй, он был тоже занят этим ответственным делом.

Ирина Петровна вновь наполнила стакан до половины, вновь опрокинула ее одним глотком и принялась рассеянно жевать сыр.

– Ей-богу, – негромко сказал Долохов, – поглядишь, как она сорокаградусную хлобыщет, – и воленс-неволенс поверишь в твой шестидесятипроцентный парадистанс. Кстати, Валь, ты не пересядешь на мое место? Мне с Максиком надо пошептаться, а через тебя как-то не вполне удобно получается.

Он поднялся, Валентина покорно пересела, оказавшись на один стул ближе к Ирине Петровне. Теперь смотреть в ту сторону было вовсе неудобно. Пришлось заняться едой.

Долохов и Максим, усевшись рядом, немедля сдвинули головы, будто две подружки-сплетницы, и принялись оживленно шептаться. Девушки, сидевшие с другого боку Валентины, тоже вовсю чесали языками. Причем создалось впечатление, что они уже совершенно забыли о печальном событии, по поводу которого собрались в столовой. Их куда больше волновало, почему одна из них, по имени Люда, не пришла вчера на какую-то тусовку в ночном клубе «Гудок», куда должен был прибыть некий Гоша. Судя по трепетности и почти священной дрожи в голосе, с какими называлось его имя, это был сущий идол не только нижегородских красоток, но и всех девиц в мировом масштабе. Люда, как выяснилось, была накоротке с идолом (занималась с ним в одной студии бального танца) и обещала познакомить с ним Таню – чернявенькую, чуточку вульгарную девушку, влюбленную в Гошу на расстоянии. Но Люда подвела подружку – не пришла в «Гудок», и Таня напрасно слонялась вокруг кумира, напрасно терлась о него грудью и бедром, когда тот играл в боулинг, и столь же напрасно извивалась перед ним, едва начались танцы. В первом случае Гоша вежливо попросил Таню подвинуться и не пыхтеть ему в шею. Во втором… во втором просто не заметил ее.

– Конечно, там вокруг столько девок тусовалось, и все к нему липли, будто он шоколадом намазан. Если бы ты меня к нему подвела и познакомила, он бы на меня точно внимание обратил, и потанцевать пригласил бы, и домой проводил, – обиженно тянула Таня.

– Ты, Танька, наверное, сметаны объелась, которую тебе мама из Лыскова привезла, – усмехнулась та, которую называли Людкой. – Гоша никогда никого не приглашает танцевать. Зачем напрягаться? Девки сами к нему в очередь становятся. И, между прочим, напрасно. Он практически всем отказывает. А еще домой провожать… Да небось такая девушка бы в историю Нижнего вошла, которую бы он домой проводил. Дас ист фантастиш!

– Он что, «голубой»? – фыркнула Таня. – Вот невезуха, а! Как парень красивый, так сразу «голубой»!

– Сама ты «голубая», – возмутилась Люда. – У нас в студии одна девчонка была, которая к нему как-то раз полезла по пьянке, начала прижиматься, так у Гоши такие муравьи в штанах зашевелились, что она даже обрадовалась: вдруг он ее сейчас изнасилует. Но ни фига не дождалась. Хватит, говорит он ей, хорошего помаленьку. И все, дело у них так и кончилось ничем.

Валентина принялась доедать борщ, чтобы отвлечься от совершенно неуместного здесь веселья. «Обрадовалась, что ее сейчас изнасилуют», – такого она в жизни еще не слыхала! Хотя нет, вспомнила, как Залесский рассказывал: была у него немолодая и незамужняя тетушка, старая, короче говоря, дева, и вот она как-то раз пришла к ним в гости и засиделась допоздна. Племянник говорит: сейчас провожу, как ты одна домой пойдешь? А она со смешком и отвечает: не провожай, дескать, Валечка, не надо, вдруг повезет: кто-нибудь по пути пристанет да изнасилует?!

Забавное воспоминание несколько отвлекло Валентину. За это время разлили по рюмкам остатки водки, перешли кто ко второму, кто уже к блинам с киселем. Долохов оторвался от перешептываний с Максимом, чтобы наполнить рюмку Валентины, рассеянно спросить: «Все нормально?» – и тут же отвернуться от нее, даже не дожидаясь ответа. Валентина подумала, что все-таки не понимает, зачем Долохов потащился на поминки. Может, настолько измучился в своих ночных мотаниях по маршруту Нижний – Москва и обратно, что даже перекусить не успел – ну и решил поесть. Помнится, Залесский говорил, что в долоховском холодильнике одна морская капуста да кальмары. Тоска тоскучая. Здесь меню гораздо разнообразней!

Ага, ну до такой степени захотел подхарчиться на халяву, что даже забыл о поисках той загадочной особы, которая обчистила его компьютер. Нет, мужики все же невероятные люди! Среди ночи вырвал из дому соседей, заставил мотануть их чуть не до Вязников – близенький свет!!! – потом вынудил стеречь «добычу», а теперь как ни в чем не бывало сидит – пьет, ест, лясы точит… Уму непостижимо.

Может, и вправду забыл обо всем? Может, пихнуть его в бок, чтобы перестал трепаться?

– Ой, да перестань ты трепаться! – послышался резкий девичий голос сбоку, словно по заказу выразивший чаяния Валентины. Ага, это Таня.

– Да я не вру, честное слово! – приглушенно воскликнула Люда. – Ну, русским языком говорю тебе: потому в «Гудок» не пришла, что у меня были уважительные причины. Если хочешь знать, мы с мамой ездили в морг.

– Да ты что?! У вас кто-то умер? Ну тогда я понимаю, конечно… Тогда молчу. Из-за такого даже Гошу можно отставить. Что, из родственников кто-то?.. То есть у вас тоже скоро поминки-девятины начнутся? Ой, мрак какой! – сочувственно лепетала Таня.

– Нет, не у нас. Мы… меня вызывали… – Людка замялась было, опасливо оглядываясь, но, очевидно, очень уж хотелось рассказать о случившемся, и она выпалила таинственным шепотом, отлично слышным Валентине: – Меня вызывали в милицию! А потом мы поехали в морг, потому что надо было опознать одну убитую!

– Да ты что-о?! – потрясенно протянула Таня. – Ты была свидетелем убийства?!

– Ой, слава богу, нет. Я б, наверно, сама умерла, если б на моих глазах кого-то убили! Нет, просто у одной убитой девки нашли мой паспорт. Представляешь?! Я еще в августе заявление подала, что его у меня украли, но эту девку так и не нашли. Я уже и новый получила. А тут звонят и говорят, что старый паспорт на имя Людмилы Головиной найден у убитой девушки.

Валентина замерла, держа у губ стакан с недопитым киселем.

Людмила Головина! Ей слишком хорошо известно это имя! Не далее как вчера поздно вечером оперативник по фамилии Комзаев сообщил, что ее убитая пациентка на самом деле никакая не Люда Головина, что у нее в сумке обнаружен чужой паспорт. Ай да Комзаев! Видимо, не только Валентина, но и он тоже ночь не спал! И с гораздо большей пользой, как выяснилось. Отыскал настоящую Люду Головину, привез ее на опознание трупа – видимо, просто на всякий случай. Вдруг она знает девушку, которая украла у нее паспорт… как там называл ее Комзаев? Людмила Ручкина? Рукавичкина? Из какого-то города в Чувашии.

– На самом деле она какая-то там Рукавишникова, – словно отвечая на ее вопрос, проговорила Людка. – Причем я только на нее посмотрела, так сразу и узнала! Хоть я ее ночью видела, в темноте, а все равно – сразу узнала. Следователь говорил, ее убили пулей калибра пять и шесть миллиметров, предположительно из пистолета «вальтер». Жаль, что не больше калибр, честное слово! Жаль, что ее не из пушки грохнули!

– Людка, да ты что?! – возмущенно прошептала Таня, и Валентина мысленно к ней присоединилась. – Она же тебе ничего не сделала, только твой паспорт украла, вот и все! Ну, это, конечно, пакость, но она ведь…

– Только паспорт украла? – яростно обернулась к ней Люда, которая была мало что возмущена – выпитое изрядно развязало ей язык и заставило забыть о сдержанности. – А ты не знаешь, как она его украла, а? Я никому об этом не рассказывала, потому что просто противно было. Стыдно! Интересно, как бы ты говорила про девку, которая тебя ночью остановила, ножом угрожала, заставила раздеться, все вещи отняла и потом принуждала этим парням… с этими парнями… Говорит, сделаешь им это, тогда вещи отдадим, а нет, иди голая. Я и пошла. Ночью, одна… Ты не понимаешь, что это такое!

– Что, голая пошла по улице?! – вытаращила глаза Таня. – Да брось! Не может быть! С ума сошла, что ли?!

– А как ты поступила бы на моем месте, а? – со слезами воскликнула Люда. – Неужели стала бы трем мужикам это самое делать?

– Ну, я не знаю… – замялась Таня. – Наверное, смотря какие мужики. Ну уж голая я бы точно не пошла!

– Практичная барышня, – послышался насмешливый мужской голос.

Валентина не поверила своим ушам. Повернула голову – и даже вздрогнула, увидев рядом Долохова.

Видимо, он подошел некоторое время назад (увлекшиеся разговором Люда с Таней и упоенно подслушивающая Валентина даже не заметили, что поминальный обед закончился, студенты расходятся, а официантки спешно убирают со столов) и услышал окончание пылкой Людмилиной речи.

– Что вы имеете в виду? – вызывающе закинув голову, спросила между тем Долохова Таня. Впрочем, наметанным взглядом она тут же оценила, что перед ней стоит не какой-нибудь студентишка или безденежный преп, а мужчина с несомненным достатком как денег, так и прочих достоинств – взрослый, сильный, уверенный в себе, – и сменила гнев на милость. Выразилось это в откровенно поощряющей улыбке, на которую Долохов, впрочем, не ответил. Прежде всего потому, что смотрел не на Таню, а на Люду Головину.

– Извините, девушка, как бы мне с вами приватно побеседовать? – спросил он сдержанно, без своей обычной очаровательной улыбки. – Важное дело, поверьте. Это касается похищения вашего паспорта.

– А вы кто? – глядя исподлобья и постепенно трезвея, недоверчиво спросила Люда. – Вроде бы эта девка все равно убита, да? Что еще от меня надо? Ее уже бог наказал.

– Ее-то наказал, это правда, – кивнул Долохов, – но ведь сами говорите, что она была не одна. Тех троих тоже надо найти. Поэтому я бы попросил вас…

– А вы что, тоже из милиции? – уже чуть менее настороженно спросила Люда.

Долохов, наклонившись, что-то прошептал ей на ухо, и у девушки стали круглые глаза.