Текст книги "Срочно замуж! или Демон в шоке (СИ)"

Автор книги: Елена Амеличева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

ГЛАВА 10 Голод

Он сел за стол. Просто сел. Тяжело, основательно, как садятся на постоялом дворе после сотни верст пути. Положил руки на столешницу – длинные пальцы, смуглая кожа, тусклый блеск перстня. Стал ждать.

Я чувствовала его присутствие каждой клеткой. Воздух на кухне стал гуще, плотнее, будто в него добавили тяжелого сиропа. Дышать и то приходилось с усилием.

– Я не подаю в ресторане, – сказала с намеком, переворачивая мясо на сковороде. Шипение жира немного заглушало тишину.

– Я не просил подавать. Я просто сижу.

– Вы мешаете.

– Я тихий.

– Ваше присутствие шумит.

Демон поднял бровь. Медленно. Почти лениво. Как кот, которому предложили мышку, но он пока решает, стоит ли напрягаться.

– Мое присутствие?

– Оно… громкое. – Я перевернула мясо резче, чем следовало, брызги жира обожгли руку, но я даже не поморщилась. Главное – не смотреть в его сторону. – Давит на уши. Не спрашивайте, как это работает, я сама не понимаю.

Он молчал. Тишина длилась ровно три удара сердца – моих, бешеных. А потом я почувствовала его взгляд. Затылком. Лопатками. Каждым позвонком, от шейного до копчика. Взгляд был тяжелый, теплый, с легким электрическим покалыванием – будто перед грозой, когда воздух наливается медью и предчувствием.

– Вы уверены, что это съедобно? – спросил демон, глядя на сковородку.

Я резко обернулась. Мужчина смотрел на нее с выражением глубокого, искреннего скепсиса. Как смотрят на бродячую собаку, которая вдруг села у порога и явно намерена остаться. Брезгливо, но с тенью любопытства.

– А вы уверены, что умеете дышать? – парировала, чувствуя, как злость щиплет горло. – Или просто привычка?

Он моргнул. Ресницы дрогнули – длинные, темные, с серебристой пыльцой на кончиках, будто припорошенные инеем. И вдруг улыбнулся. Коротко. Почти незаметно. Только уголки губ дрогнули, и тени в глазах качнулись, расходясь кругами, как вода от брошенного камня.

– Привычка, – сказал тихо. – Дышать. Триста лет уже привычка.

В его голосе не было горечи. Было что-то другое. Усталое. Смиренное. И такое древнее, что у меня на миг перехватило дыхание – уже по другой причине.

Я отвернулась быстро, чтобы он не видел моего лица. Потому что эта улыбка была… неправильная. Она не должна была ему идти. Демонам не идут улыбки, им идут усмешки, оскалы, кривые ленивые ухмылки. Но не такая. Не теплая, почти человеческая. Такая, от которой внутри что-то сжимается и ноет, как застарелый ушиб.

Я выложила мясо на тарелку – аппетитные ломти, поджаристые по краям, с тонкой корочкой, пахнущие чесноком и розмарином. Добавила яйца-пашот – они колыхнулись, выпуская желток. Посыпала свежей зеленью – укроп, петрушка, чуть-чуть ароматной, горьковатой кинзы. От запаха у меня самой потекли слюнки, хотя, казалось бы, за стряпней я надышалась до отвала.

– Держите.

Демон взял вилку. Движение было точным, выверенным, без лишней суеты. Отломил кусочек мяса. Отправил в рот.

Зрачки расширились.

Это было видно даже при тусклом свете свечи – чернота хлынула, затопила радужку почти до краев. Он замер на секунду, буквально на одну долгую, тягучую секунду, в которой время споткнулось и повисло. А потом вилка снова нырнула в тарелку.

Я смотрела, как мужчина ест. Нельзя было смотреть. Неприлично. Неловко. Опасно. Но я смотрела. Потому что это было… завораживающе.

Как он отламывает кусочек мяса – сосредоточенно, будто решает судьбу мира. Как жует медленно, почти церемониально – желваки ходят под смуглой кожей, мышцы шеи перекатываются при каждом глотке. Как прикрывает глаза на мгновение, будто пробует не еду, а воспоминание. Будто за этой простой едой стоит что-то большее, чем просто утоление голода.

Запах от него шел сложный, многослойный. Полынь – горькая, терпкая, южная. Мороз – свежий, острый, с ноткой озона, как после грозы. И еще что-то пряное, почти сладкое – то ли амбра, то ли старая древесина, то ли просто время, выстоявшееся в нем за триста лет.

– Редко кому удается меня удивить, – сказал тихо.

Глаза полыхнули. Не фигурально. Буквально. В глубине радужек зажглись искры – золотые, красные, древние. На миг мне показалось, что я вижу в них отражение пламени, которого нет в очаге. Пламени, которое горит в другом месте. В другом мире.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, часто-часто, как птица в силках.

Он поднялся из-за стола. Медленно. Плавно. Без единого звука. Как хищник, который только что понял, что испытывает голод, и нашел, чем его утолить. Стул даже не скрипнул – будто его вес ничего не значил для этого мира.

Я попятилась. Сделала шаг назад и уперлась поясницей в край столешницы. Холод дерева проступил сквозь тонкую ткань халата, но я почти не почувствовала – слишком жарко стало вокруг.

Он шагнул.

– Вы…

– Я? – эхом отозвалась, вжимаясь в столешницу. Руки нашарили край, пальцы вцепились в дерево так, что ногти побелели.

Демон смотрел на меня сверху вниз. Близко. Слишком близко. Я слышала его дыхание – редкое, глубокое, с едва уловимым свистом где-то в груди. Видела, как пульсирует жилка на шее – тонкая, синяя, живая. Чувствовала запах – полынь и мороз теперь смешались с чем-то еще. С голодом. С тем самым голодом, который не имеет отношения к еде.

Его рука потянулась к моему лицу. Медленно. Почтительно. Будто он тянулся к святыне, к которой боялся прикоснуться. Я видела каждый миллиметр этого движения – как напряглись сухожилия, как дрогнули пальцы, как блеснул перстень в свете свечи.

Я не дышала.

Воздух исчез. Весь. В мире осталась только эта рука, приближающаяся к моей щеке, и его глаза – золотые, красные, древние, с вертикальными зрачками, которые то расширялись, то сужались, будто не могли выбрать, хищник я или добыча.

Он замер. В дюйме от моего лица. Нахмурился. Брови сошлись на переносице, меж ними пролегла глубокая складка, будто демон боролся с собой. Будто внутри него шла битва, которой я не видела, но чувствовала каждой клеткой.

Рука опустилась.

– Простите, – сказал глухо. Голос сел, стал хриплым, низким, почти неузнаваемым. – Я забылся.

Отступил. Резко, будто обжегся. Разрыв между нами стал больше, и воздух хлынул обратно – холодный, пустой, без полыни и мороза, без того пьянящего коктейля, который кружил голову.

– Спасибо за ужин, – сказал тихо. – Спокойной ночи, мадемуазель Луувиль.

Он исчез.

Не ушел, не вышел, не растворился в тенях. Просто раз и его не стало. Только дрожащее пламя свечи, которая будто бы вздохнула ему вслед, и запах полыни, тающий в воздухе. Тонкий, горьковатый шлейф, который цеплялся за портьеры, за стены, за мои волосы.

Я стояла посреди кухни, сжимая в пальцах край халата, и пыталась вспомнить, как дышать. Воздух не слушался. Легкие сжимались и отказывались работать. В ушах шумело – то ли кровь, то ли ветер, то ли эхо его голоса.

ГЛАВА 11 Ну, и?

– Ну и? – раздалось из-под стола.

Я опустила глаза. Шустрик и Пухлик сидели на перевернутой тарелке, задрав мордочки, и смотрели на меня с выражением глубочайшей заинтересованности. Уши торчком, усы дрожат, глаза блестят – настоящие сплетники.

– И ничего, – сказала севшим голосом. В горле пересохло, будто я час бежала по пустыне.

– А почему он не… – начал Шустрик. Подвигал бровями, многозначительно замолчал и покосился на то место, где только что стоял демон.

– НИЧЕГО.

Слово вылетело хлестко, как пощечина. Фамильяры переглянулись. Обменялись взглядами.

– Понятно, – сказал Пухлик, поправляя лапкой хвостик. – Кризис отрицания. Классика. Первая стадия – гнев, вторая – торг, третья – заедание сладким.

– Замолчите, – попросила их. – Пожалуйста. Просто… замолчите.

Я села на стул, который только что занимал демон. Медленно, осторожно, будто боялась спугнуть то, что осталось после него. Деревянная спинка еще хранила тепло – странное тепло, не жаркое, а глубокое, проникающее, будто он сидел здесь не пять минут, а час.

Передо мной стояла пустая тарелка.

Он съел всё. До последней крошки. До последней капли желтка, до последней веточки зелени. Я провела пальцем по гладкому фарфору, провела по ободку, собирая невидимую пыль, и вдруг улыбнулась. Сама не знаю чему. Может, тому, как он смотрел на мясо. Может, тому, как улыбнулся впервые. Может, тому, что в этой пустой тарелке было что-то большее, чем просто ужин.

– Спокойной ночи, Ваше Темнейшество, – шепнула в пустоту.

Тишина. Кухня молчала. Свеча оплывала, воск стекал по подсвечнику белыми слезами. Где-то за окном ухнула сова. Где-то в старых стенах скрипнула половица. Обычные ночные звуки. Обычная жизнь.

Но где-то в глубине особняка, на три этажа выше, кто-то, может быть, тоже не спал. Лежал в темноте, глядя в потолок, и думал о полыни и морозе. И о том, как вкусно может быть яйцо с мясом, если его жарили не просто так, а с чем-то еще.

С чем – я не решалась признаться даже себе.

Прижала ладонь к груди – туда, где все еще колотилось сердце. Туда, где на коже, в том самом месте, куда он едва не прикоснулся, все еще горел след. Невидимый. Неосязаемый. Но такой явственный, что хотелось потереть кожу – или, наоборот, сохранить это тепло навсегда.

– Дура, – сказала себе шепотом. – Полная дура.

Пухлик согласно пискнул из-под стола. Шустрик захихикал. Но я не обращала на них внимания. Я сидела на стуле демона, вдыхала остатки его запаха и улыбалась в темноту. Потому что впервые за долгое время мне было не страшно. Не одиноко. Не пусто.

Потому что кто-то съел мой ужин до последней крошки. И это значило больше, чем все слова в мире.

Я стояла посреди кухни с половником в руке и чувствовала себя круглой дурой.

Пустая тарелка. Пустой стул. Остывающий воздух, в котором еще держался запах полыни.

– Ты справилась, – сказала себе. – Ты удивила Верховного Демона. Ты его накормила. Ты отступила, когда он потянулся. Ты не рассыпалась пеплом, не провалилась сквозь землю и не ляпнула ничего лишнего.

Пауза.

– А потом он от тебя сбежал.

Половник в моей руке жалобно звякнул.

– Ш-ш-ш!

Я подпрыгнула.

Фамильяры налетели на меня – два разъяренных мохнатых комка с искрами из ноздрей.

– Ш-ш-ш-ш-ш! – Шустрик выпустил фонтанчик дыма. – Плюемся искрами!

– Плюемся! – подтвердил Пухлик и для убедительности чихнул крошечной молнией.

– Вы где были? – зашипела я. – Когда он вошел? Когда он сел? Когда он потянулся ко мне?

– Мы его отвлекали! – выпалил Шустрик.

– Честно! – добавил Пухлик.

– И как? Успешно?

Фамильяры переглянулись.

– Он нас не замечал, – признался Шустрик.

– Совсем, – вздохнул Пухлик. – Мы танцевали у него перед носом. Пухлик сделал сальто. С блеском!

– Он смотрел на тебя.

– Даже не моргнул.

– Обидно, – закончили они дуэтом.

Я закрыла лицо рукой.

– Вы невыносимы.

– Но ты нас любишь, – напомнил Шустрик.

– В данную секунду – нет.

Он обиженно нахохлился. Пухлик ткнул его крылом и кивнул в сторону двери.

– Она просто в кризисе, – шепнул он. – Переживает. Справится.

– Я все слышу.

– Ты должна нас слышать! Мы твои фамильяры! Это симбиоз!

Я убрала половник, задула свечу и вышла в коридор.

Тьма обступила меня мягко, почти ласково. В особняке было тихо – та особенная тишина, которая наступает только глубокой ночью, когда даже половицы перестают скрипеть, утомленные дневной беготней.

Я поднималась по лестнице и чувствовала, как на плечи ложится усталость. Не физическая. Другая. Та, от которой не помогают ни сон, ни еда, ни горячая ванна.

– Вивьен, ты дура, – шепнула в пустоту. – Он демон. Верховный. Тебе не нужны проблемы.

Никто не ответил. Даже фамильяры притихли, свернувшись клубочками у меня на плечах.

Я вошла в спальню, затворила дверь и прислонилась к ней спиной. Здесь пахло домом. Свечным воском, лавандой из саше, старой бумагой – отец любил читать перед сном и иногда забывал у меня книги. Здесь было безопасно. Здесь не пахло полынью.

Я разделась, забралась в кровать и уставилась в потолок. Тени плясали под лепниной, повторяя танец свечей. Где-то за окном ухал филин, и луны – две, уже разделившиеся, заливали комнату холодным серебром.

– Красивый, – сказала вслух.

Голос прозвучал хрипло, почти неслышно. Но я слышала.

И кулон на груди отозвался теплом.

Я думала о танце.

О том, как паркет летел под ногами, как свечи превратились в огненную реку, как его рука лежала на моей талии – тяжелая, горячая, незыблемая. Я думала о том, что впервые в жизни не контролировала свои движения. Не просчитывала шаги. Не следила, чтобы улыбка была достаточно вежливой, а спина достаточно прямой. Я просто летела. И это было страшно.

Я думала о кулоне. О том, как он вспыхнул на балконе, будто узнал что-то, увидел, вспомнил. О том, как демон смотрел на него. Не жадно. Не хищно. А так, будто искал что-то, потерянное очень давно.

– Что ты знаешь? – шепнула, сжимая кулон в пальцах. – Что ты видишь?

Металл молчал. Только теплел сильнее, прижимаясь к ладони, как котенок, ищущий ласки.

Я думала о том, как он сказал «красивый». Не про кулон. Про меня.

Я не была красивой. У меня был слишком острый подбородок, слишком широкие скулы, слишком упрямый разрез глаз. Мама говорила, что я породистая – как лошади из старых конюшен, которых не назовешь милыми, но в их стать влюбляешься навсегда.

Я не знала, влюбилась ли. Знала только, что три слова – одно, короткое, хриплое – упали в грудь и застряли там, как заноза.

Маленькая. Острая. Горячая.

– Вивьен, ты дура, – повторила я.

Перевернулась на бок, подтянула колени к груди. Шустрик и Пухлик уже спали, свернувшись шариками на соседней подушке. Шустрик тихо посапывал, Пухлик подергивал крылом – снилось что-то, наверное, очень вкусное. Я завидовала им. Их миру, где нет демонов с глазами-безднами, нет долгов, нет отца, который проигрывает фамильные земли, нет кулона, который пульсирует в такт чужому сердцу. Только еда, сон и крошечные шалости.

Я закрыла глаза. И перед внутренним взором снова встал он. Черные волосы, распущенные по плечам. Черная рубашка, открывающая ключицы. Искры в глубине зрачков.

«Редко кому удается меня удивить».

Голос. Низкий, тягучий, с хрипотцой.

«Красивый».

«Спокойной ночи, мадемуазель Луувиль».

Я проваливалась в сон медленно, как в холодную воду. Сначала перестали болеть ноги, уставшие за день в новых туфлях. Потом утихли мысли. Потом исчез запах полыни. Осталось только тепло.

Кулон на груди пульсировал ровно, спокойно, как второе сердце. Я прижала его ладонью и провалилась в темноту.

ГЛАВА 12 Утро

– Вивьен.

Голос. Знакомый. Родной.

– Вивьен, проснись.

Я открыла глаза. Надо мной склонилась мама.

Совсем молодая, какой я ее почти не помнила. Темные волосы рассыпались по плечам, на груди сиял кулон – тот самый, который сейчас лежал на моей.

– Мама? – выдохнула я.

Она улыбнулась.

– Ты нашла его, – сказала тихо. – Знала, что найдешь.

– Кого?

– Не кого. Что. – Коснулась моего кулона кончиками пальцев. – Себя. Свою силу. Свой путь.

– Я не понимаю.

– Поймешь. – Наклонилась и поцеловала меня в лоб. – Ты сильнее, чем думаешь, доченька. Сильнее, чем я. Сильнее, чем все они.

– Кто они?

– Те, кто охотится.

Она начала таять. Края фигуры размывались, голос становился тише, дальше.

– Мама! Не уходи! Я еще не спросила! Я не знаю! Я ничего не знаю!

– Ты знаешь главное, – шепнула она. – Ты умеешь любить. Это единственное оружие, против которого у тьмы нет защиты.

– Мама…

– Береги кулон. И береги сердце. Свое. И его.

– ЧЬЕ?

Но она уже исчезла. Только запах остался. Не полынь. Не лаванда. Что-то другое, забытое, из самого раннего детства.

Яблоки и корица.

– Мама…

Я проснулась.

В комнате было светло. Солнце пробивалось сквозь шторы, рисуя на полу золотые полосы. Шустрик и Пухлик уже не спали, сидели на подоконнике, уткнувшись носами в стекло, и о чем-то перешептывались.

Кулон на груди был холодным. Я прижала его пальцами, пытаясь поймать остатки тепла.

– Ты плакала? – спросил Шустрик, обернувшись.

– Нет.

– Плакала, – уверенно сказал Пухлик. – У тебя ресницы мокрые.

Я провела пальцем по щеке. Мокрая.

– Приснилось что-то, – сказала я. – Неважно.

Села в кровати, откинула одеяло. Сон таял, как сахар в горячем чае. Я уже не помнила лица матери – только глаза, такие же, как у меня. И запах яблок с корицей. И слова.

«Ты умеешь любить».

– Глупости, – сказала вслух. – Какая любовь. У меня долги, помолвка, отец-игроман и демон, который смотрит так, будто я должна ему триста лет безупречной службы.

Фамильяры переглянулись.

– Она опять отрицает, – шепнул Пухлик.

– Классика, – вздохнул Шустрик.

– Я вас слышу.

– Это симбиоз! – хором ответили они.

Я запустила в них подушкой. Они увернулись, хихикая, и улетели в коридор, унося с собой остатки ночной тишины. Я осталась одна.

Солнце золотило пылинки в воздухе. Где-то внизу звякнула посуда – повар уже возился на кухне. Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь.

– Ничего особенного не случилось, – сказала кулону. – Я просто приготовила ужин. Он просто поел. Мы просто поговорили.

Кулон молчал.

– И нечего на меня так смотреть.

Кулон молчал, но я чувствовала: он не верит. Я тоже не верила. Но признаваться в этом даже себе было слишком страшно.

Я встала, подошла к окну и раздвинула шторы. Небо заливало утро – розовое, золотое, обещающее. Где-то за горизонтом, в столице, просыпался Верховный Демон, и, может быть, он тоже смотрел сейчас на это небо. Или не смотрел. Или ему было все равно.

– И мне все равно, – сказала я.

Но голос прозвучал неубедительно.

Даже для меня.

Утро продолжилось воплями тетушки Агаты и запахом жженой серы.

– ТЕО-О-О-О!!!

Я подпрыгнула, моргая спросонья. Шустрик и Пухлик, влетели в комнату как два ошпаренных одуванчика.

– Что? Где? Пожар? – заверещал Шустрик.

– Серой пахнет! Точно пожар! – Пухлик уже набирал в грудь воздух, чтобы присоединиться к всеобщему крику.

– Тихо, – велела, нашаривая халат. – Это Тео.

– А, – выдохнули фамильяры и снова упали на подушку. – Тогда ладно.

В особняке царил хаос. Гости разъехались еще затемно, но после вчерашнего пиршества дом напоминал поле битвы. В коридоре лакеи сворачивали ковры, горничные тащили охапки грязного белья, а дворецкий Бартоломью стоял посреди всего этого бедлама с видом полководца, проигравшего сражение, но сохранившего честь.

– Мадемуазель Вивьен, – обратился он ко мне с отчаянием в глазах. – Ваш брат… он снова…

– Я поняла, Бартоломью. Иду.

Запах серы вел меня по коридору, вниз по лестнице, мимо кухни, мимо кладовой, к самой дальней двери первого этажа – той, которую отец когда-то велел запереть, потом отпереть, потом снова запереть и больше никогда не открывать.

Дверь была распахнута настежь. Изнутри валил фиолетовый дым.

– ТЕО! – заорала я, врываясь в лабораторию.

Младший брат стоял посреди комнаты, сжимая в руках дымящуюся колбу, и смотрел на нее с выражением глубокой, вселенской обиды.

– Я все объясню! – выпалил, едва завидев меня. – Это был стабилизатор! Он должен был не так сработать!

– Что. Ты. Натворил?

– Понимаешь, есть теория, что если добавить в укрепляющий эликсир немного лунной пыльцы, то эффект усилится в три раза! Я просто проверял!

– И?

– И лунная пыльца оказалась… ммм… слишком активной.

Я оглядела комнату.

Колбы на столе покрылись инеем. Жаровня, наоборот, пылала алым. В углу квакало что-то неопределенное, и я очень надеялась, что это не бывшая крыса.

– Где тетя? – спросила, холодея.

Тео указал дымящей колбой направо.

Тетушка Агата сидела в кресле у окна. Вернее, она пыталась в нем сидеть, но ее выдавала идеально прямая спина и пальцы, вцепившиеся в подлокотники так, что костяшки побелели. Лицо у тети было белое как мел, брови – брови были ФИОЛЕТОВЫЕ.

Ярко-фиолетовые. Светящиеся. С небольшими искрами на кончиках.

**************************

Мои хорошие, как Вам этот роман?)) Если нравится, побалуйте нас с Музом лайками-сердечками, пожалуйста! А мы в ответ будем творить и вытворять еще усерднее! Заранее всех благодарю!))

ГЛАВА 13 Фиолетовые брови и прочие сюрпризы

– Тетя, – выдохнула я.

Воздух в комнате всё ещё пах озоном и жжёной бумагой – Тео в очередной раз преуспел в искусстве разрушения. К горлу подкатывал смех, истерический, колючий, но я держалась. Смотрела на тетушку Агату и держалась.

– Вивьен, – ответила тетя ледяным тоном. Голос у неё звенел, как хрусталь, по которому только что стукнули серебряной ложечкой. – Твой брат только что едва не отправил меня к праотцам. У меня было видение. – Она прижала ладонь к груди, и я заметила, как дрожат пальцы. – Целая жизнь промелькнула перед глазами. Там не было фиолетовых бровей.

Фиолетовых. Бровей.

Я закусила губу. Вкус крови – солоноватый, металлический – осел на языке, помог удержаться. Тётя Агата, наша ледяная королева, неприступная вдова, законодательница мод и эталон вкуса, сидела в кресле с идеальной осанкой и бровями цвета спелого баклажана. Они дугой взлетали над переносицей, придавая её лицу выражение вечного, высокомерного удивления.

– Я всё исправлю! – пообещала, бросая гневный взгляд на Тео.

Брат стоял у лабораторного стола, заваленного склянками, и пытался сделаться незаметным. Получалось плохо – рыжие вихры торчали во все стороны, на щеке красовался свежий ожог, а от манжеты шёл тонкий дымок.

– Я тоже! – подхватил он с энтузиазмом обречённого. – Я уже почти придумал противоядие!

– Ты не придумаешь противоядие, ты взорвал стабилизатор! – рявкнула я.

– Технически, он не взорвался, он…

– Тео!

Он замолчал. Челюсть сжалась, вихрастая голова поникла. Я подошла к тетушке Агате, присела на корточки и взяла её руки в свои. Пальцы у тёти были холодные, унизанные перстнями, пахли лавандой и дорогим кремом. и дрожали. Чуть-чуть, едва заметно, но я почувствовала.

– Тетя, я сейчас уберу эту краску. – Говорила тихо, вкрадчиво, как норовистой лошади. – Обещаю, через пять минут вы будете выглядеть как обычно.

– Через пять минут я буду мертва от стыда, – отрезала тетя. Голос дрогнул. – Я, Агата Луувиль, вдова, почтенная дама, и у меня фиолетовые брови.

Последние слова она выкрикнула, и в этом крике было столько отчаяния, что смех застрял в горле колючим комом.

– Никто не заметит, – соврала я мягко.

– Я заметила. – Тётя впилась пальцами в подлокотники, костяшки побелели. – Я смотрела в зеркало. Эти брови видны с Луны. Если я выйду на улицу, меня примут за цирковую актрису. Или за фаворитку!

Я сжала зубы. Внутри всё вибрировало от сдерживаемого смеха, но я заставила себя сосредоточиться. Закрыла глаза, прислушалась к себе.

Магия отозвалась сразу – тёплой волной в груди, покалыванием в кончиках пальцев. Я позволила ей течь, не сдерживая, не направляя слишком жёстко. Текучая, как жидкий мёд, густая и золотистая на ощупь – если бы ощущения можно было увидеть. Она стекла по пальцам, собралась на ладонях, запульсировала в такт сердцу.

Я открыла глаза и провела рукой над тетиным лицом. Медленно. Осторожно. Слой за слоем снимая чужое колдовство.

Чужая магия пахла Тео – бергамотом, реактивами и юношеским потом. Она цеплялась за кожу, не хотела уходить, но моя, тёплая и тягучая, была сильнее. Я чувствовала, как фиолетовый бледнеет, становится лавандовым, потом серым, потом исчезает совсем, оставляя после себя только лёгкое покалывание.

Тетушка Агата открыла глаза.

– Получилось?

– Идеально, – улыбнулась я ободряюще. – Вы прекрасны.

– Я всегда прекрасна, – фыркнула она, но пальцы перестали впиваться в подлокотники, плечи расслабились, дыхание выровнялось. – А этому, – она метнула гневный взгляд в Тео, полный ледяного презрения, – я сокращу содержание. На месяц. Нет, на два!

– Тетя! – взвыл брат. В голосе – неподдельный ужас.

– Три!

Он замолчал окончательно. Только открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Я помогла тёте подняться – от неё пахло лавандой и облегчением, и проводила до двери.

На пороге она обернулась.

Посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я выдержала его, хотя внутри всё сжалось – этот взгляд тётя Агата унаследовала от матери, и от него невозможно было спрятаться.

– У тебя круги под глазами, – сказала она, хмурясь. – Не спала?

– Спала.

– Врёшь. – Тётя прищурилась. – Я твою мать с пелёнок знаю, ты в неё пошла – когда волнуешься, у тебя левая бровь дёргается.

Я прижала палец к брови. Она предательски дрогнула под подушечкой – мелкая, нервная пульсация.

– Я просто много думала.

– О чём?

– О жизни.

Тетушка Агата хмыкнула. Звук вышел сухим, но в уголках глаз дрогнули лучики морщин – почти улыбка.

– Жизнь подождёт. А сон нет. – Похлопала меня по руке. Ладонь у неё была тёплая, сухая, с жёсткими мозолями от перстней. – Береги себя, Вивьен. Ты у нас одна такая.

Она ушла. В коридоре запахло лавандой, сладко, чуть приторно, и лёгким чувством вины, которое всегда оставалось после тётиных нотаций.

Я повернулась к Тео.

– Ну?

Брат вздрогнул, будто я его ударила.

– Я всё уберу, – выпалил быстро. – Честно. Клянусь.

– Ты клялся в прошлый раз. – Я скрестила руки на груди, припечатала взглядом. – И в позапрошлый. И когда спалил кабинет отца.

– То было образовательное возгорание! – возмутился он, но без прежнего пыла.

– Тео.

Он вздохнул – глубоко, обречённо – и поплёлся собирать осколки. Стекла хрустели под ногами, пахло разлитыми реактивами – резко, химически, чуть сладковато. Я смотрела на него и думала, что, наверное, именно так выглядят матери, у которых слишком много детей и слишком мало терпения.

Тео был младшим. Самым бедовым. Самым непослушным. И самым любимым.

Ему было семнадцать. Он хотел изменить мир. Пока у него получалось только поджигать его по частям.

– Помощь нужна? – спросила я.

– Не-а, – буркнул, не оборачиваясь. Спина напряжена, плечи вздёрнуты – обиделся. – Я сам.

Сам так сам. Я кивнула и вышла.

В коридоре было тихо. Бартоломью наконец наладил конвейер из горничных, и хаос отступил, сменившись деловой суетой. Пахло воском для мебели, свежими цветами из оранжереи и чуть-чуть выпечкой из кухни. Где-то наверху хлопнула дверь – отец? Или просто сквозняк потянул старые рамы?

Я поднялась к себе, намереваясь хотя бы причесаться – волосы растрепались, выбились из пучка и лезли в лицо, но не успела.

– Вивьен!

Голос разнёсся по всему особняку. Он отразился от сводов, ударился о хрустальную люстру в холле, заметался между стенами и вернулся ко мне многократным эхом – гулким, радостным, бешеным.

Я замерла перед зеркалом.

– Гидеон?

Старший брат ворвался в холл, сметая на своём пути плохо закреплённые предметы интерьера. Тяжёлые шаги грохотали по паркету, ваза на консоли жалобно звякнула, картина на стене дрогнула и перекосилась.

Гидеон. Широкоплечий, темноволосый, с тяжёлой челюстью и глазами навыкате – он всегда напоминал мне сенбернара, который искренне считает себя маленькой болонкой. Сейчас сенбернар был взлохмачен, грязен и пах, как конюшня после долгой скачки.

– Вив! – Подлетел ко мне, схватил за плечи и начал бешено оглядывать со всех сторон. От него разило лошадиным потом, дорожной пылью и чем-то кислым – то ли немытым телом, то ли страхом. – Ты цела? Жива? Тебя не пытали? Не прокляли? Не обратили в демона?

– Что? Нет! Гидеон, дыши!

– Я не могу дышать! – Голос срывался на фальцет. – Я три дня в дороге гнал лошадей! Я спал в седле! Я питался всухомятку! – Он сжал мои плечи так, что кости хрустнули. – Я думал, что по приезде увижу пепелище и твой призрак!

– Мой призрак предпочёл бы более комфортное обиталище, – заметила я, высвобождаясь из его медвежьих объятий. Ладони у него были горячие, липкие, дрожащие. – И вообще, от тебя пахнет конюшней.

– Это аромат тревоги! – возразил он с таким искренним негодованием, что я едва сдержала улыбку.

– Это аромат того, что ты не менял рубашку три дня.

Он обиженно насупился. Тяжёлые брови сошлись на переносице, челюсть выдвинулась вперёд – ну вылитый пёс, которому сказали, что он плохо пахнет. Возражать не стал. Я наконец смогла его рассмотреть.

Гидеон выглядел уставшим до предела. Под глазами залегли глубокие тени – синие, почти чёрные. На щеках пробилась щетина – колючая, неровная, кое-где с проплешинами. Камзол был измят, кое-где забрызган грязью, на воротнике – тёмное пятно то ли пота, то ли дождя. От него несло дорогой за версту.

– Садись, – велела я, подталкивая его к дивану. Рука утонула в жёсткой, грязной ткани камзола. – Есть хочешь?

– Не хочу. – Буркнул, но послушно плюхнулся на сиденье. Диван жалобно скрипнул.

– Врёшь.

– Хочу, – признался он обречённо. – Но сначала скажи: этот демон… он тебя тронул?

– Мы танцевали.

Гидеон побелел. Под загаром, под дорожной грязью, под щетиной проступила мертвенная бледность. Челюсть отвисла, глаза расширились, зрачки сузились до булавочных головок.

– Танцевали? – Голос сорвался на визг.

– Один раз. Вальс. Это было… – Я запнулась, подбирая слово. В памяти всплыло: золотые искры в глубине зрачков, тяжесть ладони на талии, запах полыни и мороза. – …ничего особенного.

Брат смотрел на меня так, будто я призналась в государственной измене. Будто я только что съела живого младенца у него на глазах. Будто у меня выросла вторая голова, и эта голова сейчас цитирует запрещённые гимны.

– Вивьен. – Он подался вперёд, схватил меня за руку. Пальцы впились в запястье – горячие, влажные, умоляющие. – Это Верховный Демон. Дэгир Этардар. Он не танцует. Он приказывает, казнит и, по слухам, пьёт кровь младенцев на завтрак.

– На завтрак он ест яйца с мясом, – ляпнула я.

Тишина.

Гидеон медленно, очень медленно закрыл рот. Потом открыл снова. Потом моргнул. Несколько раз.

– Откуда ты…

– Он зашёл на кухню. Ночью. – Я пожала плечами, стараясь, чтобы это звучало обыденно. Получалось плохо, сердце колотилось где-то в горле. – Сказал, что проголодался. Я пожарила яйца. Он съел.

– И…

– И ушёл. – Я высвободила руку. – Сказал «спасибо за ужин» и «спокойной ночи».

– Больше ничего?

– А что ещё могло быть?

Гидеон смотрел на меня с таким выражением, будто я только что призналась, что луна сделана из сыра, и этот сыр моего производства.

– Вивьен. – Он заговорил очень осторожно. Медленно. Будто успокаивал буйную сумасшедшую. – Ты понимаешь, что Верховные Демоны не ходят на кухню к смертным женщинам? Даже если они очень голодны?

– Может, у него прислуга в отпуске.

– У него триста лет прислуге! – Гидеон вскочил с дивана. – Триста лет одни и те же демоны! Они умеют готовить всё!

– Значит, ему не нравится, как они готовят.

– Им триста лет, они готовят божественно! – Он уже кричал. Вены на шее вздулись, лицо пошло пятнами.

– Тогда не знаю! – взорвалась я. Голос сорвался, выплеснул всё напряжение последних дней. – Может, он просто хотел есть! Может, ему надоели демонические разносолы! Может, у него бессонница! Что ты от меня хочешь услышать?!

Гидеон замер. Смотрел на меня. Дышал тяжело, со свистом. В холле повисла тишина – густая, звонкая, какая бывает только после ссоры. А потом он шагнул ко мне и обнял.