Текст книги "1812. Обрученные грозой"
Автор книги: Екатерина Юрьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Французы, – завопил кто-то на дороге. – Французы с тыла!
На пути всадников был тот перелесок, где еще несколько минут назад стоял наш эскадрон и где теперь не было никого, кто мог бы их остановить. Неприятельский отряд свободно продвигался вперед, направляясь к небольшой группе русских верховых, стоящих на возвышении у реки, неподалеку от незащищенного теперь перелеска. Это были, по всему, офицеры высшего командного состава. На то указывали их треугольные шляпы с плюмажами, черные мундиры с эполетами, зрительные трубы в руках. Казалось, они не видели приближающихся ним французов, которые растянулись на скаку, – впереди неслось с десяток всадников, за ними – группа чуть больше, основная часть отряда отставала еще на пару десятков саженей.
Докки остановилась, наблюдая за происходящим в зрительную трубу, от бессилия до боли закусывая губу. Народ на дороге заволновался, зашумел. Какие-то мужики побежали в сторону русских офицеров – предупредить, хотя было очевидно, что и верхом не успеть это сделать.
И когда всем чудилось, что французы вот-вот нападут сзади на ничего не подозревающих командиров, те вдруг развернулись и понеслись навстречу врагам, на ходу обнажая сабли. Они столкнулись с первыми всадниками, закружились в беспощадной схватке. На солнце засверкали клинки оружия, отблесками запрыгали в глазах Докки, и она вдруг с потрясением и ужасом узнала в одном из этих отчаянных, бесстрашных воинов Палевского. Сначала ей показался знакомым высокий гнедой конь с белыми носочками на передних ногах, на котором сидел офицер, мчавшийся впереди маленького отряда. Она пыталась лучше разглядеть всадника: увы, черты его лица было разглядеть невозможно, но сердце ее так забилось, так почувствовало, что это он, а взгляд отличил фигуру, посадку в седле, движения по тем неуловимым признакам, которые она никогда бы не смогла объяснить ни себе, ни кому другому. И мгновение спустя она была совершенно уверена, что это – Палевский, и мысль, что сейчас, на ее глазах, в этой неравной битве он может погибнуть, привела ее почти в исступление. Не осознавая, что делает, Докки воскликнула: «Палевский!» Бросив трубу, она повернула Дольку и поскакала было в сторону сражения, но Афанасьич успел перехватить повод кобылы.
– Куда?! Стой! Не пущу! – вскричал он, с силой дергая уздечку, отчего Долька заржала и чуть не встала на дыбы. Афанасьич посмотрел на помертвевшее лицо своей барыни и быстро сказал:
– Вона подмога идет! – кивком головы он показал на эскадрон, во весь опор мчавшийся на выручку своим командирам. В считаные мгновения – но Докки они показались вечностью – к сражающимся офицерам подоспела внушительная помощь. Они смяли авангард французов, опрокинули их, понеслись дальше, лавиной налетев на основные силы вражеского отряда. Еще несколько минут ожесточенной схватки, и французы повернули, понеслись назад, наши солдаты бросились за ними в погоню. Докки не смотрела туда, где шло преследование, а напряженно вглядывалась в группу офицеров, что осталась на месте стычки. Одного сняли с лошади и уложили на траву, двоих стали перевязывать прямо в седле. С невиданным облегчением она увидела среди живых и невредимых Палевского. Он сидел на гнедом, без шляпы, показывая рукой, все сжимающей обнаженную саблю, куда-то на луг, где еще продолжался бой.
– Будет, будет, пошли, – раздался у нее над ухом голос Афанасьича. Он потянул Дольку за повод к мосту и, лавируя между тяжело груженной фурой и очередной телегой с ранеными, перевел ее на другой берег реки. Докки не заметила этого, как не сразу поняла, что плачет, отчего все вокруг стало расплывчатым и мутным.
Она не хотела уезжать от моста, но Афанасьич настаивал, и Докки нехотя согласилась, потому что невесть откуда взявшаяся артиллерийская рота стала разворачивать на этом берегу орудия и потому, что на лугу русские отряды начали отходить, и еще потому, что она не могла так очевидно поджидать Палевского за мостом.
Афанасьич забрал у Докки зрительную трубу, сунув ее в седельную сумку, и направил лошадь к дороге, по которой вперемешку тянулись телеги с крестьянскими семьями и ранеными, экипажи и военные фуры.
«Главное – он жив и здоров», – твердила себе Докки, когда легким галопом скакала за Афанасьичем по обочине, все переживая ужас, охвативший ее при виде этой схватки и сражающегося Палевского. Она пыталась думать о другом – о том, например, куда подевалась вся русская армия, почему Палевского с небольшими силами оставили на растерзание полчищам французов, о том, как храбро сражались наши солдаты, о слугах, застрявших на том берегу. Но мысли ее вновь и вновь возвращались к генералу, и ей казалось, она до смерти не забудет, как он с обнаженной саблей врезался в гущу отряда противника, как с ходу рубил и колол бросившихся на него французских солдат, отражал их удары и не боялся ни Бога, ни черта.
Ей невыносимо хотелось его увидеть, поговорить с ним, убедиться, что он не ранен, но она не могла и не смела этого себе позволить. Она напоминала себе, что на Палевском лежит огромная ответственность за солдат и за это сражение, что на него наступают французы, что он ужасно занят, и ему совершенно не до любезничания со знакомыми дамами, путающимися под ногами даже в этой глуши. Но больше всего Докки боялась, что он, заметив ее, лишь поздоровается и уедет, а то и вовсе не узнает. И тогда она останется наедине не только со своей болью от его равнодушия, но и лишится последних крох тех тайных и призрачных надежд – пусть даже они были глупыми и невозможными, – которые остались у нее после встреч и разговоров с ним в Вильне и письма Катрин.
Душа ее тянулась назад, а они ехали вперед, обгоняя тянувшиеся по дороге повозки, и сердце ее страдало еще больше, когда она видела растерянных, испуганных мирных жителей, покидающих родные места, и раненых, лежащих и сидящих в телегах, бредущих вдоль обочины дороги.
– Баронесса! Евдокия Васильевна! – услышала она знакомый голос и, поворотясь, увидела на одной из повозок с ранеными барона Швайгена. Он сидел с краю, свесив ноги, с перебинтованной наспех грудью, на которой проступили кровяные пятна.
– О, господи! – ахнула Докки и придержала Дольку, заворачивая ее к телеге. – Барон! Александр Карлыч!
– Как я счастлив видеть вас, – он улыбнулся, хотя улыбка его была кривой от боли. – Какими судьбами вы здесь?
– Мы ехали в Друю, – сказала Докки. – И случайно попали…
Она подъехала к барону и шагом пошла рядом. Какой-то верховой, который ехал подле барона, – похоже, денщик, уступил ей место у телеги.
– Что у вас за рана? Как вы себя чувствуете? – спросила она.
Он поморщился.
– Ничего страшного, пустая царапина. По ребрам скользнуло. Коня моего убило – вот его жалко. А у меня пустяк – заживет скоро. Я хотел остаться с полком, но бригадный командир отправил меня в госпиталь.
– И правильно сделал, – сказала Докки. – Я могу вам чем-то помочь?
– Одно ваше присутствие исцеляет меня, – галантно ответил Швайген. – Ну это же надо – как встретились! Так вы видели, как мы бились? Разметали мы французов! – с гордостью добавил он.
– Да, видела, – кивнула она.
– Но их так много, французов, – добавила Докки, подумав, что одним корпусом не разметать огромную неприятельскую армию.
– Много! – рассмеялся он. – Еще бы не много. Но мы их хорошо потрясли!
– А где наша армия? – осторожно спросила Докки, боясь услышать в ответ, что она разбита.
– Организованно отступает к Дриссе, – с сарказмом сказал Швайген, и было заметно, что мысль об этом его раздражает. – А мы прикрываем ее отход. Че-Пе в этих делах мастак.
– Так этот бой с французами…
– Искусный маневр, призванный задержать их движение. Они сейчас были вынуждены приостановить свой марш, развернуться, – объяснил барон. – Мы отойдем, взорвем мост, оставив их за рекой. Пока они опомнятся, пока наведут переправу – считай, день выиграли. Раньше завтрашнего утра им отсюда не выбраться.
– И ради этого было устроено сражение? – поразилась Докки.
– Ну, конечно, – кивнул Швайген.
– Вы, ваше благородие, – вмешался в их разговор один из раненых, сидевших в телеге, – скажите барышне, что мы, может, и отступаем, но только по воле генералов. А солдаты все в бой рвутся, ну и Че-Пе наш, конечно. Не генерал – орел!
Это был солдат средних лет в кирасирской форме. Одной рукой он держался за борт телеги, вторая – забинтованная – лежала у него на коленях. Ему страсть как хотелось поговорить, и это было видно, потому как, не дав барону ответить, он продолжил:
– Надобноть знать нашего Че-Пе, – и в голосе его слышалось откровенное восхищение своим генералом. – Помню, при дивизии когда он еще был, прошли мы с ним двести верст за три дня, чтобы успеть к армии присоединиться, и никому не показалось это чем отличным, хотя кто другой бы не поспел, нет, не поспел. Только Че-Пе, потому как способности у него к войне отличные. Вот и таперича в арриргад его поставили, потому как он по обстоятельствам нужным и горячим будет, и головы не потеряет. Врага сдержит столько, сколько потребуется, и уйдет вовремя – сметливый, но осмотрительный. И о солдатах завсегда заботится, и раненых не бросает…
Докки было и приятно, и неловко слышать слова солдата, потому она спросила:
– А госпиталь где? Куда вас везут?
– На север куда-то ж, аль на восток, – отозвался другой раненый, с замотанными бинтами головой и плечом.
– А то, – сказал первый. – Слышь-ка, французы как сегодня оплошали. Ну, пущай смотрят да учатся, как малыми силами можно распорядиться, да пример порядка и дерзости показать…
– Я с вашим Че-Пе на дуэли чуть не подрался, – вдруг со смешком прервал солдата Швайген и посмотрел на враз встревоженную Докки.
– Глупости какие! Вот выдумали – дуэль! – выдохнула она.
– А че ж не подрался, ваше благородие? – поинтересовался раненый.
– Он принес мне свои извинения, – сообщил своим слушателям барон и лукаво улыбнулся Докки.
– А, ну тогда ладно, – сказал солдат. – Коли извинился. Это вам, ваше благородие, повезло. Не хотел бы я с Че-Пе состязаться.
– После того, как генерал меня так жестоко разлучил с вами, – пояснил Швайген, обращаясь к Докки, которая никак не могла представить Палевского, извиняющегося перед бароном. Он мог попросить прощения у дамы, но совсем другое – все эти мужские самолюбивые дела. «Неужели он решил уйти с пути Швайгена и не мешать ему за мной ухаживать? – мысленно ахнула она. – Неужели это было связано с приездом в Вильну юной Надин?!»
Предположить, что он все же женился в оставшиеся до начала войны дни, было трудно, но не невозможно. Найти попа да обвенчаться можно и за пару часов. Докки старалась не вспоминать об ангелоподобной графине, но теперь слова Швайгена воскресили в ее памяти разговоры о якобы невесте Палевского. «Если Катрин и показалось, что сговора не было, все же она не может наверняка этого знать», – мрачно подумала Докки.
– Он сказал, что был неправ, столь резко отсылая меня, – пояснил Швайген, – поскольку офицеры его корпуса, конечно же, должны обладать светскими манерами, что обязывает их непременно приветствовать знакомую даму, даже если она встречена ими во время исполнения служебных обязанностей.
– О! – только и нашлась что сказать Докки, пораженная столь витиеватыми извинениями Палевского, более похожими на издевку.
«Не понимаю, – подумала она. – Получается, он вовсе не отказывался от меня… Впрочем, то, что он принес извинения барону, ни о чем не говорит…»
– Вот так закрутил! – хихикнул первый раненый, внимательно слушавший разговор Швайгена с Докки. – Он порой такое скажет, что сразу и не поймешь.
– А вы уехали, и так неожиданно, – говорил Швайген, не обращая внимания на словоохотливого соседа.
– Я предупреждала вас, что дела меня требуют в поместье, – мягко сказала Докки.
– Да, но я был ужасно огорчен вашим отсутствием, – сказал он и скривился, поскольку телегу сильно тряхнуло на выбоине.
Докки тоже невольно поморщилась, переживая за барона, который, верно, испытывал сильную боль.
– Вы плакали, – вдруг сказал он. – У вас глаза покраснели.
– Я испугалась, когда увидела сражение, – призналась Докки. – И очень переволновалась.
– Да, зрелище не для женских глаз, – согласился Швайген.
– Скажите, а вы случайно не знаете, как мои родственницы? Успели ли они выехать из Вильны?
– Я заезжал к ним – они как раз собирались покинуть город. Это было на следующий день после известия о переходе французами границы.
– Ну, слава богу! – обрадовалась Докки. – Я так волновалась…
Вскоре на дороге появились кавалерийские части, отступающие от реки. Отряды догоняли и объезжали повозки, некоторые офицеры, завидев полковника, подъезжали справиться о его самочувствии. Из их разговоров Докки, все еще ехавшая рядом с телегой, узнала, что сражение закончено, что все перебрались через реку, мост взорван, и артиллерийская рота, прикрывавшая отход войск и палившая по неприятелю с другой стороны реки, также отходит.
– Они только орудия стали подкатывать, чтоб по нашим пушкарям бить, ну те и свернулись быстро, как Че-Пе велел. Сзади идут, – рассказывал один молодой гусарский офицер. – Французы на бивуаки становятся за полем, дальше не пошли. Шерстнев с эскадроном их на этой стороне караулит.
– Потерь много? – спросил Швайген.
– Нет, терпимо, – отвечал ему офицер, покосившись на Докки. – Французы куда больше понесли.
Потом подъехал другой офицер, третий. Докки обратила внимание, что они все были возбуждены и веселы, оживленно обмениваясь впечатлениями о проведенном бое, о том, как они гоняли французов, отступали и вновь бросались в атаку.
«Неужели им не страшно? – думала Докки, наблюдая за довольными лицами военных, которые с жаром обсуждали сражение, шутили и смеялись. – Неужели они действительно испытывают это странное упоение смертельной опасностью, или то лишь напускная бравада, которая позволяет им скрывать собственные страхи?»
Только что все эти теперь улыбающиеся люди сражались с врагом, проливали кровь, гибли, чудом спасались и сейчас отступали, преследуемые огромной неприятельской армией. Было невозможно объяснить то веселье, какое, видимо, находили в этой ситуации офицеры, солдаты и даже раненые, которые кривились, стонали от боли, но вместе с тем пребывали в непонятном для Докки радужном настроении.
– Слыхали, как Хвостов отличился? – Офицеры обсуждали какого-то Хвостова, ротмистра второго эскадрона, который был поставлен прикрывать левый фланг, но заскучал и решил, что именно его участие в бою решит исход дела в нашу пользу. Он повел эскадрон в гущу сражения, а в это время там появились французы и напали на Че-Пе (как все называли Палевского) со штабом.
– Че-Пе на них как понесся, так французы уж сами были не рады, что пошли на вылазку.
– Что ж он не отступил? – поинтересовался Швайген, который не видел этого инцидента. – Ежели французов много было, штабные с ними не справились бы, полегли.
– За штабными как раз пушки к мосту повезли, – пояснил кто-то. – Перебили бы артиллеристов французы-то, не останови их Че-Пе. Он как увидел, что Хвостов в атаку полетел, вызвал резервных гусар туда, а пока те выезжали, тут французы объявились. Чудодей наш Прыткий их авангард и придержал, пока гусары подоспели.
– Получит теперь Хвостов от Че-Пе, – рассмеялся кто-то.
– Да уж, на орехи достанется!
Докки с интересом слушала эти разговоры, объясняющие многие непонятные ей вещи, в частности, каким образом французы смогли напасть на командование и почему оно оказалось без прикрытия. Одновременно она чувствовала себя несколько неуютно среди офицеров, явно мешая обмениваться им друг с другом своими армейскими переживаниями и событиями, да и Швайгену, очевидно, хотелось с ними пообщаться поболе, чего он не мог сделать, стесненный ее присутствием. Поэтому, улучив момент, она попрощалась с бароном и пожелала ему и остальным раненым, едущим вместе с ним в телеге, скорейшего выздоровления и удачи.
– Храни вас Бог, – сказала она и протянула Швайгену руку.
Он сжал ее пальцы, но едва склонился, чтобы поцеловать узкую полоску открытой кожи на ее запястье между перчаткой и манжетой амазонки, как солдат с раненой рукой вдруг воскликнул:
– Вон Че-Пе наш! Гляньте-ка!
Все, в том числе и Докки со Швайгеном, оглянулись. По противной стороне дороги быстрым галопом к ним приближалась группа офицеров во главе с Палевским. Возницы повозок поспешно брали влево, пропуская важную кавалькаду, у которой был какой-то слишком беззаботный для командиров корпуса вид, особенно у Палевского. Он ехал с непокрытой головой, видимо, потеряв шляпу во время стычки с французами, и улыбался, на ходу перекидываясь репликами со своими спутниками. У Докки перехватило дыхание, когда она его увидела, – в полевой запыленной форме, с развевающимися от скачки короткими прядями волос и этими невозможными, блестящими светлыми глазами. Она попыталась забрать свою руку у Швайгена, но тот не выпустил ее, а Палевский уже находился совсем близко.
– Ох, молодцом его превосходительство, – крякнул раненый кирасир и пригладил усы здоровой рукой.
«Как дети, – рассердилась Докки на Швайгена, продолжавшего демонстративно держать ее. – Друг перед другом устраивают представления». Но, вспомнив о его ране, она не могла сердиться на него, лишь подосадовала, что Палевский вновь увидит ее вместе с бароном.
Тем временем граф, проезжая мимо повозки со Швайгеном, придержал коня, скользнул по Докки таким же отстраненным взглядом, как некогда на виленской площади, будто не узнавал ее, и спросил у барона:
– Что, полковник?
Голос его звучал хрипловато.
«Верно, сорвал, командуя своими эскадронами», – подумала Докки, убитая равнодушием генерала.
– Царапина, по ребрам, – ответил барон.
– Значит, скоро вернетесь в строй, – кивнул Палевский, мельком посмотрел на руку Швайгена, сжимавшую пальцы Докки, и в следующее мгновение в упор взглянул на смутившуюся от неловкости баронессу. Она поневоле вспыхнула, а Палевский подчеркнуто любезно склонил перед ней голову.
– Madame la baronne, – только и сказал он. Докки даже не успела кивнуть ему в ответ, как он уже обращался к раненым на этой и ближайших телегах, жадно ловившим каждое его слово:
– Ну что, удальцы? Побили французов?
– Побили, ваше превосходительство! – раздался нестройный, но радостный отклик солдат.
– Залатают вас, опять вместе будем сражаться, – улыбнулся он, и все раненые враз оживились, подхватывая уверенную, беспечную улыбку своего генерала.
– Поскорее бы, – сказал какой-то лежачий раненый с соседней телеги.
– Скоро, скоро, – сказал Палевский, – оглянуться не успеете. Только перетерпеть немного. Бывайте здоровы, ребятушки, еще встретимся! Бог в помощь!
Он в прощальном жесте поднял руку и тронул гнедого, который, тряхнув головой, поскакал дальше по дороге. За Палевским потянулась его свита, на ходу кивая Швайгену и бросая любопытные взгляды на Докки.
– И сразу полегчало, – сказал сосед барона. – Доброе слово всему приятно.
Докки поспешно распрощалась со Швайгеном, наконец поцеловавшим и отпустившим ее руку, и поехала вперед, переживая эту мимолетную, такую долгожданную встречу с Палевским. Еще недавно отчаянно желая увидеть его, теперь она о том ужасно жалела, поскольку поняла: если их знакомство могло что-то значить для него в Вильне, то теперь и она, и та мирная жизнь стали настолько далекими за эти недели войны, что были отодвинуты им куда-то на самый задний план.
Глава III
Они доехали до развилки дорог и направились прямо, на север, тогда как поезд с ранеными и военные отряды сворачивали направо.
– Может, подождем здесь слуг? – чуть погодя спросила Докки у Афанасьича.
– Нечего их ждать, – сказал тот. – Дальше отсель убраться след. Догонят.
Докки только кивнула, не желая вступать в пререкания с и без того взвинченным и расстроенным Афанасьичем, который все никак не мог успокоиться, что привез ее на место сражения армий.
«Он, верно, еще обижен, что Палевский меня проигнорировал», – подумала Докки, зная, как самолюбиво воспринимает слуга любые проявления неуважения или равнодушия к барыне. Сама она находилась в странно оцепеневшем состоянии, даже не пытаясь найти оправдания холодности Палевского – де, он занимается своим «мужеским делом», как говаривал Афанасьич, и ему не до деликатничанья с ее нежными чувствами. Или ему опять не понравилось, что Швайген держал ее за руку? Но он же должен был понимать, что это случайность.
«Ах, как глупо все! – говорила она себе. – И чего я ждала? Что он, увидев меня, растает, бросится ко мне, обмирая от счастья? Как глупо – все эти мои надежды, мои мечты… Как глупо!»
Ей казалось, она все бы сейчас отдала, лишь бы очутиться в Петербурге, в своем доме, закрыться в спальне, дать волю вдруг закипевшим слезам, просившимся наружу, выплакаться, а потом забыть, забыть все, что с ней произошло за последние недели, и вернуться к той спокойной, умиротворенной и пустой жизни, которую вела до недавней поры.
– Эй, эй, погодите! – позади вдруг раздался чей-то крик и топот копыт. – Стойте!
Докки обернулась и увидела скачущих к ним нескольких военных. На какое-то мгновение в ней встрепенулась надежда, но тут же притихла, и она мысленно отругала себя за невольное ожидание чуда.
– Что им надобно? – проворчал Афанасьич, недружелюбно глядя на приближающихся всадников. – Чего кричат, чай, не глухие…
– Куда едете? – спросил их, приблизившись, один из офицеров, одетый в белый мундир с аксельбантом.
– В Друю, – нахохлившись, сказал Афанасьич.
– Туда ехать нельзя, французы на Динабург и Друю идут.
– Французы ж вон там остались, – не желал сдаваться слуга, кивая в ту сторону, откуда они приехали. – За рекой.
– Их много, – ответил на это офицер. – Они и за рекой, и у Динабурга, и у Минска.
– Тьфу, – сплюнул Афанасьич, вновь забывшись, за что получил сердитый взгляд от офицера, которого, казалось, шокировало такое поведение слуги при своей хозяйке.
– Сударыня, позвольте сопроводить вас в безопасное место, – он обратился к Докки с удивившей ее настойчивостью в голосе.
Она недоуменно приподняла брови.
– Право, это слишком большая честь для меня, – сказала она. – Вы можете просто подсказать нам безопасное направление на север. Мы едем в Петербург и…
– Позвольте, мадам, – офицер сделал жест рукой, приглашая ее следовать обратно в сторону развилки. – Мне надобно проследить, чтобы вы были доставлены в целости и сохранности.
Он кивнул своим спутникам, те развернули лошадей и поскакали назад, а сам офицер с легким поклоном и соответствующим движением рукой повторил:
– Прошу вас.
Докки переглянулась с Афанасьичем. Понимая, что в подобной ситуации не следует спорить с военными, она повернула кобылу и поехала за верховыми. Слуги последовали за ней, офицер скакал сбоку. Не доезжая развилки, передние всадники, а за ними и Докки со своим сопровождением свернули влево на лесную тропинку, выведшую их через вспаханные поля к пустой деревеньке, миновав которую, по проселочной дороге, идущей через луга, они достигли березовой рощицы. Сбоку, на опушке расположились военные, к которым направились провожатые старшего офицера, сам же он поехал прямо в рощу. Докки и Афанасьич, вновь переглянувшись, последовали за ним и через несколько минут оказались на поляне, где на поваленном стволе березы сидели еще какие-то офицеры, а перед ними стояли бородатые казаки в мохнатых шапках и взволнованный господин в статском мундире, горячо говоривший:
– Откуда же я знал? Воля ваша, все думали, что французы идут. Вот я и…
– По бумагам вы закупили фураж неделю назад и тогда же свезли в магазин, – сказал один из офицеров. – А подводы где взяли?
– Да я… – статский замялся. – Э… подводы были…
Офицер перебил его, ткнув в лист ведомости, которая лежала у него на коленях:
– Все подводы к тому времени в армию забрали. За ложь и воровство под суд пойдете.
Тот испуганно оправдывался, а Докки тихо сказала Афанасьичу:
– Не понимаю… Этот вроде как арестован, а нас зачем сюда?
Тут казаки переступились, и между ними в образовавшемся просвете Докки заметила офицера в белом мундире, что привез их сюда. Он о чем-то докладывал военному, сидевшему отдельно ото всех на складном стуле.
«Верно, рассказывает, как доблестно поймал злоумышленников, а то и шпионов, направлявшихся в Друю», – подумала Докки, пытаясь разглядеть этого начальника – его загораживала спина их провожатого. Ей было видно лишь колено над пыльным сапогом да край эполета. Но когда офицер наконец отошел, она увидела, что на стуле вразвалку сидит Палевский и смотрит прямо на нее уже не тем отстраненным и равнодушным взглядом, а острым и напряженным.
Если она не упала в обморок, то только потому, что после всех переживаний этого долгого утра у нее не нашлось сил на новые волнения. Она лишь пораженно уставилась на Палевского, а он встал и направился прямиком к ней. Казаки посторонились, пропуская его, и через несколько секунд он стоял возле вконец растерянной Докки.
– Madame la baronne, вот и вы, – сказал он, снимая ее с седла. Она оперлась на его плечи, когда он взял ее за талию, и с его помощью спрыгнула на землю. Тут оказалось, что ноги ее почему-то не держат, и она бы упала, не поддержи ее Палевский в своих объятиях.
Он был так близко. И это тогда, когда она уж не чаяла его вновь увидеть. Докки показалось бы, что это сон, если бы она не чувствовала, как ее держат его сильные руки – крепко и нежно, и не видела, что его прозрачные глаза сердито смотрят на нее. Они молча взирали друг на друга, пока это молчание не прервал возмущенный голос Афанасьича:
– Ты, ваше благородие, руки-то свои при себе держи. Отпусти барыню! Слышь, что говорю?
Палевский вздохнул и, продолжая обнимать Докки за талию и прижимая ее к своему боку, бросил через плечо:
– Слышу, слышу. Не бойся, ничего с твоей барыней не случится.
И повел Докки с собой, все обхватывая ее стан. Вскоре она обнаружила себя сидящей на его стуле, и только тогда заметила, что офицеры и тот статский куда-то подевались. Дольку уводил какой-то солдат, за ним ехали стременные и Афанасьич, продолжающий сверлить Палевского глазами и ворчать что-то себе под нос.
– Сколько вас? – спросил генерал у казаков, присаживаясь возле Докки на ствол березы и беря ее за руку.
– Да, почитай, полк, – ответил один из них. Он старался не смотреть на Докки, очевидно смущенный ее присутствием.
– Отдыхайте до вечера, – сказал Палевский. – А потом смените эскадрон, что дежурит у реки.
– Слушаюсь, ваше превосходительство, – казак поспешно удалился с поляны в сопровождении своих товарищей.
Докки осталась наедине с Палевским.
– Цербер у вас, а не слуга, – сказал он – от него явно не укрылись недовольные взгляды Афанасьича – и склонился над ее рукой, прижался губами к тыльной стороне запястья, как когда-то под Вильной, в их последнюю встречу.
У нее побежали мурашки по коже, когда она почувствовала его дыхание и теплые губы, ее целующие. Испугавшись, что Палевский заметит ее волнение, она потянула к себе руку, он не стал удерживать ее (к немалому огорчению Докки), а выпрямился и, нахмурившись, резко спросил:
– Как вы здесь оказались?
– Нас остановил какой-то офицер и привез сюда, – объяснила Докки, думая, что он сердится из-за того, что она свалилась на его голову.
«Или потому, что я была со Швайгеном и держалась с ним за руку? – засомневалась она. – Тогда, в Вильне, он заявил, что ревновал меня. Может быть, и сейчас…»
Она посмотрела на его сердитое лицо и быстро добавила:
– Я не поняла, почему нас задержали. Верно, это был какой-то патруль, который заворачивает путников, едущих в Друю, хотя впереди нас ехала бричка, и ее не остановили. Или я со слугами выглядела подозрительно? Но вы ведь объясните им, что знаете меня и…
– Это я приказал вас найти и доставить ко мне, – в его голосе послышалась досада.
– Вы приказали?! – ахнула Докки и неимоверно обрадовалась его словам. Надежды, с которыми она совсем недавно распрощалась, вновь в ней ожили.
– Странно, что офицер не сказал мне о вашем распоряжении, – сказала она. – Признаться, я решила, что мы заехали куда-то не туда или что нас арестовали.
– Зная ваш упрямый характер, я предупредил своего адъютанта, чтобы он вам ничего не говорил, – ответил Палевский.
– У меня вовсе не упрямый характер, – обиделась Докки. – И я не понимаю, почему нужно было скрывать от меня, что это вы велели…
«Ну, почему, – подумала она с горечью. – Почему он злится на меня? Сам послал за мной, а теперь обвиняет в дурном характере и вообще ведет себя так, будто вовсе и не хочет меня видеть…»
– Упрямый, – повторил он. – И непредсказуемый. Взбалмошный. Поэтому я решил, что вам лучше не знать, к кому вас сопровождают.
Докки только открыла рот, чтобы ответить как надлежало этому невозможному человеку, но он не дал ей этого сделать и резко спросил:
– Как вы оказались на пути армий?
– Мы ехали в Петербург, – поколебавшись, сказала она, осознавая, как неубедительно со стороны выглядит ее ответ. – Не ожидала встретить вас, – добавила она поспешно, чтобы он не подумал, что она искала с ним встречи.
– Я тоже не ожидал! – рявкнул он, не скрывая своего раздражения. – О чем думала ваша голова, когда вы поехали в свой Петербург? Вы что, не знали, что идет война? Что армия отступает, а французы идут следом?
– Но я не думала, что французы зашли так далеко! – стала оправдываться Докки, задетая его словами. – Говорили, что они в Свенцянах и…
– Вся округа знает, что идут французы, – перебил он ее. – Все уходят из этих мест, а вы преспокойно направляетесь в Петербург. Задержись вы чуть, прямехонько попали бы в руки французов. Вы это хоть понимаете?!
– Теперь понимаю, – обиженно сказала она. – Но когда мы выехали…
Палевский обреченно вздохнул.
– Все едут на восток, вы же, как всегда, поперек течения, – сказал он устало.
Ей же вдруг понравилось, что он сердится. И не только оттого, что его глаза при этом красиво сверкали, но и потому что причиной его злости была она, Докки. Раз Палевский так волновался, то, возможно, он не так уж и равнодушен к ней, как хотел показать на дороге у телеги с ранеными. Она невольно улыбнулась своим мыслям.
– Не вижу в этом ничего смешного, – Палевский заметил ее улыбку. – Сейчас вы поедете со мной – до моста через Двину верст тридцать. К вечеру, думаю, доберемся. Переправлю вас на тот берег.
Пробыть с ним почти целых полдня – это показалось ей настоящим подарком судьбы, особенно после всех ее страданий во время разлуки и терзаний по поводу невозможности их встречи. Но она вспомнила о слугах, которые направлялись сейчас в Друю, и сказала ему об этом.
– Не волнуйтесь, – ответил ей Палевский. – Туда французы еще не дошли и вряд ли появятся там в ближайшие дни.
