Текст книги "Барабашка - это я: Повести"
Автор книги: Екатерина Мурашова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Мама молчала, а бабушка все не появлялась. Наверное, ушла куда-нибудь. Я вздохнула с облегчением, и вздох сам собой перешел в зевок. Потом я дошла до кровати, и мама наконец что-то спросила у меня. Я что-то ответила, раздеваясь, потом отвернулась к стене…
Проснулась я оттого, что услышала голос нашей классной руководительницы. Сначала я подумала, что вижу ее во сне, но потом поняла, что голос доносится из-за стенки вместе с голосами мамы и бабушки. Я лежала не шевелясь, ухом к стене, и слышала почти каждое слово.
– Да, все это очень сло-ожно, – говорила Нина Сергеевна, и я представила себе, как она округляет губы на слове «сложно» и одновременно постукивает по столу мизинцем. – Возраст сложный, семейные рамки становятся тесны, а улица полна соблазнов…
– Помилуйте, какие соблазны! – Это вскрикнула мама. – Ей ведь только тринадцать исполнилось!
– Всякие бывают соблазны, всякие… – вздыхает Нина Сергеевна. – Вы себе и представить не можете. Поверьте моему педагогическому опыту… К тому же акселерация…
– Позвольте, какая акселерация! – Это вмешалась бабушка. Ее слышно хуже всех. Наверное, она сидит у окна. – Ольга – нормально развитая тринадцатилетняя девочка. Это я вам говорю как врач…
– Но я имею в виду не только и не столько физическое развитие, – возразила Нина Сергеевна. – Интересы, потребности… Вы бы послушали разговоры девочек-семиклассниц… Меня, немолодую уже женщину, порой оторопь берет… Откуда?!
– С Ольгой что-то происходит, – упрямо, видимо возвращаясь к началу разговора, сказала мама.
– Несомненно, – согласилась Нина Сергеевна. – Скандал в детдоме… Теперь вот не пришла домой ночевать… И вообще… Я сама заметила, что она изменилась. Стала резче, грубее… злее, что ли…
– Я этого не заметила, – вставила мама.
– Я – педагог, – гордо сказала Нина Сергеевна. – Мне положено замечать… Вот недавно учительница литературы на уроке говорит: «Митрофанушка Фонвизина – символ невежества и скудоумия». Ира Смирнова, сложная такая девочка, встает и говорит: «Я не согласна!» С чем она, спрашивается, не согласна? Дискуссии дискуссиями, но есть ведь вещи вполне однозначные… Учительница так и сказала. Тут вскакивает Ольга и заявляет: «Если бы все думали так, как вы, то нам на литературе проходить было бы нечего!»
Вспомнив этот случай, я улыбнулась цветку на обоях. Здорово у нас тогда с Иркой получилось! Мы ведь доказали-таки, что Митрофанушка – личность незаурядная и оригинально мыслящая… И все были с нами согласны. Зачем нам это было нужно? Да низачем, просто скучно, когда каждый день шесть часов слушаешь одни только истины…
А Славка Коровин на уроке истории сказал, что есть такой человек, который доказывает, что всей Древней Греции вообще не было. То есть сама-то Греция была, конечно, но совсем не такая, как мы ее на уроках проходили. И что все это уже потом, в эпоху Возрождения, придумали. Вот интересно, если тот человек прав, что же – все учебники на свалку? А если я, допустим, к тому времени уже вырасту и мне не попадется на глаза его книга о настоящей Греции, я так всю жизнь и буду думать, что правда – это то, что мы в школе проходили?.. Хотя, честно сказать, Греция мне как раз нравится. Красиво, несмотря на то, что рабство. Так что пусть уж лучше остается как есть.
Я стала думать про Грецию и прослушала часть разговора за стенкой. Но тут мама очень громко сказала:
– Не может быть!
И все замолчали. А я опять начала слушать.
– Я, конечно, понимаю все, – осторожно сказала Нина Сергеевна. – Но проверить все же не мешает. Вы ведь сами сказали, что она совершенно никак не объяснила свой поступок.
– Может быть, ей просто не хочется врать? – предположила мама.
– Видите ли… – все тем же осторожным тоном начала Нина Сергеевна, но бабушка прервала ее и даже сопроводила свои слова каким-то звуком – наверное, хлопнула ладонью по столу:
– Ладно, хватит воду в ступе толочь. Сейчас я позвоню Раисе и договорюсь с ней на завтра… А вас я попрошу, чтобы в школе поменьше знали обо всем… В любом случае… Вы понимаете?
– Да, да, конечно, понимаю… – закивала Нина Сергеевна.
Я словно наяву видела эти ее быстрые кивки. Она так кивает, когда разговаривает с директором школы и еще когда на урок приходит методист. Вообще-то я ее понимаю: бабушка, если разойдется, любого методиста за пояс заткнет… Утром, когда я вышла в кухню, мама и бабушка, уже одетые, молча сидели за столом.
– Ты сегодня в школу не пойдешь, – сказала бабушка тоном, не допускающим возражений. – Я договорилась с Ниной Сергеевной. Сейчас ты пойдешь со мной. К Раисе Львовне, моей близкой подруге.
– Зачем? – спросила я, хотя мне было все равно.
– Она врач, – коротко ответила бабушка.
И я подумала, что ночевать не дома с ее точки зрения настолько ненормально, что она решила показать меня психиатру.
…Раиса Львовна была маленькая, черненькая, с большим носом, к которому испуганно жались крохотные коричневые глазки. Она постоянно мыла руки и говорила каким-то непонятно-елейным голосом, каким со мной никто не разговаривал уже, наверное, лет десять. Вокруг было полно каких-то странных приборов и инструментов, а Раиса Львовна задавала какие-то странные вопросы, и из-за наложения этих двух странностей я никак не могла сосредоточиться. Потом в кабинет пришла еще одна женщина, в халате и с засученными рукавами, а мне все это вдруг стало страшно противно, и я сказала бабушке, что «спасибо, извините, но я, пожалуй, пойду…». Тогда они все трое забегали и стали меня уговаривать, что вовсе не хотят ничего плохого и надо только убедиться… Руки у них были холодные и цепкие, как белые корни, подмытые дождем, и у меня отчего-то потемнело в глазах и вспомнились слова нашего физкультурника: «Главное – это правильно сгруппироваться… А дальше – рывок, и ты в дамках». Я сгруппировалась, как учил физкультурник, а дальше я что-то плохо помню… Треск, грохот, чей-то крик… Возможно, мой собственный…
По дороге в «полосу» я взглянула на свое отражение в луже. И увидела, что под глазом у меня расплывается здоровенный синяк да еще краснеет ссадина на подбородке. Я улыбнулась своему отражению. Коленки я разбивала часто, руки резала тоже, но вот чтобы фингал, да еще такой красивый, – такого у меня еще не бывало.
* * *
Васька сидел у стены на корточках и, водя пальцем по строчкам, читал книгу «Сын полка».
– Ты чего, заболела, что ли? – спросил он, мельком взглянув на меня.
– Ага, заболела, – обрадованно подтвердила я. Мне очень понравилось, что Васька сам читает.
Васька поднял голову, вгляделся в мое лицо и изумленно присвистнул:
– А это чего?
– С врачом подралась! – честно ответила я.
• Точно? Ну гляди… – произнес Васька с угрозой, которая, как я поняла, относилась не ко мне, а к моим возможным обидчикам.
– Как Жека? – спросила я. Васька нахмурился.
– Да так, ничего, – неохотно сказал он. – Ест, спит, температуры нет, кашель тоже послабже… Только припадки вот… Вчера был сильный… Сегодня меньше…
– Плохо, – сказала я, опускаясь на корточки рядом с Васькой. Он был такой печальный, что мне захотелось утешить его. – Знаешь, Достоевский, между прочим, тоже болел этой, эпилепсией. Так он даже писателем стал. Его книжки во всем мире читают…
– Да ну? – живо заинтересовался Васька. – А где он сейчас?
– Ну, где… – смутилась я. – Умер, конечно.
– Вот видишь! – Васька безнадежно махнул рукой.
– Васька! Да он же когда жил-то! – начала я, но Васька яростно замотал головой, показывал, что не желает слушать никаких возражений, а потом резко сказал:
– Не нужен нам ваш Достоевский!
– Слушай, Васька! – обиделась я. – А почему ты все время так говоришь: у нас, у вас… Мы же с тобой в одной стране живем, в одном городе…
– Это ты живешь в стране, в городе, – устало сказал Васька. – А мы – в этой, как ее, в «полосе отчуждения».
Я не нашла, что возразить, и замолчала. Васька посмотрел на меня взрослым взглядом и тихо сказал:
– Жека спит.
И тут же из сарая донесся тоненький голос:
– И вовсе я не сплю!
– Кто тебе вставать разрешил, ублюдок! – заорал Васька, вскакивая. – Убью, отродье!
– А вот и не убьешь! – бесстрашно сказал Жека, высовывая в щель лохматую голову. – А ты картохи полил?
– А ну быстро на место! – рявкнул Васька.
Жека хихикнул и скрылся.
– Обнаглел, пока болел, – объяснил мне Васька и усмехнулся. – Пошли внутрь. А то он все равно там не усидит, если мы снаружи будем.
– Пошли, – согласилась я.
Жека примерно лежал в «постели», аккуратно сложив руки на груди, и только глаза его хитро поблескивали.
– Ты картохи полил? – спросил он, увидев Ваську.
– Полил, полил, – проворчал тот. – Только мне и делов…
– А ты хорошо полил? – настойчиво продолжил Жека. – У стенки тоже?
– А ну, заткнись! – крикнул Васька, и Жека быстро прикрыл рот ладошкой, но тут же перевел глаза на меня и из-под ладошки попросил:
– Расскажи сказку!
Я смутилась:
– Да я сказок не знаю…
– Хорошо, – тут же согласился Жека. – Тогда я расскажу. А ты слушать будешь. Ладно?
– Конечно, конечно, – обрадовалась я.
Васька фыркнул, взял три дощечки, молоток и ушел в угол.
– Знаешь, есть такой город, – полуприкрыв глаза, начал Жека. – Там все дома золотые. То есть не по-настоящему золотые, а как бы… Блестят. А все улицы выложены белым камнем. Такой гладкий, даже чуть розовый…
– Мрамор, – подсказала я.
– Да, да, мрамор, – согласился Жека. – А на каждом углу из того же мрамора бассейны. Посередине такого бассейна бьет фонтан. И вода в бассейнах голубая-голубая. Как небо. Все дети, которые живут в этом городе, каждый день купаются в бассейнах, а туч на небе никогда не бывает. И всегда светит солнце, а золотые дома и фонтаны сверкают так, что даже вечером не зажигают фонари. А вдоль улиц на газонах растут розы…
– Красные, – подсказала я.
– Нет, – решительно возразил Жека. – Красные – это слишком… на кровь похоже… Розовые! Вот! И белые тоже. И еще желтые такие. Красивые!
– Хорошо, хорошо, – согласилась я. – Красные и вправду слишком ярко.
– Утром взрослые ухолят на работу, а дети ходят по улицам, играют с большими добрыми собаками, купаются в бассейнах…
– А школа? Разве они не учатся? – спросила я.
Жека на секунду нахмурился, но тут же улыбнулся и сказал:
– Те, которые хотят, учатся. В школах там большие окна, от пола до потолка, пальмы растут в бочках, а все учительницы добрые, как анделы, и ходят в длинных белых платьях. А на руках у них такие золотые браслеты, и по ним все узнают, что они учительницы, и если что кому непонятно, то спрашивают у них прямо на улице. И они всегда отвечают…
– Здорово! – искренне восхитилась я. – Красивый город! Это ты сам придумал или тебе кто-нибудь рассказал?
– Он есть! Есть! – с обидой сказал Жека. В глазах его блеснули слезы, и я поспешно подтвердила:
– Есть, конечно, есть! – и погладила Жеку по жестким спутанным волосам.
Подошел сумрачный Васька и начал молча прилаживать на стене сколоченную им полочку.
– Посуда вся на полу валяется, – пояснил он. – Грязь одна. Тебе домой не пора?
Я взглянула на часы и поднялась:
– Пора.
– Ну пошли. Мне как раз на вокзал заглянуть надо.
Васька посмотрел на Жеку и свирепо вытаращил глаза:
– Гляди у меня! Встанешь – убью!
– Красивый у Жеки город, правда? – спросила я, шагая вдоль сараев рядом с Васькой. – Он тебе тоже рассказывал?
– Век бы не слыхать! – огрызнулся Васька.
– Почему?! – удивилась я.
Васька долго молчал, потом вдруг сказал:
– Он припадки любит.
– Как любит? – не поняла я. – Он же не должен ничего помнить.
– А он и не помнит, – подтвердил Васька. – А перед тем как покатиться, бывает в ентом городе, с золотыми домами. Чудится ему, ясно? Потому и припадки любит.
– Ах, вот что, – сказала я только для того, чтобы что-нибудь сказать. И подумала о том, как все странно и сложно.
С тех пор как я познакомилась с Васькой и Жекой, мне стало казаться, что существуют два слабо связанных между собой мира. Один – это тот мир, в котором я жила раньше. Это – школа, мама, бабушка, папа, Инка Колесова, Наташа Громова, Ленка Макаренко… Другой – это Жека и Васька, Жар-Птица, Моня-искатель, Родька – Божий человек…
Но в тот момент, когда Васька объяснил мне происхождение Жекиного города, я как-то вдруг поняла, что была не права, и есть только один мир, в котором все смешивается. И от этого мне почему-то стало легче. Хотя в общем-то понятно почему. Ведь если миров два, то в каком же из них живу я сама?
* * *
Шли дни. Жека поправлялся и стал как-то даже веселее, чем раньше. Часто смеялся чему-то, рассказывал какие-то истории, строил замки из моих старых кубиков. Иногда вдруг замолкал и с мечтательной улыбкой смотрел куда-то вдаль, туда, где, исчезая, сплетались рельсы и провода. И, казалось, видел там что-то, недоступное нам с Васькой.
Бабушка и мама особенно ко мне не приставали. Правда, однажды вечером, выйдя гулять, я заметила, что мама следит – за мной, прячась за водосточными трубами. Я легко запутала след и скрылась от нее – недаром я почти год играла в индейцев.
Однажды мы всем классом ходили в театр, смотрели балет «Щелкунчик». Мне балет очень понравился, но я все время жалела, что Васьки и Жеки нет рядом. А перед театром мы зашли к Ире Смирновой. Она, оказывается, живет совсем рядом со школой. И сама позвала меня к себе.
В маленькой Иркиной комнатке стояло два огромных шкафа, плотно набитых книгами.
– Это все твои? – удивленно спросила я.
– Да, мои, – гордо ответила Ирка.
– И ты их все прочитала?
– Ага.
– Ты, Ирка, наверное, страшно умная, – искренне восхитилась я. – Мне б столько и за всю жизнь не прочесть!
– А мне ничего другого не оставалось, – непонятно ответила Ирка, нырнула в платяной шкаф, покопалась в нем и выкинула на диван голубую, с большим воланом кофту и темно-синюю плиссированную юбку. – Как ты думаешь, подойдет? – спросила она меня.
– Ага, нормально, наверное, – равнодушно согласилась я, но тут же испугалась, что обидела Ирку, и добавила: – Очень даже красиво.
– Вот и славно. – Ирка вздохнула с облегчением, достала голубую комбинацию и тоже бросила ее на диван. Потом через голову стянула школьное платье.
Я рассматривала книги и обернулась к Ирке, чтобы спросить ее о… и все слова застряли у меня в горле. Я смотрела на Ирку, которая стояла передо мной в одних трусах и глупо хлопала глазами.
На груди у Ирки, почти точно посередине, багровел огромный страшный рубец, простеганный по краям двумя рядами красных точек.
– Ирка, что это?! – прошептала я.
– А, это? – Ирка спокойно ткнула себя пальцем в грудь. – Это мне операцию делали. На сердце. Ты разве не знала?
– Очень больно было? – Вопрос был страшно глупым, но молчать было еще страшнее.
– Нет, когда резали, не больно, – охотно объяснила Ирка. – Это ж под наркозом, ничего не чувствуешь. А вот потом, когда проснулась… ничего себе так…
Теперь я сразу поняла все. И почему Ирка не ходит на физкультуру, и почему ее так редко вызывают к доске, и почему ей не оставалось ничего, кроме чтения книг. «Черт возьми, ей же, наверное, волноваться нельзя, – подумала я. – Тогда Нина Сергеевна не хотела, чтобы она шла в детдом. Поэтому. А я, дура, рассказала ей про Ваську и про все. Вдруг ей плохо от этого было? И тогда в детдоме… Она же бежала за мной. Бежала! А ей же наверняка нельзя этого ни в коем случае. Она же умереть могла! И все равно… Чтобы мне помочь…»
– Ирка! – отчаянно сказала я.
Ирка посмотрела на меня с удивлением. Она как раз надевала юбку. Мне хотелось сказать ей что-нибудь хорошее, но я ничего не могла придумать и ненавидела себя за это. Вот если бы гадость надо было сказать… тут бы я быстро… пожалуйста… А хорошее… никогда никому не приходилось. И никто меня этому не учил. Только из книг: «Милостивый государь мой! Примите уверения в совершеннейшем моем почтении…» Ну, это явно не годится! Но должно же быть что-то взамен! Но что?! И я еще смею обижаться на Ваську за то, что он только ругается… Если даже я хороших слов не знаю, то уж ему-то откуда… Ирка выжидающе смотрела на меня. Ненадетая юбка висела у нее на шее.
– Ирка! – повторила я. – Хочешь, я тебе книжку подарю? Сент-Экзюпери? «Планета людей». Там и «Маленький принц» есть. Хочешь?
– Нет, нет, нет! Что ты! Что ты! – Ирка быстро замотала высовывавшейся из юбки головой.
– У меня – два. Один бабушка купила, другой – на день рождения, – отчаянно врала я. – Зачем мне два-то?
– Правда? – Ирка недоверчиво улыбнулась.
– Конечно, правда! – подтвердила я. – Я тебе завтра принесу. Ту, которая поновее… И ты… ты прости меня, Ирка! Я ж не знала…
– Простить? – изумилась Ирка. – За что это?
– Ну, за то, что я тебя… ну, волновала… Тебе ж, наверное, волноваться нельзя…
– Можно, – твердо и грустно сказала Ирка. – Мне даже нужно волноваться. Иначе я вообще никогда человеком не стану…
– Ты и так человек, что ты говоришь такое! – пришла моя очередь удивляться.
Ирка стояла, опустив руки и глядя в пол. Юбка болталась на ней, как огромный старинный воротник.
И я спросила то, что меня давно интересовало:
– Ир, а почему ты в классе ни с кем не дружишь? Я – ладно, я – из другой школы, а ты?
– Со мной никто не хочет дружить, – спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, сказала Ирка. – То самое, про что ты говорила. Волноваться нельзя, бегать нельзя, играть ни во что нельзя. Неинтересно со мной.
Мне захотелось как-нибудь утешить Ирку, но я не знала, как это сделать. Сначала я хотела просто сказать: «Давай, если ты не против, я буду с тобой дружить», – но потом подумала, что это как-то очень глупо. В самом деле, нельзя же дружить по заказу… И тогда я сказала:
– Ну и что? Зато ты вон сколько книг прочитала… И родители тебя, наверное, никогда не ругают. Нельзя же…
– Я их ненавижу, – опять же спокойно сказала Ирка. – Они Марью убили.
Я вздрогнула и приготовилась услышать что-нибудь уж вовсе кошмарное. После багрового шрама на Иркиной груди, который все еще стоял у меня перед глазами, я чувствовала, что ничему не удивлюсь. Ирка молчала.
Тогда я спросила шепотом:
– А кто это – Марья?
– Марья – это моя овчарка, – сказала Ирка, и голос ее чуть дрогнул. – Она меня любила. Они обещали мне, что не тронут ее, а пока я была в больнице, ее усыпили. Им кто-то сказал, что мне вредно… Я пришла, а ее нет… И подстилки нет, и ошейника на гвозде, и мячика резинового – ничего… Как будто и не было. И мне, понимаешь, захотелось… тоже…
– Что – тоже? – одними губами переспросила я.
– Чтобы меня тоже не было…
Лицо у Ирки было совершенно спокойное, только веснушки проступали все отчетливее, а губы, наоборот, почти слились с голубым кофтиным воланом.
– Знаешь, Ирка, – собравшись с силами и отвернувшись, проворчала я. – Не надо этого, ладно? Жалко пса, конечно, чего говорить… Так чего же теперь, топиться, что ли?.. Мало ли что в жизни бывает!
– Да, – сказала Ирка. – Много. Я теперь знаю. И очень благодарна тебе.
– Мне?! – изумилась я.
– Тебе, конечно. – Ирка пожала плечами. – Ты меня, можно сказать, спасла. Пока ты мне не рассказала про Ваську, я все думала… думала… В общем, теперь не важно, о чем… А теперь не думаю. И даже если ты теперь со мной вообще разговаривать не захочешь, я все равно никогда не забуду того, что ты для меня сделала.
«Вот это да! – смущенно и восхищенно подумала я. – Получается, что не я Ирке, а она мне комплименты говорит. Да еще как ловко! Вот что значит читать много!»
– А теперь пойдем поскорее, – сказала Ирка, видя, что я уже открыла рот. – А то в театр опоздаем.
* * *
За ужином я спросила:
– Мама, а ты могла бы усыновить ребенка из детского дома?
Мама почему-то смутилась и дажа начала крошить булку на стол, за что всегда ругала меня.
– Да нет, мне как-то тебя хватает…
– Ну, а если бы меня почему-нибудь не было? Тогда могла бы? – не унималась я.
– Все не так просто, Ольга, как тебе кажется, – громко и четко сказала бабушка.
Я. не знаю людей, которые говорили бы четче, чем она. Бабушка произносит все буквы в каждом слове, даже те, которые в школьном учебнике числятся непроизносимыми. Я думаю, что эта привычка образовалась у нее от долгого общения с обалдевшими родителями больных детей.
– Конечно, усыновить и воспитать чужого ребенка – это благородное, достойное уважения дело. После войны, когда осталось много детей-сирот, некоторые давали свою фамилию шестерым, даже десятерым детям. Я сама знала такую женщину. Она была уже немолодая, и на войне у нее погибли двое сыновей и дочь. В их городе разместился эвакуированный детский дом. Она брала к себе заболевших детей, и, выздоровев, они оставались у нее жить. Так у нее стало шестеро детей. И еще одного мальчика-сироту привез с войны ее муж. Вот так… Но сейчас все сложнее…
Я фыркнула в чашку.
Мама возмущенно вскинула брови, а бабушка сказала железным голосом:
– Ничего смешного. Для меня эта женщина – почти святая.
Я фыркнула совсем по другому поводу, но оправдываться не стала. Та женщина, про которую рассказывала бабушка, конечно, замечательный человек, но вот насчет того, что ей после войны просто было воспитывать семерых детей… тут бабушка явно переборщила.
– Сейчас в детдомах совсем не тот контингент, что был после войны, – продолжала бабушка. – Много детей больных, умственно отсталых. Ты девочка уже большая, сама должна понимать…
– А что же, – спросила я, – если он больной или, к примеру, припадочный, так он уже и не человек, что ли?
– Ну почему же не человек? – терпеливо объясняла бабушка. – Просто когда усыновляешь здорового ребенка – это огромная ответственность. А что же говорить про больного?
– Хорошо, бабушка, спасибо, я поняла, – сказала я и вышла из-за стола. Хотя на самом деле я ничего не поняла. Если кто-то ребенка усыновил, то он за него и отвечает. Это понятно. А если ребенок остался в детдоме, то за него никто не отвечает. Так, что ли?
Когда я вышла за дверь, мама сказала бабушке:
– Не нравится мне все это.
– Все в порядке, – ответила бабушка, составляя посуду в мойку (я слышала звон). – Просто девочка впервые задумалась о том, что ей придется когда-нибудь создавать семью. Помню, когда я была маленькая, то тоже думала о том, чтобы взять на воспитание сиротку. Потом, как видишь, прошло…
– Да нет, дело не в этом, – с досадой возразила мама. – Я недавно виделась с Юлей. Так вот она сказала мне, что встретила Ольгу на Невском с двумя какими-то мальчишками…
– Ну и что? Почему она обязана дружить именно с девочками?
– Да не в этом дело, мама! Как ты не понимаешь! – почти крикнула моя мама. – Если хочешь знать, Юля охарактеризовала этих мальчиков так: один оборванец, а другой – так просто олигофреник какой-то…
«Так, – подумала я, ложась на диван и раскрывая на коленях книгу. – Значит, какая-то мамина подруга видела меня с Жекой и Васькой. Ну что ж. Может быть, это и к лучшему». И я стала обдумывать, что хорошего в том, что мама и бабушка узнают про моих друзей, и что плохого. Думать так меня научила Ира Смирнова. «Вот какая бы ни случилась пакость, – говорила она, – если подумать немного, всегда можно придумать, почему это хорошо. И сразу легче делается. И с плохим справиться проще». Я уже несколько раз пробовала. Помогает, правда.
* * *
Мы с Васькой сидели на толстом тополином бревне и грелись на весеннем солнце. Точнее, делали вид, что греемся, потому что на самом деле солнце не грело совершенно и вообще было довольно холодно. Жека на корточках сидел поодаль и ничего не делал – просто смотрел куда-то вдаль.
– Замерзла? – спросил Васька и передернул узкими плечами.
– Не-а. А ты?
– И я – нет.
Жека вскочил, словно хотел куда-то бежать, но остановился на полдороге.
– Чего там? – спросила я у Васьки.
– Вон, гляди, Жар-Птица. И парень какой-то с ней… – Васька ткнул пальцем на дорожку.
По дорожке шла Жар-Птица в черно-красном осеннем пальто и синей фетровой шляпе. Вернее, не шла, а семенила вслед за высоким парнем с узким и злым лицом. Жар-Птица что-то быстро говорила ему, а лицо у нее было жалобное и испуганное. Парень, казалось, не слушал и все ускорял шаги.
– Но как же! Ты же говорил!.. – донеслось до меня восклицание Жар-Птицы.
Парень круто остановился, повернулся к ней и сказал что-то коротко и резко. Жар-Птица подняла локоть, словно защищаясь от его слов. Тогда он отвернулся, чтобы уйти, но она вдруг выпрямилась и выкрикнула что-то горько и презрительно. Я разобрала только: «Трус несчастный!» Парень снова шагнул к ней и вдруг наотмашь ударил ее по щеке.
Я вскочила с бревна, а Жека пискнул:
– Васька!
– Сидеть! – прошипел Васька и резко дернул меня за руку.
Парень прошагал мимо нас, засунув руки в карманы. Лицо у него было бледное и злое, а в узком длинном носу просвечивали белые хрящи. Жар-Птица, снова ссутулившись и как-то поблекнув, побрела в другую сторону.
– Но почему, почему, Васька?! – закричала я. – Я бы его!.. Как он смеет!..
– Не лезь, коли не понимаешь, – устало сказал Васька. – Коли б мы всунулись, только попортили бы все. А так, может, еще сладится…
– Что сладится?! – с ужасом переспросила я. – Ведь он же ударил ее!
– Ну и подумаешь, делов-то! – усмехнулся Васька. – Лишь бы не бросил. А то будет еще один вот такой… – Он кивнул в сторону Жеки.
– При чем тут Жека? – не поняла я.
– А притом! – обозлился Васька. – Чего, ты думаешь, промеж них было?! Книжки, что ли, вместе читали?! Так вот! И чего он так?.. Может, Жар-Птица Жеку кормит, считай, будущие грехи замаливает!
– Васька! – крикнула я и почувствовала, что сейчас заплачу.
Васька, наверное, тоже это почувствовал.
– Да ладно тебе, – поморщился он. – Не бери в голову! Это я сам дурак. Ты ж девчонка еще. Не бери в голову… А у них, может, и правда еще образуется. Видал я…
– Вась, – сказал молчавший до сих пор Жека. – А когда ты мне рогатку сделаешь? Обещал ведь…
– Сделаю, сделаю, – подтвердил Васька.
– А зачем тебе рогатка, Жека? – спросила я.
Отвратительная гримаса перекосила и без того некрасивое Жекино лицо.
– А вот вставлю туда камень и как запульну этому… прямо в глаз! Ба-амс!.. И еще училке школьной! Тоже в глаз! Ба-амс!
– Жека!.. – с упреком воскликнула я. – В людей нельзя стрелять! Никогда!
– Ха! Нельзя! – усмехнулся Жека. – В некоторых еще как можно!
– А учительница-то тут при чем?
– Да она изводила его, – хмуро объяснил Васька. – Он же, вишь какой, туповатый. Не понимал там чего-то… Вот она и изгалялась над ним… В угол ставила, по пальцам линейкой била…
– Так это ж… Жаловаться нужно было на такую… такую фашистку!
– Ха! Жаловаться! – Васька грустно и снисходительно поглядел на меня. – Кому? На что? Это если тебя кто стукнет, так твои мать с бабкой всех на ноги подымут. А за него кто вступится – подумай сама!
Я подумала и опустила голову.
* * *
Как-то незаметно пришла весна. На газонах среди прошлогодней травы появились новые зеленые стрелки, а на Жекином «огороде» из земли вылезло два каких-то бледно-желтых ростка. Жека утверждал, что это непременно картошка, и, если бы я его не останавливала, поливал бы их целый день кряду.
Как-то за ужином мама объявила, что на первую смену я поеду в лагерь, а потом она возьмет отпуск и мы вместе с ней поедем на Черное море. Я подумала о том, что Жека с Васькой никогда не видели моря, а потом спросила, можно ли мне не ездить в лагерь, а побыть в городе. Мама дернула шеей и сказала:
– Ни в коем случае!
Я сообщила Ваське, что, сразу как кончатся занятия в школе, меня отправят в лагерь. Он кивнул и равнодушно сказал:
– Значит, поедешь.
А я подумала, что ему это совершенно все равно, и мне стало обидно, потому что сама я очень привыкла к Жеке и Ваське и все время думала о них.
– Васька, – спросила я, – а тебе совсем наплевать, есть я или нет, да?
– Дура ты! – сказал Васька с такой злостью, что я даже опешила.
– А хочешь, я никуда не поеду? – спросила я. – Или поеду понарошку, а потом сбегу из этого лагеря и здесь буду жить, с вами. Хочешь?
– А жрать чего? – ехидно поинтересовался Васька.
– На вокзале да не прокормиться… – солидно, подражая Ваське, сказала я и засмеялась.
– Слушай, Ольга, сколько тебе лет? – вдруг спросил Васька.
– Тринадцать, а что? – удивилась я. Никогда раньше Васька не задавал мне таких вопросов. Мне вообще казалось, что его совершенно не интересует, как я живу и что делаю в то время, когда меня нет с ними.
– Ты совсем дура, да? – спокойно, даже задумчиво спросил Васька и отвернулся от ветра, чтобы прикурить.
– Да нет, вроде не совсем, – сказала я, честно подумав над этим вопросом.
– Так ты чего, не понимаешь, что ли, что про тебя подумают, если узнают, что ты здесь, с нами… жить тем более… что за тобой потянется…
– А мне наплевать, – сказала я, догадавшись наконец, что имеет в виду Васька.
– А родителям твоим?
– Не, родичам не наплевать! – усмехнулась я. – Помнишь, у меня фингал был?
– Ну? – нахмурился Васька.
– Так это родичи с помощью бабушкиной знакомой врачихи пытались проверить, что я тогда тут ночью делала. Вправду компрессы меняла или чего еще… – Рассказывая, я хотела развеселить Ваську и даже приготовилась смеяться вместе с ним, но в ту же секунду увидела, что ошиблась в своих ожиданиях. Васька посерел, потом на сером фоне выступили красные пятна, он закашлялся и, прижимая руки к груди, выкашливал отдельные, не связанные между собой слова: – Ты… Тебя!.. Из-за нас! Сволочи! Убью!
– Да ты чего, Васька?! – испугалась я. – Успокойся. Это ж когда было! И не убили же меня. А фингал – подумаешь, ерунда какая!
– Я думал, тебе из родителей кто двинул, – откашлявшись, сказал Васька, – потому и не спрашивал… А есть такие вещи, которые хуже смерти…
– Ну есть… наверное, – неуверенно согласилась я, подумав про себя, что это все-таки не тот случай. Но возражать Ваське не решилась, уж очень странное у него было лицо. И еще: почему-то мне было приятно. Почему так? Что может быть приятного в Васькиных истериках? Я долго думала, но так ничего и не решила.
Жека держал меня за руку, но я чувствовала, что мысли его витают где-то далеко-далеко. Васька посвистывал сквозь передние зубы. Какая-то пичуга откликнулась со старой яблони. Мы шли смотреть первые цветы мать-и-мачехи.
– Подумаешь, невидаль! – проворчал Васька, однако пошел вслед за нами. Вся «полоса» уже покрылась зеленой паутиной. Зимой самый главный цвет в «полосе» – цвет ржавого железа, сейчас он уже отступал, и иногда мне казалось, что даже просмоленные шпалы и сами ржавые рельсы готовы дать ростки.
– Слышь, – окликнул меня Васька, – ты когда уезжаешь?
– Дней через десять.
– Значит, в то воскресенье рисоваться пойдем, – утвердил он.
– Как рисоваться? – не поняла я.
– Ну, к художникам ентим. Помнишь?
Я кивнула. Васька отвел глаза и добавил:
– Я, енто, скамейки красил. За теток. Пятьдесят рублей заработал.
– Ну и что? – все еще не понимала я.
