Текст книги "Изъян в сказке: бродяжка (СИ)"

Автор книги: Екатерина Коновалова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава пятнадцатая. Труппа одноухого Сэма

Мэгги словно вернулась назад в детство, такой знакомой оказалась открывшаяся ей картина. Будто бы и не покидали они с Реем труппы одноухого Сэма: всё так же подрёмывал у оглоблей фургона пьяный кучер, так же возилась у походного котла мамаша Лиз, а седые красноносые близнецы-клоуны Би и Бо так же ворчливо переругивались в теньке. Из фургончика доносился привычный шум: скорее всего, в нём сидели и болтали плясуньи.

Над поляной висел отчётливый запах горячей еды, и Мэгг невольно сглотнула загустевшую слюну: она не ела горячего уже давно. Сэм хохотнул и сказал:

– Ниччо, чай, не обеднеем от миски похлёбки. Эй, мамаша Лиз, глянь-ко, кого привёл!

Толстуха подняла голову от котла, откинула за спину крашеные рыжие волосы, подошла к ним, переваливаясь с ноги на ногу, как утка, и громко охнула, запричитала:

– Да это ж наша девочка! – и кинулась обнимать её.

Следом к ней подошли Би и Бо, выглянули плясуньи – и Мэгг не поняла даже, как расплакалась, глядя на их лица, знакомые так давно и, думалось, давно забытые. Если бы ещё Рей вышел сейчас из-за дерева, насвистывая какой-нибудь мотив – она была бы куда счастливее, чем на самом торжественном балу.

Но Рея не было, и, вытерев слезы и присев к котлу, Мэгг начала осторожно спрашивать о нём, стараясь поменьше говорить о своём мнимом побеге от родственников.

Выяснилось, что о Рее не было ни слуху ни духу уже полгода – последний раз труппа Сэма видела его, похоже, в тот день, когда он покинул Шеан.

– Сторожкий был, – протянул Сэм, – как шуганный пёс.

– Он не говорил, куда пойдёт?

– Нее, – отозвался Сэм, а один из клоунов-близнецов вдруг воскликнул:

– Говорил! Ещё как говорил, только голова твоя, Сэм, дырявая, забыла всё.

– А вот и не говорил он ничего! – оскалился на него Сэм.

– А вот и говорил!

– Что говорил? – не выдержала Мэгг, и клоун тут же осёкся. Сэм странно скривился и махнул рукой, тогда клоун сказал:

– В Эмир он метил, говорил, ежели горы перейдёт, так ничего ему не страшно будет.

Мэгги посмотрела на Сэма и догадалась почти сразу, почему он ей этого не сказал: думал позвать к себе в труппу. Если бы ей некуда было пойти, она бы согласилась. И Сэм понял, что она догадалась, потому что беззлобно отвесил клоуну подзатыльник и спросил:

– Может, до границы с нами пойдёшь? Ты же бренчать-то можешь?

«Бренчать» она, конечно, могла – только вот ни лютни, ни цитры у неё своей не было, да и играла она настолько хуже Рея, что обычно стыдилась прикасаться к струнам. Но, как ни крути, она и сама шла к эмирской границе через Стин, а двигаться с труппой Сэма будет куда легче и безопаснее, чем одной.

– Я не Рей, – сказала она, – и мастерства мне его не видать, так что хочу за свою игру по ползолотого с выступления и пищу с общего стола. И лютню.

Сэм покривился, но, похоже, в музыканте нуждался, а запросила она совсем скромно, так что не стал торговаться и осторожно пожал своей лапищей её руку, а после прикрикнул на кучера, и тот вытащил из фургончика потрёпанную, видавшую виды лютню с вытертыми струнами, явно нуждавшимися в замене.

Струны Мэгг привычными быстрыми движениями подтянула и смазала, решив купить новые, как только представится возможность, и в тот же вечер уже аккомпанировала двум плясуньям, которые вместе с пугающим Эвином разыгрывали комедийный номер про богатого купца, который в постели оказался настоящим зверем. Купец не произнёс за всё время ни слова, но публика хохотала. Пальцы Мэгг, совсем не такие проворные, как у Рея, всё-таки вполне справлялись с незатейливой, бравурной, разбитной мелодией, а деревенские зеваки добавляли ритма хлопками и топотом. Потом она играла для Би и Бо, затеявших жонглировать морковью, потом – для мамаши Лиз и Сэма, которые со всей возможной серьёзностью изображали принца Афрана и леди Майлу. Толстые, неповоротливые, нарочито грубые (хотя, как ни странно, сценка была хоть и шуточной, но скорее доброй), они вызывали у черни приступы громового хохота и лавину медных и серебряных монет, а Мэгг на них смотреть было грустно.

Она раньше редко бывала на представлениях и теперь не могла не думать о том, как страдал Рей, проводя день за днем в обществе людей, настолько уступавших ему по уму и настолько не подходивших по склонностям. И всё-таки он работал на Сэма и на других – зачем? Сердце подсказывало, что ради неё – для того, чтобы она всегда была под защитой и под присмотром.

Труппа двигалась по дороге к Стину медленно, заворачивая почти в каждую деревню и в каждый городишко. Проволочки злили Мэгг, но она заставляла себя не переживать: Рей и так опережает её не на несколько дней, а на добрых пять месяцев, так что лишняя неделя дела не сыграет.

Клеймо на её спине поджило, но неимоверно чесалось, а ещё создавало неудобство – из-за него она не могла мыться в речке с остальными, и её считали гордячкой. Мамаша Лиз её оправдывала, а вот плясуньи смотрели косо и не упускали случая назвать её вслух «леди», причём таким тоном, что титул превращался в оскорбление. Но она пропускала его мимо ушей.

Всюду, куда они заезжали и где давали представления, Мэгг заходила в самую крупную корчму и спрашивала про Рея – не везде, но во многих местах ей отвечали утвердительно: да, был музыкант в малиновой куртке, играл заводно, а пел – заслушаешься. И каждый такой ответ наполнял душу Мэгг едва поддававшимся описанию, безграничным счастьем. Интуиция или здравый смысл не обманули её, она верно угадала, куда пошёл Рей, и труппа Сэма не соврала. Он действительно продвигался к Эмиру через Стин, и, если только ей немного повезло, в городе он остался на зимовку – никто в здравом уме не пойдет по эмирским горам до схода снега. И если так…

Она боялась даже думать об этом «если так», потому что оно было слишком прекрасным и означало, что не пройдёт и месяца, как она снова будет обнимать Рея. И в этот раз она ни за что не позволит ему уйти. Она будет ему женой, сестрой, подругой, дочерью – кем он захочет, лишь бы только больше не разлучаться.

Стин был большим городом, окружённым крепостными стенами, над которыми развевались бело-золотые штандарты милорда Роя. Выбравшись из фургончика и увидев их вдалеке, Мэгги вспомнила, как ещё недавно танцевала с Роем менуэт на одном из балов, но вместо привычной печали ощутила только трепет предвкушения – здесь, перед этими стенами, она, кажется, окончательно сбросила с себя маскарадный костюм знатной леди и более не жалела о нём.

– Думаешь, он там, да? Твой поэт? – неожиданно спросили её из-за спины.

Обернувшись, Мэгг увидела мамашу Лиз, подошедшую к ней и часто моргающую от ветра.

– Я надеюсь, – ответила она. – А если не там, я пойду дальше.

– Я говорила ему, что жёнку себе растит, а он всё не верил, носом крутил, – рассмеялась она. – Ты, малышка, не думай, что он старый какой – найдёшь, и тут же в храм волоки. Он что надо мужчина.

– А если он не захочет? – тихо спросила Мэгг. Было удивительно спрашивать об этом у мамаши Лиз, но вопрос сорвался с её губ сам собой и прозвучал невероятно легко.

– Хо, – тёплая рука легла ей на плечо, – кто ж от такой красавицы отказывается? Рей хоть и поэт, но в штанах у него всё как полагается, не то что у прочих. Он тебя как увидит такую, тотчас же согласится, и ты смотри, не тяни да не конфузься. А хочешь, – она вдруг заулыбалась счастливо, – я тебя сама к Оку подведу? И платье тебе сошью, белое.

Вместо ответа Мэгг крепко обняла женщину и несколько раз кивнула, пытаясь сдержать щиплющие глаза слёзы.

– Ну-ка-сь, девчонки, – окликнул их Сэм с добродушной насмешкой, – чой-то реветь вздумали? Я вас сейчас взбодрю враз.

Мэгг быстро вытерла слёзы и вместе с мамашей Лиз обернулась. Сэм буквально лучился довольством.

– Я сговорился с хозяином «Жирного петуха», самой большой корчмы в Стине – он нанимает нас на три дня и платит сорок золотых разом.

Новость была замечательной для труппы и не менее прекрасной для Мэгг – Рей наверняка заходил в этого «Жирного петуха», а раз хозяин не скупится на музыкантов и артистов, то мог и запомнить его.

В город входили в приподнятом настроении.

В отличие от Шеана, Стин был куда свободнее: не мелькали на каждом углу жёлтые плащи стражи, да и народ смотрел более приветливо и открыто – спасибо эмирским купцам, Стин уже несколько столетий процветал и богател.

Пройдя через бурлящую шумную торговую площадь, вся труппа вышла к городской ратуше – и Мэгг непроизвольно сморщилась, увидев на виселице уже старые, обезображенные дождями и птицами трупы.

– Почему их не снимут? – спросила она у мамаши Лиз, а та сделала неприличный жест:

– Жути шоб нагнать.

Жуть и правда нагоняли: Мэгг почувствовала, как от взгляда на пустые глазницы одного из трупов у неё по спине прошла дрожь, отвернулась и поспешила за Сэмом, который работал локтями, прокладывая труппе дорогу сквозь толпу.

Корчма «Жирный петух» и правда оказалась большой и богатой, полной разного люда – но только хорошо одетого. Нищих и попрошаек было не видать.

Корчмарь, завидев Сэма, тут же пожал ему руку и заулыбался – он был лысый и усатый, на восточный манер, а говорил мягко, чуть пришёптывая и пришлёпывая губами.

– Выделю вам комнату, как дорогим гостям, – сказал он, только получилось у него «виделю» и «гостиам». – А к вечеру – прошу вниз, играть, танцевать и петь до упаду!

– Добро, – ответил Сэм и махнул рукой, чтобы шли за ним в комнату, а Мэгг задержалась и подошла к корчмарю.

– Простите, господин!

Он оглядел её, улыбнулся, показав почти неестественно белые ровные зубы и спросил:

– Что угодно моей госпоже? – она вместе с ним подошла к стойке и тихо спросила:

– Скажите, не выступал ли у вас – может, пять-шесть месяцев назад, может, недавно, музыкант по имени Рей?

– Ай, – покачал головой корчмарь, – у меня что ни день, то выступление, всех не упомнишь.

– Он был в малиновой куртке, играл на цитре и пел, как… – она замешкалась, выбирая нужное слово, – как соловей.

Мигом сладкое выражение исчезло с лица корчмаря, улыбка пропала.

– Соловей… Сказала бы сразу, что ищешь Соловья.

«Передам весточку, скажу – от Соловья», – вспомнилось Мэгг, и она повторила:

– Да, Соловья.

Корчмарь взял со стойки стакан и начал натирать чистым полотенцем, долго натирал, а после сказал:

– Был здесь Соловей. Пел у меня, и кой-чего другое мне сделал ещё, в начале зимы. Потом пропал, хотя я его звал перезимовать – он в горы собирался, – снова мучительная пауза. Мэгг хотелось прикрикнуть на него, чтобы не медлил! Но она держалась, и, вытерев второй стакан, корчмарь заговорил снова: – Снова я его увидел, только как сошёл снег, недели, почитай, три назад, и где увидел, там он до сих пор и остаётся.

Рей в городе! Всевышний, чудеса возможны!

– Где? – в нетерпении спросила она, едва унимая колотящееся в горле сердце.

Корчмарь посмотрел на неё странным взглядом и проговорил неясно:

– Говорят, он перед выходом в Эмир решил пойти на дело… Ловкости ему всегда было не занимать, а уж фантазии, как у него, ни у кого больше не сыщешь. Оно понятно, конечно – кто ж в Эмир с пустыми карманами идёт. Я бы тоже не пошёл. Но просчитался он маленько… Ему б товарища взять – я бы подсказал, кого, да и другие люди есть понимающие. Но Соловей, он всегда один работал, кого хочешь спроси.

Смысл его слов совершенно не доходил до Мэгг – она наморщила лоб, пытаясь в этой тарабарщине разобрать хоть каплю смысла. Рей, конечно, всегда работал один – при его ловких пальцах и божественном голосе любой другой музыкант помешал бы.

Словно вторя её мыслям, корчмарь продолжал:

– При его ловких пальцах это и не удивительно. Да только тут куш ему не по зубам оказался, – наградив Мэгг очень тяжелым взглядом, корчмарь резко сказал: – На площади его ищи. Там он… висит.

Глава шестнадцатая. Цитра

В ушах шумело, перед глазами мелькали цветные пятна, а ноги горели, когда Мэгг летела обратно на площадь. Глупая шутка, жестокий розыгрыш – вот что она скажет мерзкому корчмарю, когда вернётся. А потом залепит знатную пощёчину – ей уже можно, она больше не леди!

Проталкиваясь сквозь рыночную толпу, проныривая чуть ли не под ногами праздных зевак и деловитых горожанок с корзинами, она выскочила обратно на площадь, остановилась и перевела дух.

Виселица никуда не исчезла, и три безобразных трупа всё так же болтались на верёвках. Мэгг остановилась возле них.

Лица всех троих было едва ли можно различить: птицы склевали глаза, кожа под дождями посерела и обвисла.

У Мэгг затряслись губы.

Первый повешенный при жизни был, похоже, толстяком и богачом: на нём остались обрывки дорогой одежды, покрытой пылью и грязными бурыми разводами. Табличка гласила: «Кут Обин, купец-мошенник».

С другой стороны с краю болтался совсем худенький мальчишка, «Терри из Остер-лина, убийца и конокрад».

А в центре – нет, она не видела этого! не видела! – в центре жутко покачивался на слабом ветру мужчина в вылинявшей малиновой куртке. К его рукам, опухшим и уродливым, была примотана поломанная цитра. Волосы вылезли клоками. Лицо было синим, раздутым, неузнаваемым. На табличке значилось: «Рей из Грейл-Кора по прозвищу Соловей, вор».

Она читала табличку снова и снова, удерживая в горле вопль ужаса и отчаяния, а её взгляд невольно соскальзывал с ровных казённых строк на безобразное тело. Не может это быть её Рей! Как они смели? Как они могли?

И это обвинение: «Вор», – за что они так его назвали?

– Эй, жениха себе присматриваешь? – её грубо толкнули в плечо, а потом рассмеялись. Она резко обернулась и увидела двоих Жёлтых плащей. – Так живые всяко получше будут.

– Эти… – она с трудом выговаривала слова, которые застревали в горле. Ей хотелось кричать, выть, кататься по площади, а потом кинуться к виселице и стащить с неё Рея, но она сумела устоять на ногах и спросить: – Как долго они будут… здесь?

– Почитай, до первых всходов ещё будут болтаться, – ответил один из них, щёлкнув языком. – Чтобы неповадно было.

– А ты чья, девица? – спросил второй, тот же, который говорил про женихов.

– Сэма я, – равнодушно ответила Мэгг, – из актёрской труппы. Мы в «Жирном петухе» сегодня поём и пляшем.

– Фью, – покачал головой стражник, – а чего тогда на висельников пялишься?

– Так… поглазеть решила, – и, не дожидаясь ответа стражников, она повернулась к ним спиной и побрела в корчму.

Вернее, пошло её тело. Оно переставляло каким-то неведомым образом, милостью Всевышнего, ноги, оно напрягало руки, чтобы не быть смятым толпой, оно крутило головой, выискивая дорогу в переплетении улиц. А сама Мэгг осталась на площади. Там были её мысли, там осталось её сердце.

Слёз не было – не могла она плакать. Рей, милый Рей, обезображенный смертью, выставленный напоказ, изуродованный – стоял у неё перед глазами, а в ушах разливалась нежная мелодия его цитры, теперь сломанной и сгнившей.

Он не был похож на себя, он был чудовищен. И всё-таки он был её Реем.

До «Петуха» она дошла, даже не заблудившись. Осторожно прокралась мимо корчмаря и, боясь показаться на глаза Сэму, не желая видеть никого из труппы, забилась под лестницу, натянула на голову платок, чтобы не светить волосами, и там замерла.

Но и в темноте перед её внутренним взором раскачивался на верёвке серый труп.

Она медленно повела головой. Было бы лучше никогда его не видеть, чтобы он, этот труп, не вставал в памяти при имени Рея. Чтобы не затмевал светлого, чудного образа. Чтобы скрип верёвки на ветру не перекрывал звучания мелодий.

«Рей из Грейл-Кора по прозвищу Соловей, вор».

Однажды, только один раз она видела, как он вернулся домой в чёрной рубахе, с обвязанной платком головой, а спустя десять дней бедная комната в трактире оказалась завалена платьями, шляпными коробками, всевозможными туфельками, рюшем. Спрашивала ли она себя тогда, откуда у него взялись деньги на эту роскошь? Конечно, нет, да и спроси она – он только пожал бы плечами.

Корчмарь говорил про его ловкие пальцы. Она видела их летающими по струнам, но не могла представить их же, вскрывающих какой-нибудь замок.

«Если он был вором, – подумала она, – если ваши гнусные обвинения правдивы, то почему он был так беден?»

Эта мысль была болезненна и сладостна в одно и то же время. Болезненна, потому что никакие оправдания не могли вернуть ей её доброго, никому не причинившего зла Рея. А сладостна, потому что позволяла ей любому, хоть корчмарю, хоть стражнику закричать в лицо: «Он ни в чём не был виноват!»

Они не голодали, конечно, и никогда не побирались, но они не были богаты. Всё, что Рей имел, он зарабатывал своими песнями и тут же тратил на еду, обувь, одежду и ночлег. Если он был известным вором, то куда он девал украденное?

В этот момент запоздалые слёзы всё-таки потекли по щекам. Рей был не виноват. Она закусила ладонь, чтобы её не услышали, но рыдания всё равно рвались из груди. Отчаяние, сознание того, что Рей ничего плохого не сделал, и постыдная, почти эгоистическая мысль: «Куда я теперь пойду?» – разрывали Мэгг изнутри. Слёзы жгли, горло горело, голова кружилась. В глазах потемнело.

Она не слышала, как её звал и искал одноухий Сэм, у которого вот-вот должно было начаться представление.

– Да где ж она! – воскликнул он так громко, что привлёк внимание корчмаря. Тот поманил его пальцем и сказал:

– Твоя девчонка, что ли, искала поэта?

– Рея? – переспросил Сэм. – Неужто нашла? Ба…

– В петле ваш Рей уже давно, с середины зимы болтается.

Сэм уставился на свои грубые ботинки, поскрёб в затылке и, махнув рукой, пробормотал:

– Эх, паря…

Выступление прошло без Мэгг – и если кому-то из зрителей и не хватало музыки, то шутки и пляски быстро их отвлекали. Труппе хлопали, швыряли монетки, заказывали пива, как водится, чтобы промочили горло.

А уже ночью девушку нашла мамаша Лиз – заохала было, но тут же замолчала, погладила по горячей голове и вместе с близнецами-клоунами перетащила в общую комнату.

Наверное, для Мэгг было бы благом подхватить лихорадицу, чтобы в яростной борьбе за жизнь, в бреду и жаре перегорела душевная боль. Но Всевышний одарил её крепким здоровьем – поэтому наутро она была совершенно здорова, а жар, вызванный слезами, сошёл на нет.

Спустившись вниз, она подошла к корчмарю и спросила, пользуясь тем, что по раннему времени посетителей почти не было:

– Это правда? Что он был… вором?

Корчмарь взглянул на неё удивленно:

– Неужто не знала? – поцокал языком. – Вот так дела, – его смягчённое «дьела» резануло по ушам.

Помолчав немного, она отважилась на ещё один вопрос:

– Как его поймали? – она бы спросила, как его казнили, если бы только ей достало смелости.

– Ходят слухи, что его словили Жёлтые плащи, когда он решил взять казну. А кое-кто болтает, что за ним следили из самого Шеана.

Мэгг поблагодарила корчмаря и отошла – больше она, пожалуй, ничего знать не хотела.

Она так стремилась в Стин, так ждала встречи с Реем и даже не думала, что с ним что-то может произойти. Теперь у неё не было цели, ей некуда больше было идти и, главное, не было никакого желания идти куда-то.

Она села на лестнице, обхватила руками коленки и замерла так, безучастно глядя на редких посетителей. Больше всего ей хотелось остаться здесь навсегда, окаменеть.

Но постепенно (она не знала, сколько прошло времени), к ней вернулась жизнь. Рей не должен оказаться закопанным в общей яме – его нужно похоронить как следует, и она сделает это во что бы то ни стало.

Стражник сказал, тела будут висеть до первых всходов – ещё дней десять, не меньше. Значит, нужно найти, где остаться на эти дни.

Она встала и, не выходя из полусонного оцепенения, приблизилась к корчмарю.

– Сколько стоит пожить у вас? Хоть на сеновале.

Он окинул её взглядом и сказал:

– На сеновал тебе не стоит. Быстро, – ухмыльнулся в усы, – конюшие оприходуют. Если хочешь, постелю на чердаке, там у меня кухарка и поломойка спят. За… – он снова поцокал языком, – ползолотого в день.

Мэгг порылась в кошеле и достала оттуда шесть золотых, протянула корчмарю и спустя полчаса оказалась обладательницей тонкого матраса недалеко от лестницы, под самой крышей корчмы. Там её и нашла мамаша Лиз, за которой вскоре поднялся Сэм.

Оба переминались с ноги на ногу, у обоих заплетался язык, а от Сэма ещё и несло выпивкой, но они горевали искренне.

– Хороший он парень был, – всхлипнул Сэм. – А пел так, что соловьи завидовали. Голос, что твоя флейта.

Мамаша Лиз вытирала слёзы грязным подолом, а Мэгг только тихо сглатывала горькую густую слюну, не в силах произнести ни слова.

Сэм достал из-за пазухи мех с вином и приложился к нему, снова начал всхлипывать, раскраснелся, закашлялся, а потом спросил, утерев слёзы:

– Ты сыграешь сегодня, Мэгги?

Мэгг отвернулась, смяла пальцами подол платья и покачала головой:

– Я не смогу, дядя Сэм.

Он закряхтел, но уговаривать не стал.

Через несколько дней труппа покинула Стин, и Мэгг осталась одна.

Каждое утро и каждый вечер она ходила на площадь и, прячась в тени, смотрела на виселицу. Иногда от этого зрелища по её щекам начинали течь слезы, иногда, наоборот, всю её охватывало оцепенение, такое сильное, что нельзя было даже пошевелиться. Раз или два её замечали Жёлтые плащи, тогда она старалась побыстрее убраться с площади.

Был вечер, она пришла к виселице в очередной раз и сразу же увидела вокруг неё оживление.

Под надзором Жёлтых плащей два мужика в плотных штанах и серых рубахах снимали тела. Мэгг охнула и кинулась к ним, крепко сжимая в кулаке мешочек с половиной своих скудных сбережений.

Её остановил Жёлтый плащ, грубо толкнул в плечо и рявкнул:

– Куда прешь!

Она собрала в кулак всё свое мужество и сказала:

– Там… мой друг. Можно его похоронить?

– Охота с костями возиться… Этим безбожникам и так не поздоровилось на том свете, – он сплюнул на землю, причём слюна у него оказалась чёрная.

– Но хотя бы он будет лежать в земле. Господин, – она раскрыла ладонь, показывая кошель, – возьмите это, и позвольте мне его забрать, пожалуйста.

Жёлтый плащ обернулся, прикрикнул на своего товарища и на работавших мужиков, чтобы не зевали, снова глянул на Мэгг и спросил:

– А до кладбища сама его потащишь, на руках? – и хохотнул, видя исказившееся лицо девушки. Взял кошель, открыл, посчитал деньги. – Вот что. Добавишь ещё пять золотых, и я разрешу тебе остаться, пока мы их будем закапывать. Твоему парни выроют отдельную могилу, даже камень положат, честь по чести.

У Мэгг оставалось ещё шесть, но она не колебалась, отдавая пять Плащу. Тот посторонился и подпустил её к виселице, уже пустой. Все три тела лежали на телеге, а то, что раньше было одеждой, валялось кучей рядом. Не найдя в себе сил дотронуться до костяных пальцев Рея, она наклонилась и подняла сломанную цитру. Жёлтый плащ не запретил – видимо, считал, что ненужный ему хлам вполне стоит одиннадцати золотых.

Цитру, кажется, ударили о землю – она треснула в нескольких местах. Струны порвались и прогнили от дождя и снега. Мэгг прижала её к груди и так, обнимая её, как родную, дошла вслед за телегой до городских стен, за которыми мужики тут же начали копать ещё мёрзлую землю.

Для Рея (она с трудом смогла показать, который из троих – Рей!) действительно вырыли отдельную могилу, небрежно швырнули туда тело и принялись копать могилу для оставшихся двоих, а Мэгг присела на край ямы и прошептала:

– Пусть ты будешь счастлив в садах Всевышнего, Рей.

Её пальцы ослабели, руки задрожали: цитра выпала, ударилась о землю и скользнула в могилу, к своему хозяину.