Текст книги "Закон подлости (СИ)"

Автор книги: Екатерина Риз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Не удовольствие, нет, а мужчину, который его дарит. Вот прямо сейчас, в этот момент, прижаться к его груди, отдаться его рукам, желаниям, сделать что-то, что помрачит и его рассудок. И снова вспышка, вскрик, судорожно сжавшиеся пальцы в его волосах, и долгий-долгий стон наслаждения.

Маша носом уткнулась Харламову в шею, пережидая. Он тяжело дышал, вздрагивал, но её удерживал. Пальцы впились в её бедро и медленно расслаблялись. Думать не хотелось, ругать себя не хотелось. Она повисла на мужском плече, и просто наслаждалась моментом. Влажной горячей кожей под своей щекой, сумасшедшим биением сердца в его груди, даже рукой на своих ягодицах наслаждалась, как никогда. Это была минута отдыха от всего мира, от себя самой, от реальности. А затем воздух ворвался в её лёгкие, отрезвил голову, Маша глаза открыла, осознавая происходящее. И в тот же миг ощутила и осознала всё. В первую очередь неудобство от своей позы, упирающийся ей в спину край столешницы, качающийся под ней высокий табурет и тяжесть мужского тела на себе. Следом пришло удивление, растерянность и даже стыд. Будто со стороны увидела их с Дмитрием, и снова захотелось застонать, но уже совсем по-другому поводу. Правда, Харламов разрастись её стыду не дал, поцеловал, видимо, в благодарность, и тогда уже отстранился. Маша же постаралась аккуратно сползти с табурета. Лицо рукой закрыла, но Димка рассмеялся, и она следом за ним. Смеяться было куда лучше, чем впасть в отчаяние от содеянного. По крайней мере, прямо сейчас.

– Кажется, у нас неплохо получается, – проговорил он. – Работать вместе.

8.

Маша проснулась от странного звука. И его происхождение было совершенно неважным, он просто вырвал её из сна, Маша открыла глаза и вздохнула. Было тихо, звук не повторялся, она ещё немного помедлила, после чего перевернулась на спину. Убрала с лица волосы.

Потолок над головой был незнакомый. Маша с минуту соображала, после чего лицо руками закрыла и тихо застонала. Сил на то, чтобы анализировать, ругать себя, ещё не было, и поэтому Маша только лежала, смотрела в потолок и прислушивалась к себе. Не к мыслям, к тяжести в теле. В постели она была одна, Харламова не было, и, в конце концов, Маша приподнялась на локте, окинула взглядом спальню. Увидела своё бельё на кресле, платье было небрежно переброшено через спинку. В висках заколотилась кровь. И от выпитого вчера, и от приступа стыдливости. Что она вчера сотворила?

Прежде чем отправиться в ванную, из спальни выглянула. Гостиная была пуста, а вот на кухне слышался звук работающей кофеварки, он её и разбудил. И кофе пахло, приятно, но слишком навязчиво. От него Маша поторопилась скрыться.

Утро после бурной ночи особо добрым к ней не было. Из зеркала на неё смотрело бледное лицо с лихорадочно блестящими глазами, с тенями, залегшими под ними. На голове копна спутанных кудрей, а на шее не чёткий, но след от засоса. Маша его пальцами потёрла, но он, конечно же, никуда не делся. Привела себя в относительный порядок. Расчесала и забрала наверх волосы, умылась, на лицо нанесла лёгкий тон, но стала выглядеть от этого бледнее. Но что-то делать ещё и с этим сил не было.

Когда Маша на пороге кухни появилась, Харламов стоял у окна, к ней спиной, и её появления даже не заметил. А вот она остановилась, глядя на него. Димка стоял в одних спортивных штанах, сунув руки в карманы, и что-то разглядывал за окном. Видимо, был чем-то не на шутку увлечён, а ей, если честно, совсем не хотелось, чтобы он оборачивался и смотрел на неё.

Маша всё-таки прошла к столу, села, снова на Диму посмотрела. И тогда спросила:

– О чём ты думаешь?

Он голову повернул, на неё взглянул и моргнул, непонимающе. Потом легко отмахнулся.

– О новом деле.– Улыбнулся ей, но его улыбка не была излишне трогательной и радушной. Улыбнулся, как хорошей знакомой. Наверное, он именно так улыбался каждой женщине, что встречала утро в его квартире, а он не мог дождаться, когда она её покинет. – Ты выспалась?

Маша вздохнула, подбородок рукой подпёрла.

– Лучше бы я вообще не просыпалась.

Харламов ухмыльнулся.

– Да ладно тебе. Здорово же было.

Маша подняла на него выразительный взгляд. Конечно, рассчитывать на то, что Дмитрий Александрович проникнется или ощутит хоть каплю вины, не стоило. Он её погладил, как кошку, по волосам, по шее, но Маша из-под его руки вынырнула. Нарочно это сделала, давая ему понять, что её это утро, а особенно прошедшая ночь, не радуют. Харламов намёк уловил, понимающе хмыкнул и отступил.

– Засыпала красавица, проснулся юрист. Знакомо.

– Дима, ты понимаешь, что мы с тобой натворили?

– Если мы что-то и натворили, Мань, это касается только нас с тобой.

На это она ничего не ответила, приняла от Харламова чашку с горячим кофе. Заметила на столе свой телефон и потянулась за ним. Он оказался выключенным, и пока ждала, когда он загрузится, дула на кофе. Дима присел напротив, ноги вытянул, на Машу посматривал. Она видимо страдала и мучилась, но, судя по всему, совсем не похмельем. У девочки проснулись муки совести, в принципе, это было вполне ожидаемо. И, наверное, будь в нём хотя бы толика джентльменского воспитания, он бы вчера вечером отвёз девочку домой, предварительно ей посочувствовав и пожалев, дав парочку бесполезных советов, например, не думать о Стасе. И даже мог пообещать надрать племяннику уши. Но вместо этого он Машу соблазнил. Потому что захотел, потому что всерьёз увлёкся процессом соблазнения, и разочарован этим утром не был. И даже сейчас, глядя на её несчастное личико, на нахмуренные брови, Дима чувствовал довольство, и собой, и прошедшей ночью. Но если бы Маша расслабилась, было бы ещё лучше.

Вот только ждать этого было бессмысленно. Она включила телефон, уткнулась в него взглядом, и ожидаемо впала в отчаяние. Даже зажмурилась. Харламов причину отлично знал, но всё равно поинтересовался:

– Что там?

– Стас вчера звонил.

– Какая трагедия, – вырвалось у него.

Маша губы поджала, заставила себя промолчать. Затем из-за стола поднялась.

– Я поеду домой.

Он кивнул, со всем пониманием. Правда, за её суетливыми сборами наблюдал с насмешкой. Потом попросил:

– Мань, скажи хоть слово доброе на прощание.

Она остановилась, сумку свою в руках сжала, потом мысленно махнула рукой и к Харламову подошла. Правда, на расстояние вытянутой руки. Присела на край подоконника, на Димку посмотрела. Призналась:

– У меня голова кругом. Я совершенно не знаю, что теперь делать.

Дима улыбнулся.

– Продумать линию защиты. Если она тебе нужна, конечно.

– Не надо нам было…

Он откровенно рассмеялся. Тоже поднялся, а Машу за руку дёрнул. Подтолкнул её к двери.

– Иди.

Маша сделала от него шаг, а он снова её удержал, обнял сзади за плечи и на ухо проговорил:

– Но знай, что на моё предложение прошедшая ночь не влияет. Она его даже подкрепляет. Моё желание заполучить тебя в штат.

– Это теперь так называется? – Она освободилась от его руки. Из кухни вышла.

– Машка, тебя всерьёз что ли накрыло? – Дима за ней прошёл, наблюдал, как она туфли надевает.

– Я не знаю. Мне нужно приехать домой, выспаться и потом всё обдумать. Хотя, что тут обдумывать?..

– Если тебе нужен будет толчок или ещё что-нибудь…

– Что что-нибудь? – насторожилась Маша.

Харламов разулыбался ей в лицо.

– Крепкое мужское плечо. Тогда звони.

– Мужское плечо? Ты серьёзно?

– Вполне. Правда, у меня дела, но для тебя я в зоне доступа.

Маша от него отступила, окинула его фигуру внимательным взглядом. В горле отчего-то запершило, она поспешно отвела глаза от голой груди Харламова. Затем решительно качнула головой.

– Сомневаюсь, что ты со всеми такой добрый.

Она дверь отперла, из квартиры вышла, и решила на Дмитрия больше не смотреть. Не видеть его глаз, его улыбку, и его самого, полуголого. Сразу приходили воспоминания о прошлой ночи, о собственном безрассудном поведении, о сумасшествии, которое накрыло обоих. И не было большей неловкости, чем прощаться вот так утром. Убегать от него, понимая, что совершила непростительную ошибку.

Никто на свете, кроме них двоих, не знал о том, что случилось этой ночью. Мир продолжал жить своей жизнью, на улице солнце, люди, спешащие по своим делам, и Маша, оказавшись в привычной суете центра города, на самом деле вздохнула с облегчением. Покинув двор дома Харламова, и перейдя дорогу, даже остановилась ненадолго под липами аллеи. Необходимо было перевести дыхание, хоть что-то осмыслить. Но в голове полный сумбур, на сердце тоска, а мысли то и дело возвращались к звонку Стаса, который она пропустила. Без сомнения, это та черта, которую пересекать не стоило, за которую вернуться невозможно. Потому что прошедшую ночь не отменить.

Наташка встретила её многозначительным взглядом. Пила чай на кухне, сидела на подоконнике, поджав под себя одну ногу, и ухмылялась. Маша попыталась эту ухмылку проигнорировать, прошла мимо подруги и без сил опустилась на стул. Молчала. Наташа приглядывалась к ней с неподдельным любопытством. Потом с намёком поинтересовалась:

– Ну что? Ты это сделала?

– Что? – переспросила Маша без всяких эмоций. На них уже сил не осталось.

– Стасику отомстила?

Маша потёрла переносицу.

– Наташка, мне конец. Моя жизнь кончена.

– Ой, да брось! На Стасе свет клином не сошёлся.

– Стас здесь не причём, – простонала Маша. – Дело в Харламове!

– А что с Харламовым? По-моему, с ним как раз всё в порядке. – Наташка даже засмеялась после этих слов и наблюдая за страданием на Машином лице. – Я не права?

– Молчи.

– Что? Маш, ты ведь с ним переспала?

– Не понимаю, ты-то чему радуешься?

– Тому, что дело сдвинулось с мёртвой точки. Я хочу, чтобы ты сказала своё решительное «нет» зависимости Стаса от маменьки. А как это можно сделать, если не с помощью другого мужика?

– Наташ, он его племянник!

– Какое тебе дело?

– Ты говоришь какие-то странные вещи, – поразилась Маша. – Как какое дело? По меньшей мере, это аморально.

– Боже, сколько трагизма. Но ты-то как? Точнее, твой потенциальный начальник как? Хорош? Судя по костюму, он должен быть хорош, Маня. Не разочаровывай меня, прошу.

– Замолчи, – снова попросила её Маша. Поднялась и из кухни вышла. Но крикнула: – Мне Стас звонил вечером, а я не слышала! Ты понимаешь? Он звонил, он хотел что-то сказать, а я в это время!..

– А ты в это время ему со всей страстью мстила, – воодушевлённо закончила Наташка и тут же добавила: – Как же мне всё это нравится!

– Потому что ты испорченная!

– Возможно. Я бы на твоём месте не убивалась.

– Не сомневаюсь.

Как говорится, чужую беду руками разведу. Маша тоже не раз и не два давала советы насчёт личной жизни подружкам и приятельницам. Со стороны казалось, что лучше знаешь, больше понимаешь, но когда у тебя внутри всё узлом закручивается, мыслить рационально трудно. И чужие советы воспринимаются, как вмешательство в сокровенное. В чём никто, кроме тебя, не смыслит и не разбирается. Вот и Наташка решила, что может ставить оценки Стасу и Харламову, соревнование им устроила.

Маша закрылась в ванной, сняла мятое платье и остановилась перед большим зеркалом, на себя смотрела. И снова задавалась одним и тем же вопросом: что она натворила? А следом напрашивался другой, более серьёзный и страшный: каковы будут последствия её безрассудности?

Она была виновата, без сомнения. Понимала, что совершила огромную ошибку, что всё испортила и теперь непонятно, как встретиться со Стасом и посмотреть ему в глаза, но в то же время внутри не было пустоты. Пугающей, тянущей, которая приходит с чувством вины и отчаянием. Маша себя не казнила, просто понимала, что неправа. Но прошлая ночь… нельзя взять и возненавидеть себя за то, что принесло удовольствие и удовлетворение, даже психологическое. Что Дмитрию Александровичу удалось превосходно, так это избавить её от мыслей о Стасе. По крайней мере, на эту ночь, и именно за это Маша вину и чувствовала. Какая же это любовь, та самая, огромная, которую она себе нарисовала и разукрасила во все цвета радуги, если в трудный момент, она взяла и отвлеклась на другое, на другого. И чувствовала рядом с ним лёгкость и полёт. И только наутро осознала масштаб произошедшего.

В дверь ванной стукнули кулаком.

– Маш, тебе Стас звонит, – проговорила Наташа из-за двери.

Она протёрла ладонью запотевшее зеркало.

– Не отвечай. Не хочу с ним говорить.

Наташа спорить и что-то ещё говорить не стала, а Маша скинула последнюю деталь нижнего белья, ступила в ванну и опустилась в горячую воду. Глаза закрыла. Хотя бы несколько минут ни о чём не думать.

– Телефон у тебя названивает и названивает, – пожаловалась Наташка, когда Маша из ванной вышла. – По-моему, не только Стас тебя домогается. Кстати, ты на Харламова какой рингтон поставила? – смехом поинтересовалась она.

– Не влезай – убьёт, – мрачно отозвалась Маша.

– Оригинально. А на Стасика так «солнышко» стоит? Это «солнышко» мне порядком поднадоело, чтоб ты знала.

– Завела бы себе своё «солнышко» и выбирала рингтоны.

– Какая ты злая сегодня.

– Я просто хочу спать. У меня похмелье.

– Похмелье, усталость, бурная ночь… Интересно ты живёшь, Маня.

Маша кинула в веселящуюся подругу маленькой подушкой с кровати. Наташка фыркнула и из комнаты её вышла, дверь за собой прикрыла. А Маша опустилась на кровать, потянулась за телефоном. Стас на самом деле звонил, дважды, пока она была в ванной. При виде его имени на дисплее, в груди и в боку явственно закололо. Странная реакция. Маша вздохнула, поторопилась закрыть историю звонков с этого номера. Помимо Стаса звонила мама, тоже дважды, что было странно. Если мама набирала её номер несколько раз за короткое время, это означало, что произошло нечто неординарное, и родителям следует перезвонить. На что, в данный момент, не было совершенно никакого настроения. Маша посидела несколько минут в тишине, удобно расположившись на подушках, набиралась сил на разговор с родителями, краем сознания раздумывая о том, что скажет Стасу, когда… если тот снова позвонит, но все эти мысли решительно вытесняла другая, интерес: Харламов ей позвонит?

Перед её уходом он говорил о том, что секс совершенно не влияет на его предложение о работе и заинтересованности в ней, как в юристе. Но эти слова он сказал вскоре после того, как проснулся с ней в одной постели. А когда пройдёт день, два?.. Он встретится с племянником, лицом к лицу, что будет тогда? Интуиция Маше подсказывала, что крайней во всей этой ситуации окажется именно она. Как бы сказала Анна Александровна: она беспардонно влезла в их семью, и портит отношения между близкими людьми. Во всём и кругом виновата.

За всеми этими мыслями Маша как-то незаметно закрыла глаза, позволила телу расслабиться, и, видимо, начала засыпать. Потому что когда телефон в руке завибрировал, вздрогнула, глаза открыла. В первый момент испугалась, что это Стас, а она так и не подготовилась к разговору с ним. Но звонила мама. Третий раз за последние полчаса, это не предвещало ничего хорошего.

– Маша, у тебя всё хорошо? – голос матери звучал звонко и нервозно. Маша даже испугалась, что причина её нервозности именно в ней. Ответила осторожно.

– Хорошо. Я… занята была.

Галина Ивановна выдохнула.

– Я переживала. Выходной день, а ты к телефону не подходишь.

Голос матери звучал расстроено, но внушительно, сразу становилось понятно, что дело совсем не в том, что Маша пару раз не ответила на её звонок. Поэтому Маша спросила:

– Мама, а у вас всё хорошо?

– Нет. – Галина Ивановна коротко ответила и замолчала. Но пока Маша хмурилась, наполнялась беспокойством и принимала более-менее сидячую позу на мягкой постели, продолжила: – Маша, у нас случилась беда. И я совершенно, совершенно не знаю, что делать.

– Мама, что случилось? Что-то с папой?

– Это что-то с твоим папой произошло ещё при рождении, у него перестало работать сознание!

Маша выдохнула, с некоторым облегчением. Раз мама ругает папу, значит, всё не так страшно, по крайней мере, ничего смертельного.

– Что он натворил?

– Это не он. – Галина Ивановна сбавила тон, и следом печально проговорила: – Это Света. Маша, она беременна.

Маша молчала, обдумывала. После чего лицо ладонью потёрла, сгоняя с себя остатки сонливости и усталости. Но на всякий случай решила переспросить:

– Как это?

– А вот не знаю как! – снова заголосила мать в явной панике. – Маша, я совершенно не знаю, что делать!

– Мама, подожди!.. Ты уверена? Точнее, она уверена?

– Уверена! Эта паразитка, эта паразитка три месяца скрывала!

– Господи… А кто отец?

– Глеб Голиков. Племянник Мишиных.

Глеба Голикова Маша отлично помнила. И от этого всерьёз нахмурилась, и решила уточнить:

– А сколько ему лет?

Галина Ивановна прямо ответить не смогла, не хватило выдержки, и вместо этого она дочь оповестила:

– Маша, я написала заявление в милицию! Она несовершеннолетняя, а он… лоб здоровый! – И тут же переспросила: – Я ведь правильно сделала?

Маша тёрла и тёрла переносицу.

– Я пока не знаю, мама. Я… сейчас собираюсь и еду к вам.

– Приезжай, Маша, приезжай. – Галина Ивановна всхлипнула. – Иначе я сойду с ума. Я засужу этого мерзавца, засужу.

– А Света?

– А эту идиотку выпорю!

Вряд ли это было способно разрешить проблему.

Что за день? В разгар суматошных сборов, когда Маша кидала в сумку свои вещи, не до конца понимая, на сколько она едет, что ей там понадобится, а что нет, позвонил Стас. Маша остановилась посреди комнаты, смотрела на фотографию бывшего жениха на экране, одновременно собираясь с мыслями. Их было много, они все были путанные и, казалось, что голова от их количества вот-вот лопнет. А тут ещё Стас. Но Маша всё равно руку за телефоном протянула, на звонок ответила.

– Привет, Стас. – Голос звучал серьёзно и сдержанно, Маша сама это отметила. И Стас расслышал, по всей видимости, насторожился.

– Привет. Я уже волноваться начал.

– По поводу?

– Маша, ты не отвечаешь на мои звонки.

Она остановилась посреди комнаты, осторожно выдохнула. Сердце странно трепыхалось в груди, всё-таки от волнения.

– Извини. Я была занята.

– Чем? Чем ты ночью была занята?

Очень интересный вопрос.

– Стас, не преувеличивай. Вечером я просто не слышала, а сейчас… мне не до разговоров.

– Что-то случилось?

– Да, дома неприятности, мне нужно ехать к родителям.

– Что-то серьёзное?

– Достаточно серьёзное. Надо поехать и разобраться.

– Понятно. Дела семейные.

– Да.

Они замолчали, Маша смотрела в окно и цеплялась пальцами за край подоконника. Стас молчал, это молчание что-то значило, а Маша не могла, не хотела знать, что именно. Её до безумия пугало то, что одно её неосторожное слово наведёт Стаса на мысль о том, что она совершила. Что прошла всего одна ночь, и в эту ночь она предала, даже не его, а их отношения, и свою мечту о будущем рядом с ним. Вряд ли она сможет просто вычеркнуть из памяти Харламова. К тому же, он не чужой человек, он родственник, они будут встречаться постоянно, и покоя ей не будет. Она изведёт себя чувством вины. И её вчерашние претензии к Стасу остались словно за незримой чертой, и были уже не важны. Она сделала шаг вперёд, не сама, её будто толкнули в спину, и вот вокруг уже совсем другая реальность. Где неважна предполагаемая свекровь и её мнение относительно чего-либо, теперь, как это ни парадоксально, важно, как при встрече на неё посмотрит Дмитрий Александрович и что при этом скажет. И сейчас кажется, что она всю оставшуюся жизнь будет зависеть от его взгляда и слова. Конечно, это пройдёт, острота реакции на него сойдёт на нет, сотрётся из сознания и памяти, это наверняка произойдёт, но сейчас она ещё слишком хорошо помнит его губы, руки, тяжесть его тела, и покрывается мурашками всякий раз, как её пронзает воспоминание о прошлой ночи. И поэтому разговор со Стасом настолько мучителен. И к своему ужасу Маша с трудом вспоминает, на что так разозлилась вечером. На то, что он променял её на мамочку? Господи, какая глупость. Она вот променяла его на Харламова.

– Тебе помощь нужна? – спросил Стас.

– Я ещё не знаю, – сказала Маша.

– И когда вернёшься, не знаешь?

– Не раньше понедельника это точно.

– Маш, ты понимаешь, что нам нужно поговорить?

Она развернулась, присела на подоконник.

– Не представляю, что ещё мы можем друг другу наговорить.

– Маш, ну почему сразу наговорить? – попробовал возмутиться Стас. – Нам нужно поговорить спокойно, без вчерашнего маразма.

– Ты назвал меня дурой.

– Машка.

– Тебе нечего мне ответить, правда?

– Я не думаю, что нам следует обсуждать это по телефону.

Маша нервно кусала губу. Потом сказала:

– Мне нужно домой, Стас. Я не знаю, сколько меня не будет в городе. Но у нас есть время всё обдумать.

– Нечего мне обдумывать. Я вчера погорячился, я хочу попросить прощения. Ты отключила телефон на всю ночь, я волновался.

– Не стоило, – тихо ответила Маша.

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Куда?

– К твоим родителям. Вместе узнаем, что у них случилось, поможем, если надо. Маш, давай сделаем так.

Маша представила Стаса у своих родителей на кухне, когда отец стучит кулаком по столу, проклиная Глеба Голикова, рослого парня двадцати с лишним лет, который сделал ребёнка его несовершеннолетней дочери, представила нервную и причитающую маму, хватающуюся за сердце, и Светку в истерике. Младшая сестра до сих пор переживала все прелести переходного возраста, и без того реагировала на всё происходящее в её жизни эмоционально и громко, а если добавить ко всему этому коктейлю градус бушующих гормонов, дома Машу ожидало полномасштабное веселье. И представить посреди всего этого Стаса она не могла даже в самом кошмарном сне.

– Сейчас точно не время знакомиться с моими родителями, Стас.

– Опять?

– Стас, им не до меня и не до тебя сейчас.

Он обиженно сопел в трубку.

– У тебя всегда какие-то отговорки.

– Не веди себя, как ребёнок, – попросила она. А Стас обиделся.

– Я теперь ребёнок?

Маша глаза закрыла в бессилии, лоб потёрла.

– Не лови меня на слове.

– А что мне делать?

– Успокоиться! Стас, я не могу сейчас думать о том, что тебе сказать, а о чём промолчать. Я могу думать только о том, что происходит у меня дома. Я вернусь… Когда я вернусь, мы встретимся и поговорим, хорошо?

Пауза, после чего он выдал короткое:

– Хорошо, – и повесил трубку.

На этот его поступок Маша разозлилась, телефон сжала в руке, до боли, а затем сунула его в сумку, с глаз домой.

До родного города нужно было добираться несколько часов. Районный город на границе области, почти двести километров дороги, и чем дальше от областного центра, тем непритязательнее становился пейзаж за окном. Торговые центры, коттеджные посёлки, большие сёла остаются позади, вокруг лес, поля, время от времени по пути встречаются небольшие деревеньки с огородами и фруктовыми садами, с цветами в палисадниках. Маша очень любила такие палисадники и милые домики, всегда наслаждалась поездкой, но жить вдали от большого города ей никогда не хотелось. Ей даже в родном городе, не таком уж и маленьком, было тесно и душно. Она отвыкла от него, и даже не скучала. И, признаться, её немного задевало, если кто-то называл её провинциалкой. Самостоятельно перебравшись когда-то в город-миллионник, устроившись там, выучившись и карабкаясь по карьерной и социальной лестнице, Маша давно перестала считать себя приезжей. Она жила в ритме большого города, и другой жизни давно не мыслила. А приезжая временами навестить родителей, в первые сутки-двое впадала в ступор от неспешности жизни местных жителей. Даже на центральных улицах всё происходило словно в замедленном действии, и к этому каждый раз Маше приходилось привыкать. Что не нужно бежать, не нужно спешить, можно пройтись по улице прогулочным шагом и всё равно всюду успеть и нигде не опоздать. А уж в спальном районе, где проживали Машины родители, да и она сама до восемнадцати лет, всё было неспешно, понятно, по житейским законам. И зачастую её знаний, в том числе и юридических, полученных в институте от опытных преподавателей, для того, чтобы разобраться в банальной ситуации дома, не хватало. Статьи и законы никому не были интересны, всех интересовала справедливость. А как бы сказал Дмитрий Харламов: закон и справедливость – понятия сильно разные.

Когда Маша оказалась во дворе родительского дома, время близилось к ужину. У неё за весь день не было времени поесть, да и аппетита тоже не было, в автобусе вернулась утренняя головная боль, и всё, чего хотелось, это добраться до постели и уснуть. Но вряд ли этим мечтам суждено было сбыться. В подъезд Маша входила со страхом, представляя, что её ждёт в квартире. Возмущённые и растерянные родители, и сестра в слезах и наверняка тоже в возмущении. Все возмущены, а ей отвели роль буфера, судя по всему.

В дверь пришлось звонить, ключей у Маши не было. Открыл отец, хмурый и небритый, её увидел и вздохнул. Сумку у Маши забрал. Та порог квартиры переступила, на шею отцу бросаться не стала, он не был любителем проявления бурных эмоций, и поэтому Маша только спросила:

– Ну что?

Павел Викторович безнадёжно махнул рукой. Но сказал:

– Хорошо, что приехала. Мне эти женские крики порядком надоели.

– А я, по-твоему, не женщина? – попробовала пошутить Маша. Сунула ноги в тапочки, всё-таки к отцу приблизилась и поцеловала того в щёку. Ненадолго повисла у него на шее, давая себе секунду-другую передышки.

Отец похлопал её по спине.

– У тебя лучше получается во всём этом разбираться. – И крикнул в квартиру: – Галя, Маша приехала!

Вперёд матери из комнаты выглянула Света. Маша посмотрела на неё, и решила, что прекрасно маму и её паническое настроение понимает. Невозможно, невозможно было поверить, что их Светка, их маленькая девочка, которая, кажется, ещё вчера была ребёнком, находится в положении. И Маша, естественно тут же переполнилась негодованием по поводу того, что Глеб Голиков посмел испортить их девочке жизнь.

Света же сердито насупилась, увидев старшую сестру.

– И ты приехала!

Маша остановила её жестом.

– Лучше помолчи, – сказала она ей.

– Да пожалуйста! Я ни с кем из вас говорить не буду! – Света вернулась в свою комнату и громко хлопнула дверью. Маша на отца обернулась, но тот только хмурился. По всей видимости, слов у него уже не осталось. Да и не был он никогда особо красноречивым человеком. Это мама с ним ругалась, а отец только кулаком по столу мог стукнуть, когда ему надоедало слушать.

Мама из кухни вышла, на лице каменная маска, посмотрела на закрытую дверь в комнату, после чего уже к Маше подошла. Обняла ту.

– Я рада, что ты приехала.

– Как я могла не приехать?

Они все втроём прошли на маленькую кухню. Маша втиснулась на табуретку между столом и подоконником, это место обычно занимали они со Светой, потому что родители не помещались. Родители застыли в скорбных позах, переглянулись, мама в коридор выглянула, но Света затаилась в комнате. Галина Ивановна же шепотом призналась:

– Не знаю, что делать. У меня будет инфаркт.

– Мама, ну что ты говоришь? Какой инфаркт? – Маша поторопилась постучать по столу костяшками пальцев.

– А что ещё? Я второй день живу на корвалоле! Это только отец ваш спокоен, как танк.

– Галя, если я вместе с тобой не рыдаю, то это не значит…

– А что это значит?

– Когда я хотел идти ему морду бить, ты меня остановила!

– Паша, какую морду? Это амбал два мера ростом и дружки у него бандиты! Я вдовой остаться не хочу!

Маша посмотрела на тарелку с блинами, вдруг поняла, что голодна и свернула один блин трубочкой. Откусила. Что может быть лучше маминых блинов? Особенно, когда тебе плохо.

– Маша, перестань кусочничать, я тебя сейчас покормлю.

Галина Ивановна поспешила к плите, а Павел Викторович на своё законное место за столом присел, на старшую дочь посмотрел. Кивнул ей.

– А ты чего отощала?

Галина Ивановна услышала и тоже взглянула, оценивающе. Маша же глаза закатила.

– Ничего я не отощала. Я слежу за фигурой.

– Не платят?

– Папа, ты считаешь, что я проедаю всё, что зарабатываю?

– Обычно так и бывает.

– Паша, перестань говорить глупости.

Павел Викторович стукнул кулаком по колену, головой качнул.

– Опять я глупости говорю!

Маша его по плечу погладила.

– Всё у меня хорошо. И ем я нормально. И даже в ресторанах. Просто так нужно, папа. Это стройность.

Отец фыркнул.

– И что, мужикам нравится?

– Паша!

А Маша рассмеялась.

– Не знаю, кого ты имеешь в виду, папа, но если в глобальном смысле, то да, это им и нравится.

– Не понимаю…

– Тебе и не надо, ты давно и счастливо женат.

– Ага.

Галина Ивановна поставила перед дочерью тарелку с пловом.

– Поешь.

– Мама, как пахнет!..

Павел Викторович наблюдал за тем, как дочь ест, после чего качнул головой, на жену глянул с намёком. И сказал:

– А ещё говорит, что не голодает.

– Я не голодаю, пап. Просто сегодня толком ещё не ела, даже не завтракала.

– У тебя что-то случилось? – забеспокоилась Галина Ивановна.

Маша жевала, раздумывала, после чего сказала:

– По сравнению с тем, что случилось у вас, у меня полная малина.

Вспомнив о беде, Галина Ивановна снова вздохнула, присела на табурет, затеребила в руках кухонное полотенце.

– Даже не знаю, зачем я попросила тебя приехать, – призналась она. – Что ты можешь сделать? Уже никто ничего сделать не может.

– Она сама призналась? – спросила Маша.

– Как же, признается она!

– Тише, Галя.

Галина Ивановна перевела дыхание, затем снова к Маше обратилась.

– Медосмотр у них был, и вот такой сюрприз. Маша, ты понимаешь? Теперь все узнают. Господи, два месяца назад семнадцать исполнилось, у меня в голове не укладывается. Отпрашивалась у нас в клуб с подружками, Паша только до одиннадцати разрешил. А тут… – Она развела руками, на мужа посмотрела беспомощно. Маша тоже на родителей смотрела, и ей стало невероятно жаль их. Хотелось что-то сказать, как-то успокоить, но никаких подходящих слов не находилось. Наверное потому, что сама до конца поверить не могла, никак не получалось уложить новость в голове.

– А про Глеба она сказала?

Галина Ивановна скорбно кивнула, а отец за сигареты схватился.

Глеб Голиков был парнем непутёвым, насколько Маша помнила. Вечный хулиган и задира. Обычно более старшие дети во дворе на младших внимания не обращают, особенно девочки на мальчиков, а вот Глеба Маша помнила. Несмотря на то, что они учились в разных школах, и у них во дворе Глеб появлялся временами, приезжая к родственникам погостить. Но знали его все, это уже многое говорит о человеке, разве нет? А когда подрос, звание хулигана сменил на малолетнего бунтаря, а после и преступника. То, что у участкового на Голикова толстая папка со списком правонарушений имеется, Маша знала прекрасно, как и любой человек в их дворе. И вот теперь этот субъект к ним в родственники набивается, судя по всему.

– Сколько ему сейчас? – спросила Маша, пытаясь самостоятельно в уме посчитать.