Текст книги "Мимозы для Розы (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Я шел и улыбался. Потому что завтра я увижу ее снова. Потому что она сказала «жди». Потому что я наконец мог дышать.

Глава 7

Он сказал, что приедет за мной в семь.

Я переоделась шесть раз. Сначала надела платье – то самое, цвета мяты, которое напоминало о первой встрече. Потом сняла – слишком похоже на попытку вернуть прошлое. Потом надела джинсы и свитер – слишком буднично. Потом черные брюки и шелковую блузку – слишком официально. В конце концов я осталась в джинсах и тонком кашемировом свитере, который Катя подарила мне на прошлое восьмое марта. Свитер был мягким, нежно-розовым, почти телесного оттенка. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Не потому, что выглядела по-другому, а потому, что в моих глазах было что-то, чего я не видела уже очень давно. Ожидание.

Я не хотела ждать. Я не хотела надеяться. Я не хотела смотреть на часы каждые пять минут и думать, не опоздает ли он, не передумал ли, не случилось ли чего. Но я смотрела. И ждала. И надеялась.

Ровно в семь раздался звонок в домофон. Я взяла куртку, сумочку, ключи. Посмотрела на себя в последний раз. Серые глаза, бледное лицо, розовый свитер. Я выглядела как человек, который собирается на свидание. Я собиралась на ужин. К Алексею. На крышу.

Он ждал у подъезда. В темно-синем пальто, с непокрытой головой, и ветер ерошил его светлые волосы. Увидев меня, он улыбнулся – той тихой, спокойной улыбкой, которая становилась его лицом, когда он смотрел на меня.

– Ты прекрасна, – сказал он. Без смущения, без попытки сделать комплимент. Просто констатация факта.

– Ты тоже ничего, – ответила я, и он рассмеялся.

– Пойдем. Машина здесь.

Он открыл мне дверь, подождал, пока я сяду, закрыл. Я смотрела, как он обходит машину, как садится за руль, как заводит двигатель. Все его движения были спокойными, уверенными, без лишней суеты. Он был полной противоположностью Игоря, который вечно спешил, вечно опаздывал, вечно создавал вокруг себя шум. Алексей был тишиной. И в этой тишине я чувствовала себя странно… спокойно.

– Ты переехал сюда месяц назад? – спросила я, когда мы выехали на набережную.

– Да.

– И не сказал мне?

– Я не был уверен, что ты захочешь меня видеть.

– Ты присылал мне цветы. Фотографию. Ты пришел в мастерскую. Ты оставил визитку. А потом исчез на месяц?

– Я не исчезал. Я был здесь. Просто не хотел давить. Ты сказала, что тебе нужно время. Я давал тебе время.

– А сегодня?

– Сегодня я подумал, что времени прошло достаточно.

Я посмотрела на него. Он вел машину сосредоточенно, но я видела, как его пальцы сжимают руль чуть сильнее, чем нужно. Он нервничал. Так же, как я.

– Куда мы едем? – спросила я.

– Ко мне. Я снимаю квартиру в центре. Там есть крыша. Я подумал, что ужин на крыше – это… романтично. Извини, если слишком.

Я улыбнулась.

– Нормально. Я люблю крыши.

– Я знаю, – сказал он. – Ты говорила об этом на дне рождения матери. Три года назад. Сказала, что в детстве любила забираться на крышу гаража и смотреть на звезды. Я запомнил.

Я смотрела на него. На его профиль, освещенный огнями города. На его руки, спокойно лежащие на руле. На его губы, которые только что произнесли слова, подтверждающие то, что я уже начала понимать: он помнил все. Каждое мое слово. Каждый жест. Каждый взгляд. Он собирал меня по крупицам все эти годы, а я даже не знала.

– Ты пугаешь меня, – сказала я тихо.

– Чем?

– Тем, что помнишь. Тем, что смотрел. Тем, что ждал. Это… это слишком много для меня. Я не привыкла, чтобы меня так… замечали.

– Привыкай, – сказал он, не глядя на меня. – Я не собираюсь останавливаться.

Квартира, которую он снимал, находилась на последнем этаже старого дома в центре города. Дом был дореволюционный, с лепниной на фасаде, с высокими потолками и широкими лестничными пролетами. Мы поднялись на лифте – тесной кабинке, которая пахла деревом и пылью, – и он открыл дверь ключом, который достал из кармана пальто.

– Проходи, – сказал он, пропуская меня вперед.

Я вошла и остановилась.

Квартира была маленькой – всего одна комната с окнами на обе стороны, маленькая кухня, отделанная светлым деревом, и дверь в ванную. Но в ней было что-то такое, что заставило меня замереть на пороге. Она была… правильной. Не идеальной – в ней не было стерильной чистоты выставочного образца, не было дизайнерской мебели и дорогих аксессуаров. Но в ней было то, что я называла «душой». Книги на полках, не выстроенные по цвету, а расставленные так, как удобно читающему. Плед на диване, небрежно накинутый, как будто кто-то только что вставал. На столике у окна – чашка с остывшим чаем и раскрытый блокнот с чертежами. На подоконнике – маленький кактус в глиняном горшке.

Это был дом. Настоящий. Тот, в котором живут, а не тот, в котором показывают.

– Ты здесь живешь? – спросила я.

– Последний месяц. – Он снял пальто, повесил на вешалку. – Я хотел быть ближе. К тебе.

– И поэтому снял квартиру?

– Да. Я могу работать откуда угодно. Мои проекты – в компьютере, клиенты – по всему миру. Я подумал… если ты не захочешь меня видеть, я хотя бы буду рядом. На случай, если передумаешь.

– А если бы я не передумала?

– Я бы уехал. – Он сказал это просто, без драмы. – Нашел бы другой город. Другую жизнь. Но сначала попробовал бы здесь.

Я смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри меня сжимается. Не от страха – от осознания того, насколько сильно этот человек меня любит. Он переехал в другой город, не зная, захочет ли я его видеть. Он снял квартиру, чтобы быть рядом. Он ждал месяц, не звоня, не напоминая о себе, просто был здесь, на случай, если я скажу «приходи».

– Ты сумасшедший, – сказала я.

– Возможно, – он улыбнулся. – Пойдем на крышу. Я приготовил ужин.

– Ты готовишь?

– Немного. Надеюсь, тебе понравится.

Крыша оказалась не просто крышей – это была терраса, которую Алексей, видимо, оборудовал сам. Небольшой столик, два стула, гирлянда с теплым желтым светом, натянутая над головой, и несколько горшков с цветами, расставленных по периметру. С крыши открывался вид на весь город – на старые черепичные крыши, на шпиль собора, на море, темнеющее вдалеке. Звезды были яркими, ветер – легким, воздух – прозрачным, как в те редкие зимние ночи, когда небо очищается от туч и кажется, что можно дотянуться до неба рукой.

– Красиво, – сказала я.

– Я рад, что тебе нравится. – Он подвинул мне стул. – Садись. Я сейчас принесу ужин.

Он ушел вниз и вернулся с подносом, на котором стояли тарелки с пастой, салат, бутылка вина и два бокала. Расставил все на столе, разлил вино. Я смотрела на его руки – спокойные, уверенные, умеющие не только чертить планы, но и нарезать салат, и открывать бутылку, и наливать вино, не пролив ни капли. Игорь никогда не готовил. Игорь считал, что готовка – это женское дело. Алексей, видимо, считал иначе.

– За что пьем? – спросила я, поднимая бокал.

– За то, что ты здесь, – сказал он. – За то, что мы здесь.

Мы чокнулись. Вино было легким, фруктовым, с долгим послевкусием. Я сделала глоток и посмотрела на город, который раскинулся под нами. Огни горели в окнах, где-то далеко слышалась музыка, ветер приносил запах моря и соли.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила я. – О себе. О том, что ты любишь. О том, какой ты, когда не смотришь на меня.

Он улыбнулся, откинулся на спинку стула.

– Я люблю тишину, – сказал он. – Не ту, в которой ничего не происходит, а ту, в которой можно слышать себя. Я люблю ездить за город, вставать рано утром, когда еще туман, и смотреть, как просыпается день. Я люблю чертить – не на компьютере, а на бумаге, карандашом, чувствовать, как линия ложится на лист. Я люблю читать – архитектурные журналы, старые книги о городах, иногда детективы, если хочется отключить голову. Я люблю кофе по утрам и чай по вечерам. Я люблю, когда идет дождь, и можно сидеть дома, слушать, как капли стучат по стеклу, и никуда не спешить.

Он говорил, и я слушала. В его словах не было пафоса, не было попытки казаться лучше, чем он есть. Он просто рассказывал о себе – просто, искренне, без защиты. Я смотрела на него и понимала, что знаю о нем меньше, чем о случайных прохожих. Я прожила рядом с ним несколько лет и ничего о нем не знала. Не знала, что он любит тишину и ранние утра. Не знала, что он чертит карандашом на бумаге. Не знала, что он слушает дождь. Я прошла мимо, даже не заметив.

– А ты? – спросил он. – Расскажи, какая ты. Не та, которая была замужем за Игорем, а та, которая есть сейчас.

Я помолчала. Вино согревало, звезды светили, ветер был ласковым. И мне вдруг захотелось рассказать. Не защищаться, не прятаться, не строить стены. Просто быть.

– Я люблю море, – сказала я. – Люблю смотреть на него часами, особенно когда оно серое и спокойное. Люблю запах соли и водорослей. Люблю, когда чайки кричат, хотя Катя говорит, что это бесит. Люблю цветы – не те, которые дарят в праздники, а те, которые растут сами по себе, в полях, на пустырях, вдоль дорог. Люблю утро, когда город еще спит, а я уже иду на рынок за свежими цветами. Люблю, когда в мастерскую заходят дети и смотрят на цветы с таким удивлением, будто видят их в первый раз.

Я остановилась. Он слушал, не перебивая, и я видела, как его глаза становятся теплее, мягче, как будто каждое мое слово было для него подарком.

– Я боюсь грозы, – продолжала я. – Всегда боялась. Игорь смеялся, говорил, что это глупо. А я не могу. Когда гром, я закрываю окна, задергиваю шторы, включаю свет. Я боюсь темноты. Не той, что на улице, а той, что внутри. Боюсь, что однажды проснусь и пойму, что внутри меня ничего нет. Ни чувств, ни желаний, ни надежды. Боюсь, что я уже такой стала. И боюсь, что нет.

Я замолчала. Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. Нежность, боль, что-то еще, чему я не могла дать имя.

– Ты не такая, – сказал он тихо. – Ты не можешь быть такой. Потому что ты здесь. Потому что ты говоришь со мной. Потому что ты боишься – это значит, ты чувствуешь. А если ты чувствуешь, значит, внутри есть что-то. Много. Больше, чем ты думаешь.

Я опустила глаза. Вино в бокале переливалось в свете гирлянды, город внизу мерцал, как звездное небо, перевернутое вверх дном.

– Ты слишком хороший ко мне, – сказала я. – Я не заслуживаю.

– Не говори так, – его голос стал тверже. – Никогда так не говори.

– Почему?

– Потому что ты заслуживаешь всего. Ты заслуживаешь, чтобы тебя видели. Чтобы тебя слышали. Чтобы тебя любили. По-настоящему. А не как вещь, которую можно поставить на полку и забыть.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не нежность, не терпение, не спокойствие. Что-то острое, горячее, давно сдерживаемое.

– Ты злишься? – спросила я.

– Я зол на него, – сказал он. – На Игоря. За то, что он сделал с тобой. За то, что он заставил тебя думать, что ты ничего не стоишь. За то, что ты после него боишься быть счастливой.

– Я не боюсь быть счастливой, – сказала я, но голос дрогнул.

– Боишься. Я вижу. Ты смотришь на меня и ждешь, что я сделаю больно. Ты ждешь подвоха. Ты не веришь, что можно просто так – любить, без условий, без требований.

– Потому что так не бывает, – сказала я. – Любовь с условиями – это не любовь. А любовь без условий – это сказка. Я не верю в сказки.

– А я верю, – сказал он. – Потому что я живу в ней семь лет.

Я замерла. Семь лет. Он сказал – семь лет. Семь лет назад я уронила соус на его белый пиджак на том ужине, где мы встретились впервые. Семь лет назад он смотрел на меня и думал: «Это она». Семь лет он жил с этим чувством. Молчал, терпел, ждал. И не переставал верить.

– Это не игра, – сказала я тихо. – Скажи мне, что это не игра.

– Что?

– Ты. Мы. Все это. Ты просто хочешь доказать, что лучше него? Это игра? Ты хочешь победить? Забрать то, что принадлежало ему? Показать, что ты достойнее?

Я знала, что говорю глупости. Я знала, что он не такой. Но страх был сильнее разума. Он копился во мне весь вечер, всю неделю, весь месяц, с того самого дня, когда я увидела его на пороге мастерской. Страх, что это очередной обман. Что я снова поверю, откроюсь, а потом будет больно. Что он – не тот, за кого себя выдает. Что я – не та, кто может быть счастлива.

Алексей смотрел на меня. Его лицо изменилось – я видела, как уходит нежность, как появляется что-то новое. Боль? Разочарование? Нет. Злость. Настоящая, давно сдерживаемая злость, которая прорывалась сквозь его обычное спокойствие.

– Игорь был идиотом, – сказал он. Голос был низким, напряженным, как струна перед разрывом. – Он не понимал, кого потерял. Он не понимал, что сломал. Он не заслуживал тебя ни одного дня. Ни одной минуты. Ни одной секунды.

Он встал. Я смотрела на него снизу вверх, и впервые за все время я видела его не тихим, не спокойным, не терпеливым. Я видела его настоящего. Того, кто носил в себе любовь семь лет. Того, кто искал меня год. Того, кто молчал, когда надо было говорить, и теперь не мог больше молчать.

– Но я люблю тебя не потому, что он был идиотом, – сказал он. – Я люблю тебя не потому, что он тебя не заслужил. Я люблю тебя не потому, что хочу быть лучше него. Я люблю тебя с того дня, как ты уронила соус на мой белый пиджак на том ужине. Семь лет назад. Ты извинялась, а я не мог говорить, потому что смотрел на твои глаза и понимал: всё. Я пропал. Я пропал навсегда.

Он подошел к краю крыши, оперся руками на перила. Я видела, как дрожат его плечи.

– Я молчал, потому что ты была его женой, – сказал он, не оборачиваясь. – Я смотрел, как вы вместе, как ты улыбаешься ему, как ты держишь его за руку. Я смотрел на это и думал: если она счастлива, я не имею права вмешиваться. Даже если это убивает меня. Даже если каждую ночь я не могу спать, потому что думаю о тебе. Даже если я ненавижу себя за то, что не могу перестать любить жену своего брата.

Он повернулся. В свете гирлянд я видела его лицо – бледное, напряженное, с горящими глазами.

– А потом ты ушла, – сказал он. – Ты исчезла, и я понял, что все эти годы я был трусом. Я молчал, когда надо было кричать. Я смотрел, когда надо было действовать. Я позволил ему сломать тебя, потому что боялся сказать правду. Потому что думал, что так будет правильно. Потому что думал, что мои чувства не имеют значения.

Он подошел ближе. Я не двигалась. Я смотрела на него, и впервые за все время я не чувствовала страха. Только что-то огромное, что поднималось во мне, как волна, как ветер, как весна, которая наконец прорвала лед.

– Я искал тебя год, – сказал он. – Каждый день. Каждую ночь. Я проверял базы данных, звонил в больницы, спрашивал у твоих подруг, у знакомых, у случайных людей. Я думал, что схожу с ума. Я думал, что если не найду тебя, то перестану существовать. Не умру – просто перестану быть. Потому что без тебя я – не я.

Он остановился в шаге от меня. Я чувствовала его дыхание, слышала, как бьется его сердце – или это мое билось так громко?

– А теперь я здесь, – сказал он. – Я нашел тебя. Я сказал тебе правду. И я не буду молчать больше. Я не буду смотреть, как ты отдаляешься, как закрываешься, как боишься. Я не буду ждать, пока ты решишь, что я достоин. Я не буду играть в игры. Я не хочу быть лучше него. Я хочу быть собой. Тем, кто любит тебя. Тем, кто не может дышать без тебя. Тем, кто готов ждать сколько угодно, но не будет молчать.

Он замолчал. Мы стояли друг напротив друга, разделенные одним шагом, и я чувствовала, как этот шаг становится меньше, тоньше, прозрачнее. Как будто между нами не было ничего, кроме воздуха, который вибрировал от напряжения.

– Роза, – сказал он. – Скажи мне что-нибудь. Скажи, чтобы я ушел. Скажи, что я не нужен. Скажи, что я ошибся. Я уйду. Я больше никогда не приду. Я оставлю тебя в покое. Но если ты не скажешь – я останусь. Я останусь и буду любить тебя. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.

Я смотрела на него. На его глаза, которые горели в темноте. На его губы, которые произносили слова, которые я так долго боялась услышать. На его руки, сжатые в кулаки, готовые либо отпустить, либо сжать навсегда.

И я поняла. Я поняла, что боюсь не его. Я боюсь себя. Боюсь, что не смогу ответить. Боюсь, что сломаюсь. Боюсь, что он увидит меня настоящую – не ту, которую он ждал семь лет, а ту, которая боится, сомневается, не верит. Боюсь, что он разочаруется.

Но он смотрел на меня, и в его глазах не было разочарования. Только любовь. Та самая, которую он носил в себе семь лет. Неизменная, бесконечная, невозможная.

– Не уходи, – сказала я. Голос был чужим, хриплым, но я слышала в нем то, что не слышала давно. Правду. – Не уходи. Пожалуйста.

Он шагнул. Тот самый шаг, который разделял нас. Я не отступила.

– Ты не ошибся, – сказала я. – Ты не ошибся во мне. Я просто… я просто не знаю, как это. Я забыла, как это – верить. Как это – не бояться. Как это – просто… быть.

– Я научу тебя, – сказал он. – Если ты позволишь.

– Позволю, – сказала я. – Я хочу.

Он протянул руку. Не спеша, осторожно, как будто боялся спугнуть. Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих – теплые, сильные, надежные.

– Можно? – спросил он.

– Что?

– Поцеловать тебя.

Я не ответила. Я поднялась на цыпочки и сама коснулась его губ.

Поцелуй был не таким, как я ожидала. Я ожидала страсти, напора, чего-то, что напомнило бы мне об Игоре – о том, как он целовал меня, требовательно, собственнически, как будто ставил метку. Но Алексей целовал иначе. Медленно, бережно, как будто я была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением. Его губы были мягкими, теплыми, и в этом поцелуе не было требования – только вопрос. Только «можно?», «хорошо ли тебе?», «не больно ли?».

Я чувствовала, как его руки обнимают меня – сначала за плечи, потом за талию, притягивают ближе, но без спешки, без давления. Я чувствовала, как его сердце бьется – быстро, сильно, как будто оно хочет выпрыгнуть из груди. Я чувствовала, как он дрожит – или это я дрожу? Мы оба дрожали, стоя на крыше, под звездами, под гирляндами, которые мерцали теплым светом, и в этом дрожании было что-то такое, отчего у меня перехватывало дыхание.

Я обвила руками его шею, прижалась ближе, и он вздохнул – глубоко, шумно, как будто выдохнул то, что держал в себе годами. Я чувствовала его запах – дерево, бумага, что-то еще, что я не могла определить, но что было таким родным, что у меня защипало в глазах.

– Роза, – прошептал он, отрываясь от моих губ. – Роза, я…

– Не надо, – сказала я. – Не говори. Я знаю.

– Что ты знаешь?

– Что ты любишь меня. Что ты ждал. Что ты не сделаешь больно.

– Я не сделаю, – сказал он. – Я клянусь.

– Не клянись, – я коснулась его губ пальцами. – Просто… будь. Будь рядом. Сегодня. Завтра. Столько, сколько получится.

– Получится всегда, – сказал он. – Я никуда не уйду.

Я посмотрела на него. На его глаза, в которых отражались звезды. На его губы, которые еще хранили тепло моего поцелуя. На его руки, которые держали меня так, будто я была самым ценным, что у него есть.

– Я боюсь, – сказала я.

– Чего?

– Что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Это правда, – сказал он. – Самая настоящая. Я здесь. Ты здесь. Это реально.

Он прижал мою ладонь к своей груди. Я чувствовала, как бьется его сердце – быстро, сильно, неровно.

– Чувствуешь? – спросил он. – Это реально.

Я чувствовала. И впервые за долгое время я позволила себе поверить.

Мы стояли на крыше, обнявшись, и смотрели на звезды. Город внизу жил своей жизнью – где-то ехали машины, где-то играла музыка, где-то смеялись люди. Но для нас время остановилось. Были только мы, только звезды, только тишина, в которой не нужно было ничего говорить.

– Я не знаю, что будет завтра, – сказала я.

– И не надо, – сказал он. – Есть сегодня. Этого достаточно.

Я улыбнулась. Впервые за этот вечер – спокойно, без страха, без сомнений.

– Ты прав, – сказала я. – Этого достаточно.

Он поцеловал меня в лоб, нежно, как ребенка.

– Пойдем вниз? Холодно.

– Нет, – я покачала головой. – Еще немного. Я хочу запомнить это. Звезды. Твои руки. Этот момент.

– Я запомню, – сказал он. – Я запомню навсегда.

Мы стояли на крыше, прижавшись друг к другу, и смотрели, как звезды медленно движутся по небу. Гирлянды мерцали, ветер стих, и воздух стал прозрачным, как стекло.

И в этой тишине, в этом свете, в этом городе, который стал моим убежищем, я вдруг поняла, что больше не боюсь. Не боюсь открыться, не боюсь поверить, не боюсь будущего. Потому что будущее было здесь, рядом, и оно держало меня за руку.

Я повернулась к Алексею, посмотрела в его глаза.

– Знаешь, – сказала я, – кажется, я тоже начинаю верить в сказки.

Он улыбнулся. Той улыбкой, которая была только для меня.

– Я знал, – сказал он. – Я всегда знал.

Мы поцеловались снова. И в этом поцелуе было все: семь лет ожидания, год поисков, страх, надежда, боль и радость. Все, что мы пережили по отдельности, теперь стало нашим общим.

Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть с ним. Быть собой. Быть счастливой.

Звезды светили. Город спал. А мы стояли на крыше и держались за руки, и нам казалось, что так будет всегда.