Текст книги "Мимозы для Розы (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 3

Я не хотела выходить на прогулку.

Февральский ветер дул с моря, небо висело низкое и тяжелое, и единственным разумным решением было остаться дома, закутаться в плед, допить вчерашний чай и сделать вид, что мира не существует. Но Катя сказала, что если я еще один день просижу в четырех стенах, она выломает дверь и вытащит меня за волосы. Катя умеет убеждать. Вернее, она не умеет убеждать – она умеет ставить ультиматумы, от которых невозможно отказаться, потому что ты знаешь: она сделает, что сказала.

– Ты станешь пещерным человеком, – заявила она в трубку. – У тебя уже кожа белая, как у вампира. Выйди на свет, Роза. Свет – это хорошо. Свет – это витамин D, который тебе нужен, чтобы не впасть в зимнюю спячку.

– Я люблю зимнюю спячку.

– Нет, не любишь. Ты просто боишься выходить. Выходи. Я смену заканчиваю в три, встретимся на набережной, выпьем кофе.

– У меня есть кофе дома.

– Домашний кофе не считается. В три, Роза. Я приду и если тебя не будет, я… я расскажу тете Зине, что ты не поливаешь ее герань, когда она уезжает к дочери.

– Это шантаж.

– Это забота. До встречи.

Она отключилась. Я посмотрела на телефон, потом на окно, за которым ветер гонял по пустынной улице обрывки газет. В три, сказала Катя. Значит, в три я буду на набережной. Потому что Катя – единственный человек, ради которого я готова вылезать из своей норы.

Я оделась теплее: джинсы, толстый свитер, пуховик, который делал меня похожей на колобка, шапка, шарф, перчатки. В зеркале в прихожей отразилось существо без возраста и формы – просто комок одежды с глазами. Я усмехнулась. Раньше я любила наряжаться. Раньше я тратила часы перед зеркалом, выбирая, что надеть, чтобы понравиться Игорю. Теперь я трачу минуты, выбирая, что надеть, чтобы не замерзнуть. Это называется взросление. Или деградация. Я еще не решила.

Я вышла из дома в два часа, чтобы успеть пройтись по набережной до встречи с Катей. Море сегодня было неспокойным – серые волны с белыми гребешками накатывались на берег с каким-то злым упорством, будто пытались доказать, что зима еще не сдала своих позиций. Чайки сидели на сваях, нахохлившись, и не кричали – только смотрели на воду с тем выражением вечной неудовлетворенности, которое свойственно всем приморским птицам.

Я шла медленно, наслаждаясь тем, что никто меня не торопит. В этом городе у меня не было расписания, не было встреч, не было обязательств. Только работа, которая начиналась, когда я хотела, и заканчивалась, когда я уставала. Только Катя, которая появлялась, когда ей было нужно, и исчезала, когда мне хотелось побыть одной. Только море, которое было всегда – равнодушное, огромное, успокаивающее.

Я любила это море. Оно не требовало от меня ничего. Оно просто было. Как скамейки на набережной, как фонари, которые зажигались в сумерках, как запах соли и водорослей, который въелся в мою кожу за этот год.

Я села на скамейку, ту самую, на которой сидела каждую прогулку, и посмотрела на горизонт. Там, где небо встречалось с водой, было серое пятно – ни линии, ни границы, только бесконечность. Мне всегда казалось, что если смотреть на горизонт достаточно долго, можно увидеть то, что находится за ним. Не географически – душевно. Ту жизнь, которая осталась там, за горизонтом. Ту, из которой я сбежала.

Я не хотела туда возвращаться. Но иногда, когда ветер дул с определенной стороны, мне казалось, что я чувствую запах того города – бензина, асфальта, жареных семечек на вокзале, его одеколона. И тогда я закрывала глаза и ждала, пока ветер переменится.

– Роза! – голос Кати вырвал меня из размышлений. Она бежала по набережной, размахивая двумя стаканами кофе, и ее короткие волосы развевались на ветру. – Ты здесь! Я думала, не придешь.

– Я сказала, что приду.

– Ты много чего говоришь. – Она плюхнулась рядом, протянула мне стакан. – Держи. Капучино с корицей, как ты любишь.

– Спасибо.

Я взяла стакан, и тепло обожгло ладони даже через перчатки. Кофе пах корицей, молоком и чем-то еще – уютом, наверное. Тем самым уютом, которого в моей жизни стало так мало.

– Ну как ты? – спросила Катя, отхлебывая свой американо. – День рождения прошел? Нормально?

– Нормально. Ты же была.

– Я была, но ты после меня… как? Не загрустила?

– Немного.

– Из-за цветов?

Я промолчала. Катя посмотрела на меня с тем выражением, которое я называла «допрос с пристрастием».

– Роза, ты так и не выяснила, от кого они?

– Нет.

– И не пыталась?

– Нет.

– Почему?

– Потому что не хочу знать.

Катя вздохнула, откинулась на спинку скамейки.

– Знаешь, это странно. Даже для тебя. Тебе присылают дорогущие цветы в феврале, а ты говоришь «не хочу знать». Нормальные люди бы заинтересовались.

– Я ненормальная.

– Это я знаю. Но все равно. Ты хоть думала, от кого?

Я смотрела на море. Волны набегали и отступали. Чайки сидели на сваях. Где-то далеко гудел корабль.

– Думала, – сказала я наконец.

– И?

– Есть один вариант. Но он… неправильный.

– Неправильный в каком смысле?

Я не ответила. Катя не настаивала – она умела чувствовать, когда я готова говорить, а когда нет. Мы просто сидели, пили кофе и смотрели на море. Ветер стих, тучи разошлись, и на воду упал бледный февральский свет. Это было красиво. Почти весеннее. Я почти поверила, что все хорошо.

Потом Катя сказала:

– А ты знаешь, я видела вчера странного мужика у твоей мастерской.

Я повернулась к ней. Сердце сделало то, что не просили – ускорилось, сжалось, ухнуло вниз.

– Странного? В каком смысле?

– Ну, стоял напротив, смотрел на окна. Долго стоял. Я из кофейни вышла мусор вынести, а он стоит. Я подумала, может, клиент, но потом он ушел. Не заходил.

– Как он выглядел?

– Не разглядела. Темно было. Высокий, в темной куртке. Больше ничего.

Я сжала стакан с кофе так сильно, что крышка с треском провалилась внутрь.

– Роза? – Катя наклонилась, заглядывая мне в лицо. – Ты чего?

– Ничего. Просто… ничего.

– Ты побледнела. Ты знаешь, кто это?

– Нет. – Я встала, допила кофе одним глотком, обжигая горло. – Мне нужно в мастерскую.

– Сейчас? Мы же только пришли.

– Нужно. Кать, извини. Я перезвоню.

Я пошла быстрым шагом, почти бегом. Катя что-то кричала вслед, но я не слышала. В ушах шумело. Сердце колотилось где-то в горле. Высокий, в темной куртке. Стоял напротив мастерской. Смотрел на окна.

Я знала, кто это мог быть. Не хотела знать, но знала. Потому что вариантов было немного. Потому что тот, кто прислал мимозу на восьмое марта, не исчез. Потому что тот, кто прислал пионы на день рождения, не отступил. Он был здесь. Он смотрел на мою мастерскую. Он ждал.

Я свернула за угол, вышла на свою улицу. Мастерская была в конце квартала, между пекарней и магазином разливного пива. Я остановилась в нескольких метрах, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, но не от бега. От страха.

Все было как обычно. Пекарня работала, пахло хлебом. Магазин пива еще не открылся – для него было рано. Фонари горели тусклым желтым светом. И на пороге моей мастерской стоял букет.

Я замерла.

Он стоял прямо у двери, прислоненный к косяку. Маленький, почти игрушечный. Крафтовая бумага, бечевка. И желтые пушистые шарики.

Мимоза.

Снова мимоза.

Я подошла ближе, оглядываясь по сторонам. Улица была пуста. Только ветер гонял по асфальту бумажки, да из пекарни доносился приглушенный голос продавщицы, разговаривающей по телефону.

Я наклонилась и взяла букет. Пальцы дрожали, бумага шуршала. Я знала, что внутри будет открытка. Или что-то еще. Я знала, потому что в прошлый раз была только открытка, и я ответила «спасибо». Теперь, наверное, будет что-то большее.

Я зашла в мастерскую, заперла дверь изнутри и прислонилась к ней спиной. Темно. Пахнет сухими цветами и землей. Я не включала свет, не снимала куртку, не снимала перчатки. Я просто стояла, сжимая в руках букет, и пыталась унять дрожь.

Он был здесь. Он стоял у моей двери. Он оставил цветы. Может быть, он все еще где-то рядом, смотрит на окна, ждет, когда я выйду.

Я подошла к окну, выглянула из-за шторы. Улица пуста. Только фонари, только мокрый асфальт, только ветер. Никого.

Я включила свет. Глазам стало больно после темноты, но я не стала ждать, пока они привыкнут. Я поставила букет на прилавок, сняла перчатки и начала разворачивать бумагу.

Под крафтом был конверт. Не такой, как в прошлый раз – не белый, а коричневый, из плотной бумаги, без подписи. Я открыла его дрожащими пальцами. Внутри была фотография.

Я вытащила ее и посмотрела.

Это был снимок из прошлой жизни. Я узнала его сразу – день рождения свекрови, два года назад. Мы сидели за большим столом в доме родителей Игоря, все в сборе, все нарядные, все улыбающиеся. Я помнила этот день: мы с матерью Игоря украшали дом, я испекла торт, Игорь подарил ей серебряное колье, и она плакала от счастья.

На фотографии была я. Я смеялась, запрокинув голову, волосы рассыпались по плечам, глаза сияли. Я держала в руках бокал с шампанским, и на щеке у меня было пятно муки – видимо, я так и не отмылась после торта. Я была счастливой. По-настоящему. В тот момент, когда щелкнул затвор, я была счастлива.

А на заднем плане, едва попадая в кадр, стоял он.

Алексей.

Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. Не на кого-то, не в камеру, не в пространство. На меня.

И этот взгляд.

Я смотрела на фотографию и не могла оторваться. Этот взгляд – я никогда не видела такого взгляда. Не на себя, не на кого-то другого. В нем было что-то, что невозможно описать словами. Нежность? Тоска? Любовь? Все вместе и что-то еще, чему у меня нет названия.

Он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. Игорь смотрел на меня с собственнической гордостью: «Это моя, я ее выбрал, я ею владею». Друзья смотрели с вежливым интересом. Родители – с одобрением или неодобрением. Катя – с заботой. Но так – чтобы в глазах было что-то бесконечное, что-то, что не имеет границ и не требует ответа – так на меня никто не смотрел.

Я перевернула фотографию. На обратной стороне был написан год и месяц – «май, 2022». И больше ничего. Ни подписи, ни объяснения.

Я смотрела на эту дату и не могла дышать. Май, 2022. Это было за полгода до того, как я узнала об измене Игоря. За полгода до того, как мой мир рухнул. В тот день я была счастлива, я смеялась, я держала в руках бокал с шампанским и не знала, что мой муж уже тогда был с другой. Что он уже писал ей «люблю, скучаю». Что он уже планировал с ней отпуск на Мальдивах.

А Алексей стоял в дверях и смотрел на меня так, как будто я была единственным светом в его мире.

Почему он не сказал? Почему не подошел? Почему смотрел с расстояния, как на звезду, до которой невозможно дотянуться?

Я положила фотографию на прилавок и села на стул. Ноги не держали. Руки дрожали. В голове был хаос – мысли сталкивались, перебивали друг друга, не складывались в связное.

Это не Игорь. Я знала это с самого начала, с той открытки на восьмое марта. Почерк, мимоза, одно слово – это не в стиле Игоря. Но я не хотела признаваться себе, кто это. Я закрывала глаза, делала вид, что не понимаю, что не знаю. Потому что признать, что это Алексей, значило признать, что он меня искал. Что он помнит. Что он…

Что он чувствует ко мне что-то, чего я не имею права знать. Что я не должна была видеть этот взгляд, потому что если я его увидела, я не смогу сделать вид, что ничего не было.

А я хотела сделать вид. Я хотела вернуться в свою нору, закутаться в плед, пить чай и делать вид, что мира не существует. Я хотела быть невидимкой. Я хотела, чтобы меня никто не трогал. Я хотела, чтобы никто не смотрел на меня так, как смотрел Алексей на этой фотографии, потому что этот взгляд – он требует ответа. А у меня нет ответа. У меня нет ничего. Я пустая. Я выгорела. Я не могу.

Я закрыла лицо руками и сидела так, наверное, очень долго. Свет в мастерской горел ровно и равнодушно. За окном стемнело окончательно. Где-то за стеной пекарня закрывалась – я слышала, как лязгнула металлическая дверь, как щелкнул замок. Потом тишина.

Я не знаю, сколько я просидела. Может быть, час. Может быть, два. Я смотрела на фотографию, на мимозу, на свои руки, лежащие на прилавке. И думала.

Он искал меня год. Он нашел. Он прислал цветы. Он приезжал. Он стоял у моей двери. Он смотрел на окна. Он ждал.

Чего он ждал? Что я выйду? Что я его узнаю? Что я скажу: «Здравствуйте, я знаю, кто вы, я помню вас, спасибо за цветы»? Или он ждал чего-то большего? Чего-то, что я не могу ему дать, потому что я не знаю, как?

Я взяла телефон. Пальцы сами набрали Катин номер. Она ответила после первого гудка.

– Роза? Ты чего не перезвонила? Я волновалась.

– Кать, у меня… у меня снова цветы.

Тишина. Потом:

– Какие?

– Мимоза. И фотография.

– Фотография? Какая?

Я смотрела на снимок. На свою смеющуюся, счастливую, еще не знающую, что ее ждет. На его взгляд из-за спины.

– С того дня рождения свекрови. Где я смеюсь. А на заднем плане… на заднем плане стоит он.

– Кто – он?

– Алексей.

Я произнесла это имя вслух. Впервые за год. И воздух в мастерской стал другим – плотнее, тяжелее, будто само имя имело вес.

– Брат Игоря? – Катя говорила тихо, осторожно.

– Да.

– И что на фотографии?

– Он смотрит на меня. Так… я не знаю, как объяснить. Так, как будто я… как будто я что-то очень важное.

Катя молчала. Я слышала ее дыхание, слышала, как она думает.

– Роза, – сказала она наконец. – Ты сейчас где?

– В мастерской.

– Одна?

– Да.

– Не двигайся. Я сейчас приду.

– Не надо, Кать. Я в порядке.

– Ты не в порядке. Ты дрожишь, я слышу. Сиди. Я через десять минут.

Она отключилась. Я осталась одна с мимозой, с фотографией, с его взглядом, который прожигал меня из прошлого.

Я снова посмотрела на снимок. Кто сделал эту фотографию? Наверное, кто-то из гостей. И как она оказалась у Алексея? Он попросил? Он взял себе? Он хранил ее два года? Два года, с того самого дня, когда я смеялась, держа в руках бокал с шампанским, и не знала, что за моей спиной стоит человек, который смотрит на меня так, как я никогда не была достойна.

Я встала, подошла к окну, выглянула. Улица была пуста. Фонари горели, ветер утих, на асфальте блестела лужица, отражая желтый свет. Никого.

Кто он? Кто этот человек, который искал меня год, который хранил мою фотографию два года, который смотрел на меня так, как будто я была его единственным светом?

Я знала Алексея. Нет, это неправда. Я знала его имя, знала, что он архитектор, знала, что он младший брат Игоря, знала, что он тихий и незаметный. Но я не знала его. Я никогда не смотрела на него так, чтобы увидеть. Он был фоном. Он был «младшим братом», который всегда сидел в углу, который редко говорил, который улыбался, когда на него обращали внимание, и снова исчезал, когда внимание переключалось на кого-то другого.

Я думала, ему просто неинтересно. Я думала, он приходит на семейные ужины, потому что мать просит, а сам мечтает быть где-то еще. Я думала, он смотрит в телефон, когда все болтают, потому что ему скучно. Я думала…

Я ничего не думала. Я вообще о нем не думала. Он был для меня пустым местом. А я для него, оказывается, была центром мира.

Эта мысль была такой огромной, такой неправильной, такой неудобной, что я не знала, куда ее деть. Я хотела выбросить фотографию, выбросить цветы, выбросить все и сделать вид, что ничего не было. Но я не могла. Потому что фотография была у меня в руках, и его взгляд прожигал меня, и я чувствовала себя так, будто только что обнаружила в своей прошлой жизни целый слой, о котором не подозревала.

Я вспоминала. Все эти воскресные ужины, все эти праздники, все эти моменты, когда я проходила мимо него, не замечая. Он всегда был там. Он всегда сидел в своем кресле у окна, с книгой или без, и смотрел. Я думала, он смотрит в окно. А он смотрел на меня.

Сколько раз я проходила мимо него, не сказав ни слова? Сколько раз я улыбалась ему вежливой улыбкой, той, которую дарят незнакомцам? Сколько раз я говорила «здравствуйте» и тут же поворачивалась к кому-то другому, не дожидаясь ответа?

Я была слепа. Я была глупа. Я была так занята своим браком, своим Игорем, своей попыткой быть идеальной женой, что не видела того, что было прямо передо мной.

А он видел. Он видел все. Он видел, как я улыбаюсь, когда Игорь опаздывает на ужин в третий раз подряд. Он видел, как я опускаю глаза, когда свекровь спрашивает, когда у нас будут дети. Он видел, как я сижу на балконе одна, с бокалом вина, и смотрю на звезды. Он видел, как я увядаю. Он видел, как я исчезаю.

И он не вмешивался. Он молчал. Он смотрел со своего места у окна, сжимая в руках книгу, которую не читал, и ждал. Чего он ждал? Чуда? Знака? Разрешения?

Он ждал, пока мой брак рухнет. А когда он рухнул, я исчезла. И он меня искал. Год. Каждый день. Пока не нашел.

Я сидела на стуле, сжимая в руках фотографию, и чувствовала, как что-то внутри меня меняется. Не ломается – нет, ломаться уже нечему. Меняется. Как будто лед, который я считала вечным, начал подтаивать с краев.

Я не хотела, чтобы он таял. Я хотела, чтобы он был вечным. Я хотела быть замороженной, нечувствительной, мертвой. В мертвом не больно. В мертвом ничего не чувствуешь. А я чувствовала. Слишком много.

Зазвенел звонок. Я вздрогнула, выронила фотографию. Она упала на пол, стеклянной стороной вниз. Я наклонилась, подняла ее, перевернула. Его взгляд. Все тот же взгляд.

Звонок прозвенел снова, настойчивее. Я подошла к двери, посмотрела в глазок. Катя. Я отперла, впустила ее.

Она вошла, оглядела мастерскую, остановилась взглядом на мимозе на прилавке.

– Показывай, – сказала она.

Я протянула ей фотографию. Она взяла, посмотрела, и я увидела, как меняется ее лицо. Сначала удивление, потом понимание, потом что-то еще – мягкое, почти нежное.

– Роза, – сказала она тихо. – Он же… он же тебя любит.

– Не говори так.

– Почему? Это же очевидно. Посмотри на это. – Она поднесла фотографию к моему лицу. – Это не просто взгляд. Это… я не знаю, как это назвать. Обожание? Поклонение? Он смотрит на тебя так, как смотрят на святых.

– Прекрати.

– Роза, – Катя взяла меня за плечи, заставила посмотреть на нее. – Ты что, не понимаешь? Этот человек искал тебя год. Он присылает тебе цветы. Он оставляет фотографии, на которых видно, что он любил тебя еще тогда, когда ты была замужем за его братом. Он не делает ничего плохого. Он просто… он просто хочет, чтобы ты знала.

– Зачем? Зачем мне это знать? Что мне с этим делать?

– Не знаю. Но, может быть, не надо ничего делать? Может быть, просто… принять? Как факт? Что есть человек, который тебя любит. По-настоящему. Не за что-то, не чтобы владеть, а просто так. Это же… это же подарок, Роза. Даже если ты не готова на него ответить.

Я вырвалась из ее рук, отошла к окну.

– Я не готова. Я вообще не готова ни к чему. Я только начала дышать. Я только перестала просыпаться по ночам в холодном поту, думая, что он рядом. Я только…

Я замолчала. Катя ждала.

– Я боюсь, – сказала я. – Я боюсь, что если открою эту дверь, то… то все начнется сначала. Я снова стану той Розой, которая ждет, надеется, верит. А потом снова будет больно. А я не выдержу еще раз. Я не выдержу.

– Роза, – Катя подошла, обняла меня. – Послушай меня. Это не Игорь. Это другой человек. Я не знаю его, но я знаю одно: человек, который ищет женщину год, который хранит ее фотографию, который присылает ей мимозу, потому что помнит, что она любит мимозу, а не розы, – этот человек не сделает ей больно. Он не сможет. Он слишком долго ждал.

Я стояла, уткнувшись лицом ей в плечо, и чувствовала, как слезы подступают к глазам. Я не плакала по Игорю уже полгода. Я думала, что разучилась. Оказывается, нет.

– Что мне делать? – прошептала я.

– Не знаю. Но, может быть, не надо ничего делать прямо сейчас? Может быть, просто… принять цветы. Посмотреть на фотографию. Подумать. А когда будешь готова – ответить. Не ему – себе. На вопрос, готова ли ты снова открыться.

Я кивнула. Катя погладила меня по спине, как маленькую.

– Пойдем домой. Здесь холодно.

– Я не могу оставить цветы.

– Возьми с собой.

– Я не хочу их домой.

– Тогда оставь здесь. Они простоят до завтра.

Я кивнула. Мы вышли из мастерской, я заперла дверь. На улице было темно и тихо. Фонари горели, лужи замерзали, превращаясь в тонкий лед. Катя взяла меня под руку, и мы пошли к дому.

Я оглянулась на мастерскую. В окнах было темно. Но я знала, что там, внутри, на прилавке, стоит мимоза и лежит фотография. И на ней человек, который смотрит на меня так, как никто никогда не смотрел.

И я не знала, радоваться этому или бояться. Может быть, и то, и другое. Может быть, так и бывает, когда лед начинает таять. Сначала страшно. Потом больно. Потом – тепло.

Я не знала, дойду ли до «тепло». Но впервые за год мне захотелось попробовать.

Дома я не стала включать свет. Скинула куртку, прошла на кухню, села на подоконник. Внизу горели фонари, улица была пуста. Море вдалеке темнело тяжелой массой, сливаясь с небом.

Я смотрела на телефон. Он лежал на столе, черный, молчаливый. Я знала, что в нем есть номер Алексея – тот самый, с которого пришло голосовое сообщение в марте. Я сохранила его, потом удалила, потом снова нашла в истории звонков. Он был там. Я могла нажать «вызов» и услышать его голос.

Я не нажимала.

Я смотрела на фотографию, которую взяла с собой из мастерской. Его взгляд. Мой смех. Бокал с шампанским. Пятно муки на щеке.

Я думала о том, что два года назад, в этот момент, я была счастлива. По-настоящему. Я смеялась, потому что свекровь сказала что-то смешное, потому что рядом были люди, которых я любила, потому что я верила, что жизнь удалась.

Я не знала, что за моей спиной стоит человек, который смотрит на меня с любовью, на которую я не имела права. Не знала, что мой муж уже изменяет мне. Не знала, что через полгода я буду стоять на вокзале с чемоданом и не знать, куда ехать.

Алексей знал? Он знал о том, что Игорь изменяет? Видел ли он то, что я не хотела видеть? И если видел – почему молчал? Почему не сказал?

Я злилась на него. Я не имела права, но я злилась. Если он любил меня, если он видел, как рушится мой брак, почему он не пришел? Почему не сказал: «Роза, ты заслуживаешь большего»? Почему стоял в дверях и смотрел, вместо того чтобы действовать?

Но я знала ответ. Потому что он был тихим. Потому что он был младшим братом. Потому что он не имел права вмешиваться. Потому что он думал, что я счастлива. Или хотел так думать.

Я смотрела на его взгляд и понимала, что он, наверное, ненавидел себя. За то, что не мог сказать. За то, что смотрел со стороны. За то, что любил женщину, которая принадлежала его брату.

А теперь он искал меня год. И нашел. И присылал цветы. И ждал. И я не знала, что ему сказать.

Я взяла телефон. Набрала сообщение. Стерла. Набрала снова. Стерла.

В конце концов я написала одно слово. То же, что и в прошлый раз.

«Спасибо».

Отправила.

И сразу же выключила телефон, чтобы не видеть ответа. Или чтобы не видеть его отсутствия.

Я смотрела на фотографию, на свой смех, на его взгляд, и думала о том, что весна, наверное, все-таки придет. Не сегодня, не завтра, но придет. И лед растает. И что-то новое начнет расти.

Я не знала, готова ли я к этому новому. Но я знала, что убегать больше некуда. Я уже убежала так далеко, как могла. И теперь, чтобы двигаться дальше, нужно было или остаться на месте, или повернуться лицом к тому, что было за спиной.

Я повернулась.

И увидела его взгляд.

И поняла, что, может быть, это не конец. Может быть, это начало.