Текст книги "Мимозы для Розы (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 2

Я всегда был тихим.

В детстве это называли «стеснительным», в юности – «замкнутым», во взрослой жизни – «странным». Я привык. Тишина – это не отсутствие звуков, это способ существования. Кто-то живет громко, занимая собой все пространство, как мой старший брат Игорь. Кто-то – как я – выбирает быть на периферии, наблюдать, слушать, запоминать.

Я запоминаю все. Не потому, что у меня фотографическая память, а потому, что я смотрю внимательнее, чем говорю. Моя профессия архитектора научила меня этому: чтобы построить здание, нужно увидеть его не таким, какое оно есть, а таким, каким оно может стать. Нужно разглядеть детали, которые другие пропускают. Трещину в фундаменте, которая через год разрушит стену. Угол падения света, который превратит обычную комнату в пространство, где хочется жить.

Я научился так же смотреть на людей. И это делает меня одиночкой. Потому что, когда ты видишь трещины раньше, чем они появляются, ты либо становишься циником, либо перестаешь смотреть.

Я не стал циником. Я просто перестал смотреть на тех, кто не хотел, чтобы его видели.

А потом пришла она.

Это был воскресный ужин. В доме моих родителей всегда были воскресные ужины – традиция, которую мать блюла с фанатизмом, достойным лучшего применения. Каждое воскресенье, ровно в семь, мы собирались за большим дубовым столом, который достался ей от бабушки. Скатерть, фарфор, серебро. Игорь вечно опаздывал, отец ворчал, мать суетилась на кухне, а я сидел в своем обычном кресле у окна и ждал, когда все это закончится.

Я любил свою семью. Но я не любил воскресные ужины. Слишком много шума, слишком много слов, слишком много того, что называется «семейное тепло» и что всегда проходило мимо меня, как ветер, который дует в другую сторону.

В то воскресенье Игорь должен был приехать не один. Я знал это от матери, которая сообщила мне новость за три дня, с таким видом, будто речь шла о втором пришествии.

– Леша, у Игоря девушка. Серьезная. Он хочет нас познакомить. Ты будешь милым, правда?

– Я всегда милый, мама.

– Ну да. Только не молчи весь вечер. Поговори с ней о чем-нибудь.

– О чем?

– Не знаю. О цветах. Девушки любят цветы.

Я не стал спорить. Я вообще редко спорю – это требует слишком много энергии, а я привык экономить силы для того, что действительно важно.

Я приехал к шести, помог матери накрыть на стол, выслушал отцовские жалобы на политику и на то, что Игорь вечно опаздывает. В семь часов Игорь не приехал. В половине восьмого мать начала нервничать и названивать ему. В четверть девятого, когда я уже начал надеяться, что ужин отменят и я поеду домой, в прихожей раздался шум.

– Мы здесь! Извините за опоздание, пробки!

Голос Игоря. Громкий, уверенный, заполняющий собой все пространство, как всегда.

Я не поднялся из кресла. Я сидел у окна, и свет от уличного фонаря падал на страницы книги, которую я держал в руках, но не читал. Я ждал. Не Игоря – я привык к его появлениям. Я ждал того, что было за ним.

Она вошла в гостиную, и я поднял глаза.

Я не знаю, как это объяснить. Я не верю в любовь с первого взгляда – это слишком громко, слишком пафосно, слишком по-игоревски. Я верю в узнавание. В тот момент, когда ты смотришь на человека и понимаешь, что знал его всегда. Что он жил в тебе до того, как ты его встретил. Что мир только притворялся целым, а на самом деле в нем была дыра в форме этого человека, и теперь, когда он вошел, дыра закрылась.

Я смотрел на нее и чувствовал, как что-то внутри меня переворачивается. Не с грохотом, не с треском – тихо, как лист бумаги, который складывают пополам. Мир разделился на «до» и «после». И в «после» было ее лицо.

Она была некрасивой. Я понимаю, что это звучит странно, но она была именно некрасивой – в том смысле, в каком некрасивы вещи, которые не нуждаются в красоте. У нее были русые волосы, собранные в небрежный пучок, серые глаза, которые смотрели внимательно и немного испуганно, тонкие губы, которые она покусывала, когда волновалась. Она была в простом платье цвета мяты – я запомнил это платье на всю жизнь, хотя больше никогда его не видел. На ногах – балетки, потому что она была чуть выше Игоря, а он не любил, когда женщина выше него.

Она стояла в дверях, держа в руках букет полевых цветов – не роз, не лилий, а что-то простое, ромашки, васильки, колокольчики. И смотрела на мою мать с таким выражением, будто боялась, что ее сейчас прогонят.

– Здравствуйте, – сказала она тихо. – Я Роза.

Мать, которая умела быть холодной с теми, кого не одобряла, в этот раз почему-то растаяла. Она подошла, обняла ее, поцеловала в щеку и сказала: «Какая прелесть. Проходи, родная, садись».

Я смотрел на это и чувствовал, как во мне поднимается что-то, чего я раньше не чувствовал. Не ревность – нет, я не ревновал ее к брату, я еще не знал, что имею на это право. Не зависть – Игорь всегда получал все лучшее, и я привык. Это было что-то другое. Что-то похожее на боль от того, что ты нашел то, что искал всю жизнь, но нашел слишком поздно.

Она села за стол напротив меня. Игорь – рядом с ней, положил руку на спинку ее стула, собственнически, как всегда. Она улыбалась матери, отвечала на вопросы, смеялась над отцовскими шутками. И я смотрел на нее и думал: «Она не для него. Она не для него. Она для меня».

Но я ничего не сказал. Я – тихий. Я – тот, кто сидит в углу и смотрит. Я – тот, кто не имеет права вмешиваться, потому что его всегда считали странным.

За ужином мать спросила меня:

– Леша, а ты что молчишь? Расскажи Розе о своей работе. Она говорит, любит цветы. Может, вы вместе сад спроектируете?

Я поднял глаза и встретился с ней взглядом. Впервые за этот вечер. Ее серые глаза смотрели на меня с интересом – не с тем вежливым интересом, с которым смотрят на младшего брата жениха, а с настоящим. Как будто она действительно хотела услышать, что я скажу.

– Я архитектор, – сказал я. – Проектирую дома. Не сады.

– А хотели бы? – спросила она.

– Не думал об этом.

– А зря, – она улыбнулась. – Мне кажется, у вас бы получилось. Вы выглядите как человек, который умеет создавать красоту.

Я покраснел. Я, взрослый мужчина, архитектор, которому тогда было двадцать девять, покраснел как школьник. Игорь хлопнул меня по плечу и засмеялся:

– Леха у нас художник, да. Только рисовать не умеет.

Она не засмеялась. Она посмотрела на Игоря, потом снова на меня, и я увидел в ее глазах что-то, что потом, спустя годы, назову сочувствием. Она поняла. Она поняла, что я не такой, как они. Что я стою в стороне не потому, что мне так нравится, а потому, что меня туда поставили.

С того вечера я стал приходить на воскресные ужины чаще. Раньше я пропускал их, когда мог, находил отговорки, ссылался на работу. Но после того как Роза вошла в нашу семью, я не пропустил ни одного.

Я приходил, садился в свое кресло у окна и смотрел. Смотрел, как она входит в дом, как снимает пальто, как улыбается матери, как помогает накрывать на стол. Смотрел, как она говорит, как смеется, как поправляет волосы, падающие на лицо. Смотрел, как она кладет руку на плечо Игорю, и чувствовал, как эта рука сжимает мое сердце.

Я знал, что это неправильно. Она была женой моего брата. Она была частью семьи. Мои чувства были запретными, постыдными, невозможными. Я пытался заглушить их работой – проектировал дома, которые никто не заказывал, чертил планы до трех ночи, брал проекты, от которых другие отказывались. Я пытался убедить себя, что это просто наваждение, что оно пройдет, что я ошибаюсь.

Но оно не проходило.

Оно росло. Каждое воскресенье, каждый семейный праздник, каждый раз, когда я видел ее, чувство становилось сильнее. Я запоминал все – как она пьет чай (с лимоном, без сахара), какую музыку любит (старые французские шансоны, которые я начал слушать только потому, что она их любила), как она пахнет (не духами – чем-то своим, похожим на мокрую землю и свежесрезанные цветы).

Я стал экспертом по Розе. Я знал о ней больше, чем Игорь. Я знал, что она боится грозы, но не показывает этого. Я знал, что она плачет над фильмами, в которых умирают собаки. Я знал, что она любит мимозу – не розы, которые дарил ей Игорь, а простую мимозу, ту самую, что продают бабушки у метро.

Я знал, что она несчастна.

Это было самое страшное знание. Я видел, как она увядает. Как в ее глазах гаснет свет, который я увидел в тот первый вечер. Как она улыбается, но улыбка не доходит до глаз. Как она становится тише, меньше, бледнее. Как Игорь относится к ней – не как к жене, а как к вещи, которая всегда будет на месте, куда бы он ни ушел.

Я видел трещины. Я всегда их видел. Но я не имел права вмешиваться.

Однажды, это было на дне рождения матери, я вышел на балкон подышать. Вечеринка была в разгаре, гости шумели, музыка играла, все смеялись. Я стоял у перил, смотрел на звезды и думал о том, что пора перестать приходить на эти ужины. Что это мазохизм – сидеть напротив женщины, которую любишь, и смотреть, как ее любит другой.

Дверь на балкон открылась. Я обернулся.

Это была она.

– О, извините, – сказала она. – Я не знала, что здесь кто-то есть.

Она стояла в свете, падающем из окна, и я видел, как она устала. Под глазами круги, плечи опущены, в руке – бокал с вином, который она, кажется, не пила, а просто держала, чтобы было чем занять руки.

– Ничего, – сказал я. – Я уже ухожу.

– Нет, – она остановила меня. – Останьтесь. Я хочу побыть одна. Но не одна, если вы понимаете.

Я понимал. Я всегда понимал.

Я остался. Мы стояли на балконе, смотрели на звезды и молчали. Это было самое долгое молчание в моей жизни – и самое прекрасное. Я чувствовал ее рядом, слышал ее дыхание, и мне казалось, что если я протяну руку, то смогу коснуться ее плеча, и она не отшатнется.

– Вы знаете, – сказала она вдруг, – мне иногда кажется, что я вышла замуж не за того человека.

Мое сердце остановилось. Я повернулся к ней, но она не смотрела на меня – она смотрела на звезды.

– Не за того? – переспросил я.

– За того, кто мне нужен, а не за того, кто мне подходит. Вы понимаете разницу?

– Понимаю.

– Игорь – хороший, – сказала она быстро, будто оправдываясь. – Он заботливый, внимательный, он любит меня. Но иногда мне кажется, что он любит меня как… как красивую вещь. Которая должна стоять на видном месте и радовать глаз. А я не хочу быть вещью.

Она замолчала. Я не знал, что сказать. Я хотел сказать ей все – что я видел, как она увядает, что я знаю, как ей больно, что я люблю ее не как вещь, а как… как воздух. Как свет. Как то, без чего нельзя жить.

Но я не сказал. Потому что она была женой моего брата. Потому что это было бы предательством. Потому что я – тихий. Я – тот, кто смотрит, но не вмешивается.

– Может быть, вам стоит поговорить с ним, – сказал я. – Сказать, что вы чувствуете.

Она усмехнулась – горько, устало.

– Говорила. Он не слышит. Он вообще не умеет слышать то, что не хочет слышать.

Она допила вино, поставила бокал на перила.

– Извините, что нагрузила вас. Идите к гостям. Я сейчас приду.

Я хотел остаться. Я хотел сказать: «Я слышу. Я слышу каждое твое слово. Я слышал тебя с того самого дня, как ты вошла в этот дом». Но я кивнул и ушел.

Это была моя самая большая ошибка. Я ушел, когда надо было остаться.

Потом случилось то, что случилось.

Я узнал об измене Игоря не от него – он, разумеется, не сказал мне. Я узнал от матери, которая плакала по телефону и говорила: «Она ушла, Леша. Она ушла и не сказала куда. Игорь – дурак, он все испортил, он… у него была другая».

Я сидел в своей мастерской, сжимая телефон, и чувствовал, как мир рушится. Не мой мир – я привык, что мой мир стоит на песке. Ее мир рушился. И я ничего не мог сделать.

Я поехал к родителям. Игоря не было – он, по словам матери, «уехал разобраться». Я знал, что это значит: он поехал к той девушке. Он бросил Розу и поехал к той, с которой изменял. Как будто она была не настоящей, как будто она была просто эпизодом, который можно вычеркнуть.

Мать плакала. Она любила Розу как дочь – может быть, даже больше, чем меня. Роза была той дочерью, которой у матери никогда не было. Они вместе готовили, вместе смотрели сериалы, вместе сажали цветы в саду. Когда Роза ушла, мать потеряла не невестку – она потеряла подругу.

– Ты должен найти ее, Леша, – сказала мать сквозь слезы. – Ты же умеешь искать. Ты всегда находишь то, что потеряно.

Я не умею искать. Я умею проектировать. Я умею видеть трещины. Но я не умею находить людей, которые не хотят, чтобы их нашли.

Я попытался. Я обзвонил всех, кого знал. Я проверил ее соцсети – она удалила их все. Я поговорил с ее подругами – никто не знал, куда она уехала. Я даже нанял частного детектива – он нашел только то, что она уехала поездом, но куда – не смог установить.

Она исчезла. Как будто ее и не было.

Я искал ее год. Каждый день. Я просыпался с мыслью о ней и засыпал с мыслью о ней. Я прочесывал интернет, искал ее имя в социальных сетях, проверял базы данных, на которые не имел права. Я стал одержимым. Я знал, что это ненормально – искать женщину, которая была женой твоего брата, которая никогда не давала тебе повода надеяться. Но я не мог остановиться.

Игорь тем временем жил своей жизнью. Он не искал Розу. Он вообще не говорил о ней, как будто ее никогда не существовало. Он встречался с той девушкой, потом с другой, потом с третьей. Он приходил на воскресные ужины, смеялся, шутил, строил планы. Мать смотрела на него с болью, но молчала.

Я ненавидел его в тот год. Впервые в жизни я ненавидел своего брата. Не за то, что он был лучше, ярче, успешнее – я привык к этому. Я ненавидел его за то, что он сломал ее. За то, что он заставил ее исчезнуть. За то, что он даже не попытался ее вернуть.

Однажды, это было через полгода после ее ухода, я не выдержал. Мы с Игорем остались вдвоем после ужина – родители ушли в гостиную смотреть телевизор, а мы сидели на кухне и пили чай. Или я пил, а он просто сидел и смотрел в телефон.

– Ты не будешь ее искать? – спросил я.

Он поднял глаза. В них не было боли, не было вины – только удивление, что кто-то вообще об этом спрашивает.

– Кого?

– Розу.

Он поморщился, как от зубной боли.

– Зачем? Она ушла сама. Я не держал.

– Ты изменил ей. Полгода.

– И что? Она могла простить. Я бы простил на ее месте.

– Нет, – сказал я. – Не простил бы.

Он посмотрел на меня с любопытством, как смотрят на насекомое, которое вдруг заговорило.

– Ты чего так переживаешь? Она тебе кто? Сестра?

Я промолчал. Я не мог сказать правду. Сказать «я люблю ее» означало бы открыть то, что я прятал годами. Это было бы предательством не только Игоря, но и Розы. Она не просила моей любви. Она не знала о ней. И если бы узнала, наверное, была бы в ужасе.

– Она хороший человек, – сказал я наконец. – Она заслуживала лучшего.

– Ну, – Игорь пожал плечами. – Может, найдет. Я не держу.

Он встал, взял куртку, похлопал меня по плечу.

– Брось, Леха. Женщин много. Эта не первая, не последняя. Забудь.

Он ушел. Я остался сидеть на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем, и думал о том, что в нашей семье что-то сломано. Что-то, что я не могу починить, как не могу починить трещину в фундаменте, если не знаю, где она.

Мать вышла из гостиной, села напротив меня.

– Леша, – сказала она тихо. – Я знаю.

– Что знаешь?

– Про тебя. И про Розу.

Я замер. Она смотрела на меня с такой же болью, с какой смотрела на Игоря, но в этой боли было что-то другое. Сочувствие.

– Я видела, как ты на нее смотришь, – сказала мать. – С первого дня. Думала, пройдет. Не прошло?

Я покачал головой.

– Леша, – она взяла меня за руку. – Ты хороший. Ты всегда был хорошим. Но она… она жена твоего брата. Бывшая, но все же. Тебе нужно отпустить.

– Я пытаюсь, мама.

– Пытайся сильнее. Она не для тебя. Она вообще не для нашей семьи. Мы… мы сделали ей больно. Я сделала. Я не уберегла. Игорь сломал ее. А ты… ты будешь напоминанием. Даже если вы будете вместе, она всегда будет смотреть на тебя и видеть нашу семью. Ту боль.

Я знал, что она права. Я знал это все годы. Но знание не убивает чувства. Оно их только усиливает, потому что ты понимаешь: то, что ты чувствуешь, не только запретно – оно еще и безнадежно.

Я продолжал искать.

Я нашел ее через год. Случайно – хотя я не верю в случайности. Я проектировал дом для клиента в том городе, куда она уехала. Небольшой приморский городок, о котором я раньше никогда не слышал. Я приехал на встречу с заказчиком, шел по набережной и вдруг увидел вывеску: «Роза и ветка». Флористическая мастерская.

Я зашел внутрь, не зная, что увижу. Может быть, это просто совпадение, может быть, другая Роза. Но сердце колотилось так, будто я бежал марафон.

В мастерской никого не было. Только цветы – горшки, вазы, композиции. Пахло зеленью и влажной землей. Я стоял посреди этого царства цветов и чувствовал ее. Она была здесь. Я знал.

Я подошел к прилавку. На нем лежал блокнот – открытый, на первой странице. И там, в верхнем углу, был набросок. Цветок. Мимоза. И подпись – одна буква «Р».

Ее почерк. Я узнал его. Аккуратный, чуть наклонный, с круглыми буквами. Я смотрел на эту «Р» и не мог дышать.

Я не остался. Я вышел из мастерской, сел на скамейку у моря и просидел там до темноты. Я смотрел на серую воду и думал о том, что делать. Найти ее. Поговорить. Сказать все. Или уйти и никогда не возвращаться.

Мать была права: я буду напоминанием о той жизни, которую она хотела забыть. Если я появлюсь, она увидит не меня – она увидит Игоря, его семью, ту боль. Я не имею права причинять ей боль. Даже своим присутствием.

Я уехал в тот же вечер. Не заходя в мастерскую. Не оставив записки. Я решил, что так будет правильно.

Но «правильно» длилось две недели. Я не мог спать, не мог работать, не мог думать ни о чем, кроме нее. Я знал, где она. Я знал, что она живет в этом городе, что у нее есть мастерская, что она, наверное, строит новую жизнь. И я не имел права быть частью этой жизни. Но я не мог оставаться в стороне.

Я вернулся. На этот раз я не пошел в мастерскую. Я нашел ее дом – съемную квартиру в старом фонде, с окнами на море. Я стоял напротив подъезда и смотрел на свет в ее окнах. Она зажигала свет в семь вечера, гасила в одиннадцать. Иногда она подходила к окну, и я видел ее силуэт – худенький, с опущенными плечами. И каждый раз, когда она подходила к окну, я прятался в тени, как вор.

Я был вором. Я крал моменты ее жизни, на которые не имел права.

Я вернулся в свой город, но мыслями оставался там. Я стал приезжать раз в месяц, потом раз в две недели, потом каждую неделю. Я сидел на скамейке у моря, смотрел на окна ее мастерской, ждал, когда она выйдет. Иногда я видел ее – она шла по набережной, в куртке, с чашкой кофе в руке, и смотрела на море. Она изменилась. Стала жестче, собраннее. В ней не было той уязвимости, которую я видел раньше. Она стала крепче. Как дерево, которое пережило бурю и теперь стоит, расправив ветви.

Я гордился ею. И ненавидел себя за то, что не могу подойти, не могу сказать: «Я здесь. Я видел, как ты страдала. Я хочу, чтобы ты знала: ты не одна».

Я придумал план. Он был глупым, романтичным, совершенно не в моем стиле. Я хотел, чтобы она знала, что кто-то ее ищет. Не как Игорь – не для того, чтобы вернуть, не для того, чтобы сделать больно. Просто чтобы она знала: есть человек, который помнит, который ждет, который не забыл.

Я отправил ей мимозу на восьмое марта. С одним словом: «Нашелся». Я хотел написать больше – «Я тебя нашел», «Ты нашлась», «Я здесь». Но я знал, что если напишу больше, она поймет. А я не был готов, чтобы она поняла.

Я хотел, чтобы она знала: кто-то ее ищет. Не для того, чтобы вернуть в ту жизнь, от которой она сбежала. А для того, чтобы сказать: ты не одна. Ты никогда не была одна.

Я оставил голосовое сообщение. Сказал то, что хотел сказать годами. «Прости, что так рано. Я не хотел тебя пугать. Просто… я искал тебя целый год. И сегодня… сегодня я хотел, чтобы ты знала: ты не одна. С праздником».

Она ответила одним словом: «Спасибо».

Я перечитывал это слово сто раз. «Спасибо». Не «кто это?», не «зачем?», не «отойдите». Просто «спасибо». Я не знал, что это значит. Может быть, она не поняла. Может быть, поняла, но не хочет отвечать. Может быть, ей все равно.

Я не писал больше. Я не хотел давить. Я не хотел, чтобы она чувствовала себя пойманной. Я решил ждать. Ждать, пока она сама захочет узнать, кто искал ее год.

Я ждал три месяца. Каждый день я проверял телефон, ждал сообщения, звонка. Ничего. Она не хотела знать. Она закрылась. Она построила стену, и я стоял по ту сторону.

На ее день рождения я отправил пионы. «Сара Бернар» – розовые, нежные, невозможные в феврале. Я хотел, чтобы она знала: я помню. Я помню, когда она родилась, хотя она никогда не говорила мне эту дату – я узнал от матери, которая каждое 28 февраля покупала ей подарок. Я помню, какие цветы она любит. Я помню все.

Я написал: «Ты заслуживаешь красоту каждый день, а не только сегодня».

Я хотел добавить: «Я жду. Я всегда ждал. Я буду ждать, сколько понадобится». Но не добавил. Потому что не имел права.

Я оставил голосовое сообщение. Не звонил – не хотел, чтобы она видела пропущенный вызов и нервничала. Просто оставил сообщение. Сказал: «С днем рождения, Роза. Я надеюсь, ты счастлива. Или хотя бы спокойна. Ты этого заслуживаешь».

Я не знаю, слушала ли она. Я не знаю, поняла ли, от кого пионы. Я не знаю, думает ли она обо мне вообще.

Но я знаю одно: я не перестану ее искать. Не потому, что я одержимый – хотя, наверное, это так. А потому, что когда она вошла в гостиную в тот воскресный вечер, в платье цвета мяты, с букетом полевых цветов, мир разделился для меня на «до» и «после». И в «после» не было ничего, кроме нее.

Я не имею права. Я знаю. Я – брат человека, который разбил ее сердце. Я – часть семьи, которая причинила ей боль. Я – напоминание о том, от чего она бежала.

Но я также тот, кто видел ее. По-настоящему. Не как жену брата, не как невестку, не как красивую вещь на полке. Я видел ее – живую, настоящую, с ее страхами, с ее болью, с ее негромким смехом, с ее привычкой покусывать губы, когда она волнуется. Я видел ее, и я полюбил ее. Не за что-то. Просто. Как дышат. Как сердце бьется. Без выбора.

Я не знаю, чем это закончится. Может быть, она никогда не захочет меня видеть. Может быть, если узнает, кто я, она захлопнет дверь и никогда не откроет. Может быть, мать права, и я для нее – только боль.

Но я не могу перестать надеяться. Не могу перестать ждать. Не могу перестать верить, что однажды она поймет: я не Игорь. Я не тот, кто сломал ее. Я тот, кто собирал ее по кусочкам все эти годы. Кто знает ее наизусть. Кто готов ждать столько, сколько понадобится.

Я сижу в своей мастерской – настоящей архитектурной мастерской, где пахнет бумагой и кофе, где на стенах развешаны чертежи домов, которые я построил для других людей. Но единственный дом, который я хочу построить, – это дом для нее. Тот, где она будет чувствовать себя в безопасности. Тот, где она сможет быть собой. Тот, где она будет смеяться по-настоящему, а не той усталой улыбкой, которую я видел в последние годы ее брака.

Я рисую этот дом каждый день. В голове, на бумаге, в черновиках проектов, которые никогда не будут реализованы. Я знаю каждую деталь: окна на юг, чтобы солнце освещало комнаты. Большая кухня, потому что она любит готовить, хотя никогда не признается в этом. Сад – обязательно сад, где она сможет выращивать цветы, те, которые любит, а не те, которые приносят деньги. И место для мастерской – светлое, просторное, с высокими потолками, чтобы она могла работать, не поднимая головы.

Я рисую этот дом и надеюсь. Это глупо, это по-детски, это совершенно не в моем характере. Я – архитектор, я строю на твердой земле, на расчетах, на цифрах. Я не строю замки на песке. Но для нее я готов построить что угодно. Даже если этот замок никогда не станет реальным.

Сегодня я снова приехал в ее город. Я сижу на скамейке у моря, смотрю на окна ее мастерской. Свет горит. Она там. Я знаю, что сегодня у нее был день рождения. Знаю, что она получила мои цветы. Знаю, что она, наверное, испугалась. Или разозлилась. Или, может быть, – я позволяю себе эту слабость – улыбнулась.

Я не знаю. Я ничего не знаю о ней сейчас. Я знаю только то, что было. А что есть – не знаю.

Но я здесь. Я жду. Я не имею права, но я жду.

Потому что когда она вошла в гостиную в тот воскресный вечер, в платье цвета мяты, с букетом полевых цветов, мир разделился на «до» и «после». И в «после» не было ничего, кроме нее.

Я – тихий. Я – тот, кто смотрит, но не вмешивается.

Но однажды я перестану смотреть. Однажды я подойду.

Я не знаю, когда это будет. Я не знаю, как. Я не знаю, что скажу.

Но я знаю, что это будет.

Потому что я искал ее год. Потому что я ждал три года до этого. Потому что я люблю ее с того дня, как она уронила соус на мой белый пиджак на том первом ужине – нет, с того дня, как она вошла в дверь и посмотрела на меня серыми глазами, в которых было что-то, что я искал всю жизнь.

Я – тот, кто не ушел.

И я не уйду никогда.