Текст книги "Мимозы для Розы (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

– Он не трус, – сказала я. – Он… – Я запнулась. Что он? Я не знала. Я не знала его. Я узнала его только сегодня. Вернее, я начала узнавать. И то, что я узнавала, пугало меня не меньше, чем радовало.

– Он хороший, Роза, – сказала Анна Петровна. – Он всегда был хорошим. Просто тихим. Слишком тихим. Но он любит тебя. По-настоящему. Не как Игорь – как вещь, как игрушку. А как… как свет. Как жизнь. Он говорил мне: «Мама, когда она вошла в дом, я понял, что такое счастье. Я просто стоял и смотрел на нее, и мне ничего не было нужно. Только чтобы она была».

Я закрыла лицо руками. Слезы текли между пальцами.

– Я не знаю, что делать, – прошептала я. – Я не готова. Я боюсь.

– Чего ты боишься?

– Всего. Его. Себя. Того, что если откроюсь, то снова сделают больно. Что я не выдержу еще раз.

– Роза, посмотри на меня, – голос Анны Петровны стал твердым, как в те времена, когда она защищала меня от Игоря. – Это не Игорь. Это мой младший сын. Он не умеет врать. Он не умеет изменять. Он не умеет делать больно. Он умеет только ждать и любить. Он ждал тебя три года. Он искал тебя год. Он будет ждать, сколько понадобится. Но не заставляй его ждать слишком долго. Он тоже человек. Он тоже может сломаться.

Я молчала. Что я могла сказать? Что я не просила его ждать? Что я не просила его любить? Что я не просила его искать меня? Это было бы правдой. Но это было бы жестоко. А я не хотела быть жестокой. Не с ним.

– Я подумаю, – сказала я. – Я… мне нужно время.

– Конечно, – сказала Анна Петровна. – Бери сколько нужно. Я просто хотела, чтобы ты знала. Чтобы ты не судила его слишком строго. Он не заслужил.

– Я не сужу.

– Знаю. Ты добрая. Ты всегда была доброй. Это Игорь не умел ценить. А Леша… Леша будет ценить каждую секунду.

Мы попрощались. Я обещала звонить, не пропадать, дать знать, если что-то понадобится. Анна Петровна плакала, я плакала, и в этих слезах было что-то очищающее, как будто я наконец отпускала что-то, что держала в себе слишком долго.

Я положила телефон и посмотрела на море. Оно стало светлее – тучи разошлись, и на воду упал бледный февральский свет. Чайки закричали, заспорили о чем-то, снялись с места и полетели к горизонту.

Я сидела и думала.

Алексей рассказал матери о своих чувствах. Год назад. Когда я ушла. Он не прятал их, не стыдился, не делал вид, что ничего не было. Он пришел к ней и сказал правду. Потому что он не умеет врать. Анна Петровна сказала: «Он не умеет врать». Я верила ей. Я всегда верила ей.

Но если он не умеет врать, значит, все, что он сказал сегодня – правда. Что он искал меня год. Что он смотрел на меня все эти годы. Что он боялся подойти, потому что не хотел делать больно. Что он пришел, потому что не мог больше молчать.

Правда.

Я достала из кармана визитку. Белая, плотная, с тиснеными буквами. Я смотрела на нее, и в голове крутились слова Анны Петровны: «Он будет ждать, сколько понадобится. Но не заставляй его ждать слишком долго».

Я не просила его ждать. Но он ждал. Три года. Я не просила его искать. Но он искал. Год. Я не просила его любить. Но он любил. Все это время. А я даже не знала.

Я чувствовала злость. Да, злость. Странную, неправильную злость на человека, который не сделал мне ничего плохого. За что я злилась? За то, что он не пришел раньше? За то, что он молчал, когда я нуждалась в помощи? За то, что я узнала о его чувствах только сейчас, когда уже перегорела, когда уже не могу ответить так, как он, наверное, ждет?

Или я злилась на себя? За то, что не видела? За то, что прошла мимо человека, который мог бы стать моим спасением, и выбрала того, кто стал моим разрушением?

Я не знала. Я была зла и растеряна. Я была благодарна и напугана. Я хотела, чтобы он ушел, и хотела, чтобы он остался. Я хотела, чтобы он пришел завтра, и хотела закрыть мастерскую и никогда больше не открывать.

Я смотрела на визитку и чувствовала, как внутри меня борются два голоса. Один говорил: «Выброси. Забудь. Ты не готова. Ты никогда не будешь готова. Ты не заслуживаешь этого. Он заслуживает кого-то целого, а не такого сломленного, как ты». Второй говорил: «Оставь. Он искал тебя год. Он ждал три года. Неужели ты не можешь дать ему один день? Просто поговорить. Просто узнать. Просто попробовать?».

Я не выбросила визитку. Я сунула ее обратно в карман и пошла домой.

Дома я сидела на кухне, пила чай и смотрела на телефон. Звонить Кате? Рассказать, что я звонила свекрови, что Алексей придет завтра, что я не знаю, что делать? Катя скажет: «Иди, поговори, что тебе стоит?». Катя не понимает. Катя не знает, каково это – открыться и получить удар. Катя не знает, каково это – бояться собственных чувств, потому что в прошлый раз они тебя убили.

Я не позвонила Кате. Я сидела одна, пила чай и думала.

Алексей. Тихий, незаметный Алексей, который всегда сидел в углу, который никогда не лез в разговоры, который улыбался, когда на него обращали внимание, и снова исчезал. Я думала, ему все равно. Я думала, он просто неинтересный, скучный, «не как Игорь». А он смотрел на меня. Все эти годы. Смотрел и ждал.

Я вспоминала. Балкон на дне рождения свекрови. Он стоял у перил, смотрел на звезды. Я вышла, он обернулся. В его взгляде было что-то, что заставило меня замереть. Я тогда подумала: «Наверное, ему просто грустно». Теперь я знала: ему не было грустно. Он смотрел на меня. Он всегда смотрел на меня.

Я вспоминала другие моменты. Как он подавал мне соль, когда я просила, еще до того, как я успевала договорить. Как он отодвигал стул, когда я вставала из-за стола. Как он молча убирал со стола, когда я уставала и не могла больше помогать матери Игоря. Я думала, он просто вежливый. Теперь я знала: он заботился. Он был рядом. Он был всегда рядом, а я не видела.

Я чувствовала стыд. Глубокий, острый стыд за то, что я прошла мимо человека, который меня любил, и выбрала того, кто меня использовал. За то, что я не заметила его чувств. За то, что я не дала ему шанса. За то, что я заставила его ждать три года, страдать, искать, надеяться.

Но этот стыд смешивался с недоумением. Почему он не сказал? Почему он не подошел? Почему он смотрел со стороны, когда я увядала, когда Игорь изменял мне, когда я плакала по ночам, думая, что никто не слышит? Он слышал. Он знал. Почему он не пришел?

Я понимала. Он не имел права. Он был младшим братом. Он был тихим. Он был тем, кто не вмешивается. Но сейчас, когда я знала, что он чувствовал, я не могла не злиться. Не на него – на ситуацию. На то, что мы оба были заперты в клетках, которые построили не мы. Он – в клетке «младший брат, не имеющий права». Я – в клетке «идеальная жена, не имеющая права быть несчастной».

Мы оба молчали. Он – потому что не мог. Я – потому что не умела. И в этом молчании прошли годы. И он потерял меня, а я потеряла себя.

Я допила чай, поставила кружку в раковину. Посмотрела на телефон. Визитка все еще лежала в кармане джинсов. Я достала ее, положила на стол. Белая, плотная, с тиснеными буквами.

Завтра он придет. Я сказала – приходите. Я могла бы передумать. Могла бы закрыть мастерскую, не отвечать на звонки, исчезнуть. Как в прошлый раз. Я хорошо умею исчезать.

Я не исчезну.

Я не знала, почему. Может быть, потому что устала убегать. Может быть, потому что его взгляд с фотографии не выходил у меня из головы. Может быть, потому что Анна Петровна сказала: «Он будет ждать, сколько понадобится. Но не заставляй его ждать слишком долго».

Я не хотела заставлять его ждать. Я не хотела причинять ему боль. Он не заслужил. Он не сделал мне ничего плохого. Он только любил. Молча, терпеливо, безнадежно.

Я посмотрела на визитку, потом на телефон. Могла бы позвонить сейчас. Сказать: «Я подумала. Приходите. Поговорим». Или: «Я подумала. Не приходите. Мне нужно больше времени».

Я не позвонила. Я взяла визитку, подошла к шкафу, открыла ящик, где хранила важные вещи – паспорт, свидетельство о регистрации мастерской, договор аренды. Положила визитку туда. Не выбросила, но и не оставила на виду.

Потом легла на кровать, закрыла глаза.

Передо мной стояло его лицо. Каким я его запомнила сегодня: серьезное, сосредоточенное, с серыми глазами, которые смотрели на меня так, будто я была самым важным человеком в мире. Он сказал: «Ты очень изменилась. Но в лучшую сторону». Он сказал это тихо, почти шепотом, и я поверила. Потому что он не умеет врать.

Я поверила. И это было страшнее всего.

Потому что если я верю ему, значит, я готова открыться. А если я откроюсь, то снова стану уязвимой. А если я стану уязвимой, то меня снова могут сделать больно.

Но, может быть, не сделают. Может быть, есть люди, которые не делают больно. Может быть, есть люди, которые только ждут и любят. Может быть, Алексей – один из них.

Я закрыла глаза и представила, как он придет завтра. Я открою дверь. Он будет стоять на пороге, смущенный, неуверенный, с букетом в руках или без. Я скажу: «Здравствуйте». Он скажет: «Здравствуйте». И мы начнем разговор, который должны были начать три года назад.

Я не знала, что скажу. Я не знала, что он скажет. Я не знала, что из этого выйдет.

Но я знала, что не сбегу. Не в этот раз.

Я заснула с этой мыслью. И мне снился Алексей. Он стоял на набережной, смотрел на море, а я смотрела на него. И впервые за долгое время мне не было страшно.

Глава 6

Я пришел за час до назначенного времени.

Это было глупо – я знал, что мастерская еще закрыта, что она, наверное, пьет утренний кофе или гуляет по набережной, что я буду стоять и ждать, как мальчишка на первом свидании. Но я не мог оставаться в гостинице. Номер казался тесным, воздух – спертым, время – бесконечным. Я вышел в семь утра, купил кофе в автомате на набережной, выпил его стоя, глядя на серое море, и пошел к мастерской.

Я не взял цветы. Думал об этом – может, стоит купить еще мимозы, или тюльпаны, или что-то весеннее. Но потом решил, что это будет слишком. Слишком навязчиво, слишком похоже на ухаживания, слишком… как у Игоря. Игорь всегда приходил с цветами. Игорь всегда покупал внимание. Я не хотел быть похожим на него. Я хотел быть собой. Тем, кто приходит без цветов, но с правдой.

Мастерская открылась в девять. Ровно. Я видел, как она подошла к двери, отперла замок, скрылась внутри. Свет зажегся не сразу – сначала она, наверное, включила чайник, сняла куртку, огляделась. Я представлял каждое ее движение, хотя не мог видеть. Я знал ее ритуалы. Я наблюдал за ними месяцами, стоя напротив, сидя на скамейке у моря, проходя мимо с деловым видом. Я знал, что сначала она заваривает чай с лимоном, потом проверяет цветы, поливает те, что нуждаются в поливе, переставляет вазы. Я знал, что она любит порядок, но не педантичный – творческий. Цветы у нее всегда стояли не по алфавиту и не по высоте, а так, как ей казалось красиво. Я знал, что она напевает, когда работает – тихо, почти беззвучно, двигая губами. Я не слышал, что именно, но догадывался: что-то французское, старое, немного грустное.

Я знал ее, не зная. Я был экспертом по ее привычкам, по ее расписанию, по ее миру. Но я не знал главного – что она думает. Что она чувствует. Готова ли она меня видеть. Испугалась ли она вчера. Пожалела ли, что сказала «приходите».

Я подождал еще десять минут. Потом перешел улицу, открыл дверь, и колокольчик над входом прозвенел так же громко, как вчера.

Она стояла за прилавком, перебирала сухоцветы. Подняла голову, посмотрела на меня. В ее глазах не было страха – только настороженность и что-то еще, что я не мог прочитать. Удивление? Нет, она ждала меня. Интерес? Возможно.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуйте, – ответила она. – Вы рано.

– Я боялся опоздать.

Она усмехнулась – коротко, уголками губ.

– Кофе будете? Я только заварила.

– С удовольствием.

Она вышла в подсобку и вернулась с двумя кружками. Поставила одну передо мной, вторую оставила себе. Я взял кружку, сделал глоток. Чай. С лимоном. Не кофе. Она сказала «кофе», но принесла чай. Может быть, оговорилась. А может быть, проверяла – заметил ли я. Заметил. Я заметил все.

– Вы пьете чай, – сказал я. – С лимоном. Без сахара.

Она подняла брови.

– Вы запомнили? За один раз?

– Я запомнил давно. – Я посмотрел на нее. – На семейных ужинах. Вы всегда пили чай после еды. С лимоном. Без сахара.

Она отвела взгляд. Ее пальцы сжали кружку сильнее, чем нужно.

– Вы наблюдательный, – сказала она тихо.

– Я просто… смотрел.

Повисла тишина. Я пил чай, она смотрела в кружку. Колокольчик над дверью молчал – клиентов не было. В мастерской было тихо, только часы тикали на стене, отмеряя время, которое мы проводили вместе. Впервые за все годы.

– Вы сказали, что хотели поговорить, – начала она. – О чем?

Я поставил кружку. Я готовился к этому разговору всю ночь, но сейчас, когда она смотрела на меня своими серыми глазами, все заготовленные слова исчезли. Осталось только то, что было на самом деле.

– Я не знаю, с чего начать, – сказал я. – Я хотел сказать вам многое. Годами. Но теперь, когда вы здесь, когда вы смотрите на меня… я боюсь сказать что-то не то.

– Вы боитесь? – Она удивилась.

– Очень.

– Чего?

– Что вы прогоните меня. Что я сделаю вам больно. Что вы посмотрите на меня и увидите его.

Она молчала долго. Я смотрел на ее руки, сжимающие кружку, на побелевшие костяшки. Я хотел накрыть ее руки своими, согреть, успокоить. Я не двинулся.

– Я не вижу его, – сказала она наконец. – Вы не похожи. Никогда не были похожи.

Я выдохнул. Не заметил, что задержал дыхание.

– Я хотел спросить, – она подняла глаза. – Вы правда здесь по работе? Или вы приехали только… только из-за меня?

Я мог бы соврать. Сказать, что у меня проект в этом городе, что я здесь по делам, а заодно решил зайти. Это было бы вежливо, безопасно, правильно. Она бы поверила – или сделала вид, что поверила, и напряжение между нами уменьшилось бы. Но я не хотел вежливости. Я хотел правды.

– Только из-за вас, – сказал я. – Я приезжал сюда много раз. Сидел на набережной, смотрел на вашу мастерскую, ждал, когда вы выйдете. Я не мог войти. Боялся.

Она смотрела на меня широко открытыми глазами. Я видел, как она переваривает мои слова, как они входят в нее, как что-то меняется в ее лице.

– Сколько раз? – спросила она.

– Не считал. Много.

– И вы не заходили?

– Нет. Я думал, вы не захотите меня видеть. Я думал, мое появление сделает вам больно. Я думал, я не имею права.

– А сейчас?

– А сейчас я понял, что если не приду, то буду жалеть об этом всю жизнь. Я и так пожалел о многом. О том, что не сказал раньше. О том, что не подошел. О том, что смотрел, как вы страдаете, и молчал.

Она отвела взгляд. Я видел, как дрожат ее ресницы.

– Вы не должны были молчать, – сказала она тихо. – Я была… я была слепа. Я не видела. Я не знала.

– Вы не виноваты. Вы были его женой. У вас не было причин смотреть на меня.

– А вы? – Она снова посмотрела на меня. – У вас были причины смотреть на меня?

– Только одна, – сказал я. – Я не мог иначе.

Мы смотрели друг на друга. Тишина между нами была не пустой – она была наполнена всем, что не было сказано за годы. Я чувствовал, как воздух между нами становится плотнее, тяжелее, как будто слова, которые мы не произносили, обретали вес.

– Я думала о вас, – сказала она вдруг. – После вчерашнего. Я думала всю ночь.

– И что вы решили?

– Я решила, что не хочу убегать. Я устала убегать. Но я не знаю, что делать дальше. Я не знаю, как… как быть с этим.

Она обвела рукой пространство между нами. Я понял. Она не знала, как быть с тем, что возникло. С этой близостью, которая появилась из ниоткуда, хотя копилась годами.

– Мы можем просто поговорить, – сказал я. – Ничего не решать. Не обещать. Не планировать. Просто… быть здесь. Вместе. Если вы хотите.

– Хочу, – сказала она. И улыбнулась. Робко, неуверенно, но искренне.

Я улыбнулся в ответ. Впервые за долгое время – легко, без напряжения.

– Тогда, – сказал я, – у меня есть идея.

Я заметил это еще вчера, когда входил в мастерскую. Пространство было организовано нелогично: прилавок стоял слишком близко к входу, стеллажи с цветами загораживали свет, подсобка была крошечной, хотя ее можно было расширить за счет коридора. Я архитектор, я не могу не замечать такие вещи. Это как профессиональная деформация – видеть, где что стоит неправильно, и представлять, как это можно исправить.

– У вас здесь можно сделать лучше, – сказал я, оглядываясь.

– В каком смысле?

– В архитектурном. Я смотрю на вашу мастерскую и вижу, как можно перепланировать пространство, чтобы стало удобнее. Если вы, конечно, заинтересованы.

Она посмотрела на меня с подозрением.

– Вы хотите сделать мне ремонт?

– Я хочу предложить свои услуги как архитектор. – Я достал из кармана блокнот и ручку – всегда носил их с собой. – Можно я набросаю?

Она кивнула, все еще с подозрением, но уже с любопытством.

Я начал рисовать. Быстро, уверенно – я делал это тысячи раз. Схема мастерской, стены, окна, двери. Потом – линии, обозначающие новый поток воздуха, новые зоны.

– Смотрите, – сказал я, поворачивая блокнот к ней. – Ваш прилавок сейчас стоит у входа. Это создает ощущение тесноты, когда входит клиент. Если перенести его вглубь, вот сюда, к этой стене, у вас освободится место для выставочной зоны. Стеллажи с цветами я бы развернул вдоль окон – так они будут получать больше света, и с улицы будет видно, что у вас внутри. Подсобку можно расширить за счет этого коридора – стена здесь не несущая, ее можно убрать. Тогда у вас появится место для хранения и рабочая зона, где вы сможете собирать букеты, не мешая клиентам.

Она смотрела на набросок, и я видел, как ее глаза расширяются.

– Вы это только что придумали?

– Я заметил это вчера, когда вошел. Профессиональное.

– Вы всегда носите с собой блокнот?

– Всегда. Вы не представляете, сколько гениальных идей приходит в голову в самый неподходящий момент. В душе, например. Или когда ешь суп.

Она усмехнулась. На этот раз громче, свободнее.

– И что, вы все их записываете?

– Все. Потом половину выкидываю, потому что они не такие гениальные, как казались. Но некоторые остаются.

– А этот останется?

– Этот – да. Если вы, конечно, захотите.

Она взяла блокнот, повертела в руках, рассматривая набросок.

– Это дорого? – спросила она. – Такая перепланировка?

– Не дороже, чем арендовать новое помещение. И я сделаю вам скидку. – Я помолчал. – Знакомым.

Она подняла глаза. В них было что-то, чего я раньше не видел. Теплота? Нет, еще не теплота. Но что-то близкое к ней.

– Мы знакомы? – спросила она тихо.

– Я бы хотел, чтобы мы стали знакомы, – сказал я. – По-настоящему.

Она смотрела на меня долго. Я выдержал ее взгляд. Впервые я не прятал того, что чувствую. Пусть видит. Пусть знает. Пусть решает сама.

– Хорошо, – сказала она. – Давайте знакомиться. По-настоящему.

Мы сели за прилавок. Я – на табурет, она – на свой стул. Между нами стояли кружки с чаем, которые давно остыли. Я рассказывал о себе.

– Я ушел из семейного бизнеса три года назад, – сказал я. – Отец хотел, чтобы я продолжил его дело. Строительная компания, вы знаете. Игорь отказался, остался я. Я продержался пять лет.

– Почему ушли?

Я помолчал. Этот вопрос был сложнее, чем казалось.

– Я не хотел быть похожим на брата, – сказал я наконец. – Не в бизнесе – в жизни. Я видел, как он… как он относится к людям. К вам. Я не хотел, чтобы во мне было что-то от него. А в семейном бизнесе это было неизбежно. Та же логика, те же принципы, та же философия – «клиент всегда прав», «цель оправдывает средства», «главное – результат». Я не мог так. Я не хотел так.

Она слушала внимательно, не перебивая.

– Вы думали, что станете похожи на него? – спросила она.

– Я боялся, что во мне уже есть что-то от него. Мы же братья. Одна кровь, одни гены, одно воспитание. Я смотрел на него и думал: если он такой, значит, и я могу стать таким. Я не хотел рисковать.

– Вы не похожи, – сказала она. – Я уже говорила. Вы не похожи.

– Я знаю. Но тогда я не был уверен. Я ушел, чтобы найти себя. Построить что-то свое. Не связанное с семьей, не связанное с ним.

– И нашли?

– Да. – Я посмотрел на нее. – Я нашел себя в архитектуре. В том, чтобы создавать пространства, где людям будет хорошо. Где они будут чувствовать себя в безопасности. Где они смогут быть собой.

Она смотрела на меня, и я видел, как что-то меняется в ее лице. Нежность? Понимание? Я не решался дать этому имя.

– Вы поэтому пришли? – спросила она. – Чтобы создать для меня пространство?

– Я пришел, чтобы увидеть вас, – сказал я. – А предложение о перепланировке… это был предлог. Извините. Я не хотел обманывать.

– Я знаю, – сказала она. – Я поняла. Но идея хорошая. Мне нравится.

– Правда?

– Правда. Я давно думала, что здесь что-то не так. Но не знала, как исправить. У меня нет архитектурного образования.

– А у меня есть. И я в вашем распоряжении.

Мы улыбнулись друг другу. В этот момент колокольчик над дверью звякнул, и в мастерскую вошла женщина с ребенком. Роза встала, подошла к ним. Я остался сидеть, наблюдая.

Она работала. Быстро, умело, с той уверенностью, которая появляется, когда делаешь то, что любишь. Женщина заказала букет для подруги, Роза собрала его за пять минут – нежные, пастельные тона, много зелени, минимум пафоса. Я смотрел на ее руки, на то, как она выбирает цветы, как подрезает стебли, как заворачивает в крафтовую бумагу. Она была в своей стихии. Она была прекрасна.

Когда клиентка ушла, Роза вернулась к прилавку.

– Извините, – сказала она. – Работа.

– Не извиняйтесь. Мне нравится смотреть, как вы работаете.

Она покраснела. Я заметил, как краска заливает ее щеки, и мое сердце сделало кульбит. Она краснеет. Она краснеет от моих слов.

– Вы часто так говорите? – спросила она.

– Что?

– Комплименты. Прямо. Без обиняков.

– Я говорю правду. Если это комплимент – значит, так и есть.

Она покачала головой, но улыбнулась.

– Я не привыкла, – сказала она. – Игорь… он не говорил комплиментов. Он говорил, что я и так знаю, как он ко мне относится.

– А вы знали?

– Нет, – сказала она тихо. – Не знала.

Мы помолчали. Я чувствовал, что мы подошли к границе, за которую ей было страшно заходить. Я не настаивал.

– Расскажите о своей работе, – сказала она. – О настоящей. Не о перепланировке. Что вы строите?

Я рассказал. О домах, которые проектировал для людей, – не для инвесторов, не для компаний, а для обычных семей, которые хотели свое место в мире. О том, как важно для меня, чтобы дом был не просто коробкой из бетона и стекла, а пространством, где человек чувствует себя защищенным. О том, как я ищу баланс между красотой и функциональностью, между светом и тенью, между открытостью и уединением.

– Я строю не дома, – сказал я. – Я строю места, где людям хочется жить. Где они могут быть собой. Где они не боятся.

Она слушала, не перебивая. Я говорил и чувствовал, как что-то во мне разворачивается, как лепестки цветка на рассвете. Я никогда не рассказывал о своей работе так. Никому. Даже себе. А ей – мог.

– Это похоже на то, что делаете вы, – сказал я. – Вы создаете красоту, которая длится недолго, но делает людей счастливыми в моменте. Я создаю красоту, которая должна длиться годами, но иногда забываю, что в ней главное – не стены, а люди, которые в них живут. Вы мне напомнили.

– Я? – Она удивилась.

– Вы. Когда я увидел вашу мастерскую, я понял, что пропустил в своей работе что-то важное. Эмоцию. Жизнь. Мои дома были правильными, но холодными. Как… как Игорь.

Она вздрогнула, когда я произнес его имя. Я пожалел, что сказал.

– Извините, – сказал я. – Не надо было.

– Ничего. – Она покачала головой. – Я не могу избегать его имени всю жизнь. Он был частью моей жизни. Большой частью. И теперь, когда вы здесь… я должна научиться говорить о нем спокойно.

– Вы не обязаны.

– Я знаю. Но хочу. – Она помолчала. – Вы сказали, что ушли из семейного бизнеса, потому что не хотели быть похожим на него. Вы боялись, что станете таким же. А я… я боялась, что во мне есть что-то, что привлекает таких, как он. Что я сама выбираю тех, кто делает мне больно. Что это во мне – какая-то поломка.

– Это не так, – сказал я.

– Откуда вы знаете?

– Потому что вы выбрали меня. – Я посмотрел на нее. – Сегодня. Вы могли не открыть дверь. Могли сказать, чтобы я не приходил. Но вы сказали «приходите». Это ваш выбор. И он – о другом. О том, кто не делает больно.

Она смотрела на меня, и я видел, как ее глаза наполняются слезами. Она не плакала – сдерживалась, но слезы были близко.

– Вы так уверены? – спросила она шепотом.

– В вас – да. В себе – нет. Но я хочу быть тем, кто не делает больно. Я хочу быть тем, кто строит, а не ломает.

Она отвернулась, вытерла глаза уголком фартука.

– Вы слишком хороший, – сказала она. – Для меня.

– Не говорите так, – сказал я. – Вы не знаете, какой я. Вы только начинаете узнавать.

– И что я узнаю?

– Что я тоже боюсь. Что я тоже ошибался. Что я тоже не знаю, как правильно. Что я искал вас год не потому, что я герой, а потому, что не мог дышать. Без вас. Без надежды, что вы где-то есть, что вы живы, что вы счастливы. Я не мог дышать, Роза.

Она замерла. Я не заметил, как перешел на «ты». Но она не поправила меня. Она смотрела на меня, и в ее глазах было что-то, чего я не видел никогда. Не страх, не настороженность, не боль. Что-то другое. Что-то, на что я не смел надеяться.

– Ты не мог дышать? – повторила она тихо.

– Не мог. Каждый день. Каждую ночь. Я просыпался и думал: где она? Что с ней? Жива ли? И только когда нашел тебя, когда увидел, что ты здесь, что ты работаешь, что ты улыбаешься Кате, что ты покупаешь хлеб в пекарне и кофе в автомате – только тогда я смог выдохнуть.

Она молчала. Слезы текли по ее щекам, и она не вытирала их.

– Это слишком, – сказала она. – Слишком много. Я не знаю, что с этим делать.

– Ничего не делай, – сказал я. – Просто… знай. Что я здесь. Что я не уйду. Что я буду ждать, сколько нужно. Что ты не одна. Ты никогда не была одна.

Она встала. Я подумал, что она уходит, что я сказал слишком много, что она испугалась. Но она подошла ко мне, остановилась в шаге, посмотрела в глаза.

– Можно я… – Она запнулась. – Можно я возьму тебя за руку? Просто… я хочу понять, реально ли это.

Я протянул руку. Она взяла ее. Ее пальцы были холодными, но не дрожали. Мои – горячими и, наверное, дрожали. Она сжала мою ладонь, провела большим пальцем по костяшкам, по шраму, который остался после того, как я разбил стекло в мастерской, когда чертил проект дома, который никогда не построю. Дом для нее.

– Реально, – сказала она.

– Что?

– Ты. Ты реальный. – Она подняла глаза. – Я боялась, что ты – плод моего воображения. Что я придумала тебя, потому что мне нужно было на что-то надеяться. Но ты реальный.

– Я реальный, – сказал я. – И я здесь.

Мы стояли так, держась за руки, и я чувствовал, как мир вокруг нас становится другим. Не новым – старым, но починенным. Как будто трещины, которые я видел все эти годы, начинали затягиваться. Не мной – нами.

– Ты правда придешь завтра? – спросила она.

– Правда.

– И послезавтра?

– И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Столько, сколько ты захочешь меня видеть.

– А если я захочу, чтобы ты был всегда?

Я посмотрел на нее. На ее лицо, все еще влажное от слез, на ее губы, которые она покусывала, когда волновалась, на ее глаза, в которых страх боролся с надеждой.

– Тогда я буду всегда, – сказал я.

Она улыбнулась. Не той робкой, неуверенной улыбкой, которую я видел вчера, а настоящей. Светлой, открытой, немного удивленной, как будто она сама не ожидала, что способна на такое.

– Ты опасный человек, Алексей, – сказала она.

– Почему?

– Потому что ты говоришь то, что я хочу услышать. А я боюсь того, что хочу услышать.

– Я говорю только правду.

– Знаю. Это самое страшное.

Она отпустила мою руку, но не отошла. Стояла рядом, и я чувствовал тепло ее плеча, запах ее волос – цветы и море.

– Ты останешься на обед? – спросила она. – Я могу сделать сэндвичи. Или сходить в пекарню за свежим хлебом.

– Я останусь, – сказал я. – Если ты не против.

– Я не против. – Она посмотрела на меня. – Я за. За то, чтобы узнать тебя. Настоящего.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время – легко, без напряжения, без страха, что будет дальше. Потому что сейчас, в эту минуту, она была рядом. Она держала меня за руку. Она сказала «останься».

Этого было достаточно. Более чем.

Мы провели вместе весь день. Она закрыла мастерскую пораньше, мы купили хлеба в пекарне, сыра в магазине на углу, сели на скамейку у моря и ели сэндвичи, глядя на серую воду и крикливых чаек.

Она рассказывала о своей работе – о цветах, которые любит (мимоза, полевые, все, что пахнет весной), и о тех, которые не переносит (розы, особенно красные). Я рассказывал о домах, которые построил, и о тех, которые только собираюсь построить. Она спросила, есть ли у меня мечта. Я сказал: «Построить дом для человека, который будет в нем счастлив». Она не спросила, для кого. Я не сказал.

Мы говорили о пустяках – о фильмах, о музыке, о том, как важно, чтобы в кофе была правильная пенка, и о том, почему чайки такие наглые. Мы смеялись. По-настоящему, без напряжения. Я смотрел на нее, и мне казалось, что я вижу ее впервые. Не ту Розу, которая была женой моего брата, не ту, которая сидела на балконе с бокалом вина, не ту, которая исчезла на год. А новую. Ту, которая смеется над моими шутками, которая макает хлеб в оливковое масло и кормит чаек, хотя я говорю, что это вредно. Ту, которая смотрит на меня и не боится.

К вечеру мы вернулись к мастерской. Я проводил ее до двери.

– Завтра? – спросил я.

– Завтра, – сказала она. – Я подумаю над твоим проектом. Перепланировки.

– Это не проект. Это предлог, чтобы тебя видеть.

– Я знаю. – Она улыбнулась. – Но идея все равно хорошая.

– Тогда завтра я принесу正式的 планы. Настоящие. С размерами и расчетами.

– Ты всегда такой серьезный?

– Когда дело касается работы – да. Когда дело касается тебя… я не знаю, какой я. Я учусь.

Она смотрела на меня. В свете фонаря ее лицо было мягким, почти нереальным.

– Я тоже учусь, – сказала она. – Учись быть собой. Я буду ждать.

– Ты будешь ждать?

– Я сказала «приходи завтра», – напомнила она. – Это значит, я жду.

Она вошла в мастерскую, обернулась у порога.

– Спокойной ночи, Алексей.

– Спокойной ночи, Роза.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул. Я остался стоять на улице, глядя на свет в окнах, на ее силуэт, который двигался внутри. Она не смотрела на меня – она, наверное, убирала, выключала свет, готовилась к уходу. Но я стоял и смотрел, не в силах уйти.

Я нашел ее. Я сказал ей правду. Она не прогнала меня. Она сказала «жди».

Я ждал три года. Я искал ее год. Я могу подождать еще один день.

Я пошел к набережной. Море было черным, звезды – яркими, ветер – холодным. Но внутри меня было тепло. Тепло, которого не было так долго.