Текст книги "Мимозы для Розы (СИ)"
Автор книги: Екатерина Мордвинцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
Глава 4
Дорога до ее города заняла четыре часа. Я мог бы доехать за три с половиной, но на полпути я съехал на обочину и просидел там десять минут, глядя на серое небо и пытаясь убедить себя развернуться.
Я не развернулся.
Я ехал в ее город уже много раз. Сначала – чтобы убедиться, что она здесь. Потом – чтобы смотреть на окна ее мастерской. Потом – чтобы сидеть на скамейке у моря и ждать, когда она выйдет. Я стал экспертом по ее городу. Я знал, в какой пекарне покупают самый свежий хлеб, в какой кофейне лучший кофе, в какое время на набережной меньше всего людей. Я знал, где она покупает цветы для своей мастерской – на оптовом рынке на окраине, куда приезжает каждое утро в восемь. Я знал, где она гуляет по выходным – вдоль берега, до старого маяка и обратно. Я знал, в каком супермаркете она покупает продукты – в том, что на углу Ленина и Советской, потому что он ближе всего к дому.
Я знал о ней все, кроме одного – готова ли она меня видеть.
После фотографии с мимозой я ждал три дня. Три дня я проверял телефон каждые пять минут, надеясь увидеть сообщение. Не «приезжай», не «давай встретимся», даже не «спасибо» – просто что-нибудь. Хоть что-нибудь.
Она написала «спасибо». Через несколько часов после того, как я оставил цветы у двери. Я прочитал это слово, и сердце забилось так сильно, что я испугался – вдруг это инфаркт. Но это было не сердце. Это была надежда.
«Спасибо» – это не «отойдите», не «оставьте меня в покое», не «я вызову полицию». Это «спасибо». Дверь была приоткрыта. Не распахнута настежь, нет. Но и не заперта на все замки.
Я ответил: «Пожалуйста». И больше ничего. Не хотел давить. Не хотел, чтобы она чувствовала себя загнанной в угол. Я ждал три года – подожду еще.
Но ждать было все труднее. Каждую ночь я видел ее во сне. Не в тех снах, которые бывают у мужчин о женщинах – нет. Я видел, как она сидит на подоконнике с чашкой чая, как перебирает цветы в мастерской, как улыбается чему-то, что видит только она. Я просыпался и лежал в темноте, чувствуя ее присутствие так остро, будто она была рядом. И каждый раз, когда я просыпался, я принимал одно и то же решение: сегодня я поеду. Сегодня я увижу ее. Сегодня я подойду.
И каждый раз я находил причину отложить. Работа. Погода. Слишком рано. Слишком поздно. Она устала. Она не готова. Я не готов.
Но сегодня я не мог больше ждать. Сегодня было ровно три месяца и два дня с того утра, когда я оставил у ее двери первую мимозу. Три месяца и два дня с тех пор, как я сказал в голосовом сообщении: «Ты не одна». Три месяца и два дня, а я все еще не сказал главного.
Я выехал в шесть утра. Дорога была пустой, небо над трассой постепенно светлело, и я смотрел, как уходит ночь, и думал о том, что, может быть, это знак. Ночь уходит – приходит что-то новое. Я не верил в знаки. Но сегодня я хотел верить.
К восьми я был в городе. Остановил машину у набережной, вышел, вдохнул воздух, пахнущий морем и водорослями. Здесь всегда пахло морем, даже зимой. Этот запах был частью ее – я знал, потому что чувствовал его на ее одежде, когда случайно оказывался рядом на семейных ужинах. Море и цветы. Вот чем пахла Роза.
Я пошел по набережной, медленно, чтобы успокоиться. Сердце колотилось, ладони потели, в горле пересохло. Я чувствовал себя мальчишкой, который собрался признаться в любви в первый раз. Хотя мне было тридцать два. Хотя я был архитектором, строил дома, управлял людьми, принимал решения, от которых зависели миллионы. Но перед ней я превращался в того самого тихого мальчика, который сидит в углу и не смеет поднять глаз.
Набережная была пуста. Только чайки, только ветер, только серое море, которое дышало медленно и тяжело. Я смотрел на воду и пытался представить, что скажу, когда войду.
«Здравствуйте, я Алексей, брат вашего бывшего мужа. Я искал вас год. Я люблю вас с того дня, как вы вошли в нашу гостиную в платье цвета мяты. Я знаю, что у вас нет причин мне верить, но я здесь».
Слишком много. Слишком громко. Она испугается. Она закроется. Она скажет «уходите» и никогда больше не откроет дверь.
Надо иначе. Нежно. Осторожно. Как будто мы просто знакомые, которые случайно встретились в другом городе.
«Здравствуйте, какая встреча. Вы здесь живете? Я по работе. Как дела?»
Но это ложь. Я не был здесь по работе. Я был здесь только ради нее. И она знала. Она знала, кто прислал мимозу. Она знала, кто оставил фотографию. Она знала, что я искал ее. И если я войду и сделаю вид, что это случайность, она не поверит. И правильно сделает.
Я не знал, что сказать. Я не знал, как войти. Я не знал, как смотреть на нее, когда все, что я хочу – это смотреть на нее вечно.
Я прошелся по набережной еще раз, потом еще. Купил кофе в автомате, выпил, выбросил стакан. Посмотрел на часы: половина десятого. Мастерская уже открыта – я знал, что она открывает в девять. Она там. Она за прилавком, перебирает цветы, ждет клиентов.
Я пошел к мастерской.
Шаг, второй, третий. Я считал шаги, как перед прыжком. Один – я еще могу повернуть. Два – еще не поздно. Три – дверь уже близко, и я не могу остановиться.
Я остановился напротив. Вывеска: «Роза и ветка». Буквы аккуратные, ручной работы, наверное, она сама делала или просила кого-то. Я смотрел на эту вывеску и чувствовал, как внутри меня все сжимается. Она построила это. Она создала новую жизнь. Своими руками. Без него. Без нас. Без меня.
Я не имел права входить. Я был из той жизни, от которой она сбежала. Я был частью семьи, которая причинила ей боль. Я был братом человека, который разбил ее сердце. Мое лицо – это его лицо. Моя фамилия – это его фамилия. Моя кровь – это его кровь.
Она посмотрит на меня и увидит его.
Я развернулся и пошел прочь.
Прошел до конца квартала, свернул за угол, прислонился к стене. Дышал тяжело, как после бега. Сердце колотилось где-то в горле.
Ты трус, сказал я себе. Ты всегда был трусом. Ты смотрел на нее три года и не сказал ни слова. Ты нашел ее год назад и не вошел. Ты стоишь здесь, в ста метрах от нее, и не можешь переступить порог. Ты не заслуживаешь ее.
Я знал, что это правда. Но правда не помогает, когда внутри все кричит: «Иди. Сейчас или никогда. Иди».
Я пошел обратно. Быстрее, чем в первый раз, чтобы не успеть передумать. Я открыл дверь мастерской и вошел.
Звон колокольчика над дверью прозвучал оглушительно.
Я вошел и остановился. Свет в мастерской был мягким, приглушенным, падал на цветы, на стеллажи с горшками, на прилавок из темного дерева. Пахло зеленью, влажной землей, срезкой – тем самым запахом, который я всегда чувствовал на ее одежде. И в этом запахе, в этом свете, в этой тишине она была повсюду. Я чувствовал ее присутствие, еще не видя.
А потом я увидел.
Она выходила из подсобки, держа в руках охапку сухоцветов – лаванду, гипсофилу, что-то еще, чего я не знал. Она подняла голову, посмотрела на меня, и охапка выпала из ее рук.
Сухоцветы рассыпались по полу с сухим шелестом, но ни она, ни я не обратили на это внимания. Мы смотрели друг на друга. Впервые за полтора года.
Она изменилась. Я заметил это сразу. Не внешне – внешне она была все той же Розой: русые волосы, собранные в пучок, серые глаза, тонкие губы. Но что-то в ней было другим. Она стала тверже. Жестче. В ней не было той мягкой уязвимости, которая заставляла меня сжимать кулаки под столом на семейных ужинах. Она стала крепче. Как дерево, которое пережило бурю и теперь стоит, расправив ветви.
Я хотел сказать: «Ты очень изменилась». Я хотел сказать: «Ты стала еще красивее». Я хотел сказать: «Я искал тебя год». Я хотел сказать: «Я люблю тебя с первого дня».
Я сказал:
– Здравствуйте.
Мой голос был хриплым, чужим. Я не узнавал его.
Она молчала. Смотрела на меня широко открытыми глазами, и я видел в них страх. Не просто удивление – страх. Настоящий, животный страх. Она смотрела на меня, а видела, наверное, его. Игоря. Моего брата. Человека, который сломал ее.
– Роза, – сказал я, и мой голос дрогнул. – Не бойтесь. Я не… я не Игорь.
Она моргнула. Один раз, два. Как будто просыпалась от кошмара.
– Я знаю, – сказала она наконец. Голос был тихим, ровным, но я слышал, как она сдерживает дрожь. – Я знаю, кто вы.
Я ждал. Она скажет «уходите». Она скажет «оставьте меня в покое». Она скажет «я вызову полицию». И я уйду. Я уйду и больше никогда не вернусь, если она попросит.
– Вы… – Она запнулась, посмотрела на пол, на рассыпанные сухоцветы, потом снова на меня. – Вы за цветами?
Я не понял сначала. А потом понял. Она не прогоняла меня. Она давала мне шанс. Шанс притвориться, что это обычный визит. Шанс не говорить о том, о чем мы оба не готовы говорить. Шанс остаться.
– Да, – сказал я. – За цветами.
Мой голос все еще дрожал, но уже не так сильно. Я сделал шаг вперед, наклонился и начал собирать рассыпанные сухоцветы. Она смотрела на меня, не двигаясь.
– Не надо, – сказала она. – Я сама.
– Я помогу.
Я собрал лаванду, гипсофилу, поднял упавшую ветку эвкалипта. Мои пальцы дрожали, и я боялся, что сломаю что-нибудь. Я протянул охапку ей. Она взяла, и наши пальцы почти коснулись.
Я почувствовал тепло ее руки – даже не коснувшись, просто на расстоянии. Это было как удар током. Я отдернул руку, она тоже. Сухоцветы снова посыпались на пол.
– Извините, – сказали мы одновременно.
Она усмехнулась. Первая улыбка за все это время. Робкая, неуверенная, но настоящая.
– Мы не очень ловко начали, – сказала она.
– Да, – сказал я. – Не очень.
Мы посмотрели друг на друга, и впервые за эти минуты напряжение чуть отпустило. Она наклонилась, подняла сухоцветы, я помог. В этот раз мы были осторожнее, наши пальцы не соприкоснулись. Я пожалел об этом.
– Что вы хотели? – спросила она, когда сухоцветы были собраны и убраны на прилавок. – Какие цветы?
Я не готовился к этому вопросу. Я готовился к тому, что она спросит: «Зачем вы здесь?», «Как вы меня нашли?», «Чего вы хотите?». Но не «какие цветы».
– Мне нужен букет, – сказал я. – Для очень важного человека.
Она посмотрела на меня внимательно, и я увидел, как что-то меняется в ее глазах. Настороженность, вопрос, что-то еще, чего я не мог прочитать.
– Для женщины? – спросила она.
– Да.
– Какой повод?
– День рождения был недавно. Я опоздал с поздравлением. Хочу исправиться.
Она кивнула, отвела взгляд, начала перебирать цветы на стеллаже. Я смотрел на ее руки – быстрые, уверенные, знающие каждый стебель, каждый лепесток.
– Что она любит? – спросила Роза. – Какие цветы?
Я посмотрел на нее. Я мог сказать правду: «Она любит мимозу. Она любит полевые цветы, ромашки, васильки, колокольчики. Она не любит розы, хотя думает, что любит, потому что ей всегда дарили только розы. Она любит, когда цветы пахнут весной, даже если за окном зима».
– Не знаю, – сказал я. – Я хотел бы… чтобы вы подобрали сами. По своему вкусу. Вы же флорист. Вам виднее.
Она подняла на меня глаза. В них было что-то новое – не страх, не настороженность, а что-то похожее на удивление. Или на узнавание.
– Вы хотите, чтобы я собрала букет для… очень важного человека, – медленно повторила она, как будто проверяла слова на вкус. – И не знаете, какие цветы она любит?
– Я знаю, – сказал я. – Но я хочу, чтобы вы выбрали.
Она смотрела на меня долго. Я выдержал ее взгляд. Впервые за все время я не отвел глаз. Впервые я смотрел на нее так, как смотрел на фотографии все эти годы – не таясь, не прячась, не боясь быть уличенным. Она видела меня. Я видел ее. Мы смотрели друг на друга впервые по-настоящему.
– Хорошо, – сказала она. – Я подберу.
Она отвернулась, и я выдохнул. Я не заметил, что задержал дыхание.
Она начала собирать букет. Я смотрел, как ее руки движутся среди цветов – выбирают, откладывают, примеряют. Она взяла веточку эвкалипта, потом гипсофилу, потом что-то белое, похожее на мелкие розы, но не розы. Я не знал названий. Я знал только, что это красиво.
– Вы сказали, она любит весну, – тихо сказала Роза, не оборачиваясь. – Я сделаю весенний букет. Даже если за окном зима.
– Спасибо, – сказал я.
Она работала быстро, но без спешки. Я видел, как ее пальцы перебирают стебли, подрезают, закрепляют. В этом движении было что-то гипнотическое. Я мог бы смотреть на нее вечно.
– Вы… – начала она и замолчала.
– Что?
– Вы изменились, – сказала она, все еще не глядя на меня. – За эти годы.
– Вы тоже.
Она усмехнулась.
– Я постарела.
– Нет. – Мой голос прозвучал резче, чем я хотел. – Вы стали… Вы очень изменились. Но в лучшую сторону.
Она остановилась. Повернулась ко мне. В ее глазах было что-то, чего я не мог понять. Боль? Недоверие? Надежда?
– В лучшую? – переспросила она.
– Да. – Я не отвел взгляда. – Вы выглядите… сильной. Собранной. Как будто вы нашли себя.
Она смотрела на меня, и я видел, как что-то меняется в ее лице. Напряжение спадало. Не полностью, но чуть-чуть. Как будто она начала верить, что я не враг.
– Я нашла себя в цветах, – сказала она тихо. – В них есть что-то… честное. Они не обманывают. Они просто растут, цветут, увядают. И не просят ничего взамен.
Она отвернулась и продолжила собирать букет. Я стоял и смотрел. Я мог бы стоять так вечно.
Букет она собрала быстро. Белые цветы, эвкалипт, гипсофила, и – я заметил это – маленькая веточка мимозы. Спрятанная в глубине, почти незаметная, но она была там. Я видел.
Она завернула букет в крафтовую бумагу, перевязала бечевкой, поставила на прилавок.
– Готово, – сказала она.
Я посмотрел на букет. На мимозу, спрятанную внутри.
– Спасибо, – сказал я. – Она будет рада.
– Надеюсь.
Я достал кошелек.
– Сколько?
Она назвала сумму. Я отсчитал, положил на прилавок. Мы оба смотрели на деньги, как будто они были чем-то важнее, чем на самом деле.
– Я могу спросить? – сказала она вдруг.
– Спрашивайте.
– Вы… вы правда здесь по работе? Или… – Она не договорила.
Я посмотрел на нее. На ее лицо, на котором страх и надежда боролись друг с другом.
– Я здесь, чтобы увидеть вас, – сказал я. Правду. Наконец-то.
Она замерла. Я видел, как побелели ее костяшки на руках, которыми она сжимала край прилавка.
– Я не хочу вас пугать, – сказал я быстро. – Я не требую ничего. Я просто… я просто хотел убедиться, что с вами все в порядке. Что вы живы. Что вы… что вы счастливы.
– Счастлива? – Она усмехнулась, но в усмешке не было горечи. Только усталость. – Я не знаю, что это значит. Но я жива. Это главное?
– Это главное, – сказал я.
Мы смотрели друг на друга. Тишина в мастерской была плотной, почти осязаемой. Я слышал свое дыхание, ее дыхание, тиканье часов на стене.
– Я должен идти, – сказал я. Не хотел уходить. Но знал, что если не уйду сейчас, то скажу что-то, к чему она не готова. Или сделаю что-то, чего не имею права делать.
– Да, – сказала она. – Конечно.
Я взял букет. Он пах весной. Ее руками.
Я уже повернулся к двери, когда она сказала:
– Алексей.
Я остановился. Она произнесла мое имя. Впервые. Не «вы», не «младший брат Игоря», не «Алексей Алексеевич». Просто – Алексей.
Я обернулся. Она смотрела на меня, и в ее глазах было что-то новое. Не страх, не настороженность, не усталость. Что-то другое, чему я не решался дать имя.
– Спасибо, – сказала она. – За цветы. Которые вы прислали. На восьмое марта. И на день рождения.
Я кивнул. Не мог говорить. Горло сжалось.
– Я не ответила, – продолжала она. – Я не знала, что ответить. Я испугалась.
– Я знаю.
– Я до сих пор боюсь, – сказала она тихо. – Не вас. Боюсь… открыться. Снова.
– Я понимаю.
– Вы правда понимаете?
– Я тоже боюсь, – сказал я. – Каждый день. Каждый раз, когда приезжаю сюда. Каждый раз, когда стою у вашей двери и не могу войти.
Она смотрела на меня, и я видел, как ее глаза становятся влажными. Она не плакала – я видел, что она сдерживается. Но слезы были близко.
– Почему вы не вошли раньше? – спросила она. – Вы же нашли меня давно. Почему ждали?
– Потому что я не имел права, – сказал я. – Потому что вы убежали от моей семьи. Потому что я – напоминание о том, от чего вы бежали. Потому что я боялся, что мое появление сделает вам больно.
– А сейчас? – Она смотрела на меня в упор. – Сейчас вы перестали бояться?
– Нет. – Я покачал головой. – Я боюсь так же. Но я понял, что если не приду, то буду жалеть об этом всю жизнь. А я уже достаточно жалел.
Она молчала. Я ждал. Секунды тянулись, как часы.
– Вы оставили фотографию, – сказала она наконец. – С того дня рождения.
– Да.
– Я смотрела на нее. Долго. Я не знала, что вы… что вы смотрите на меня так.
– Я всегда смотрел так, – сказал я. – Просто вы не видели.
Она опустила глаза. Я видел, как ее руки дрожат. Мне хотелось подойти, взять их в свои, согреть. Я не двинулся.
– Я не знаю, что с этим делать, – сказала она. – Со всем этим. С вами.
– Ничего не делайте, – сказал я. – Просто… знайте. Что я здесь. Что я буду рядом. Столько, сколько вам нужно. Или сколько вы позволите.
Я достал из кармана визитку. Моя архитектурная мастерская. Название, номер телефона, адрес в городе, где я жил.
– Я буду здесь несколько дней, – сказал я, положив визитку на прилавок. – Если вы захотите поговорить. Или просто… если вам что-то понадобится. Можете позвонить. В любое время.
Она посмотрела на визитку, потом на меня.
– Вы не будете звонить сами? – спросила она.
– Нет, – сказал я. – Я не хочу, чтобы вы чувствовали давление. Решение за вами.
Она кивнула. Медленно, как будто принимала что-то важное.
– Я должна подумать, – сказала она.
– Конечно.
Я взял букет, повернулся к двери. Колокольчик звякнул, когда я открыл ее. Я уже почти вышел, когда услышал:
– Алексей.
Я обернулся. Она стояла за прилавком, сжимая край руками. Ее лицо было бледным, но в глазах не было страха.
– Приходите завтра, – сказала она. – В это же время. Я… я приготовлю кофе. Мы можем поговорить. Если вы хотите.
Я хотел. Я хотел больше, чем чего-либо в жизни.
– Хорошо, – сказал я. – Я приду.
Она кивнула. Я вышел.
На улице я сделал глубокий вдох. Воздух пах морем и свободой. Я сжимал в руках букет, который она собрала для меня. Для «очень важного человека». Для себя.
Я посмотрел на витрину мастерской. Она стояла у окна, смотрела на меня. Я поднял букет в знак прощания. Она улыбнулась. Робко, неуверенно, но улыбнулась.
Я пошел прочь. Не оборачиваясь. Не хотел, чтобы она видела, как дрожат мои руки.
Я прошел до набережной, сел на скамейку, поставил букет рядом. Море было серым, ветер дул с воды, но я не чувствовал холода. Я смотрел на волны и чувствовал, как внутри меня растет что-то огромное, светлое, невозможное.
Она сказала: «Приходите завтра». Она сказала: «Мы можем поговорить». Она назвала меня по имени.
Это был не ответ. Это не было «да». Но это не было и «нет». Это было приглашение. Шанс.
Я взял букет, поднес к лицу. Пахло весной. Пахло ею.
Я сидел на скамейке, смотрел на море и думал о том, что завтра я увижу ее снова. Завтра я скажу ей все. Или не все. Столько, сколько она захочет услышать.
Я не знал, чем это закончится. Но я знал, что не уйду. Не в этот раз.
Я ждал три года. Я искал ее год. Я могу подождать еще один день.
Я смотрел на море и улыбался. Впервые за очень долгое время – без горечи, без страха, без сожаления. Просто улыбался, потому что завтра я увижу ее. Потому что она сказала «приходи». Потому что дверь, которую я так боялся открыть, была приоткрыта. И я войду.
Глава 5
Он ушел, а я все стояла за прилавком, сжимая край деревянной столешницы, и не могла пошевелиться. Пальцы онемели, в груди было пусто и тесно одновременно – странное сочетание, которое я никак не могла распутать.
Визитка Алексея лежала на прилавке. Белая, плотная, с тиснеными буквами: «Архитектурное бюро Алексея Ковалева». Ниже – номер телефона, адрес в том городе, откуда я сбежала. Тот самый город, который я старалась не вспоминать. Тот самый, где осталась моя прошлая жизнь.
Я смотрела на визитку и чувствовала, как внутри меня борются два желания. Одно – схватить ее, смять, выбросить в мусорное ведро и никогда больше не вспоминать, что этот день был. Второе – спрятать в карман, доставать перед сном, перечитывать буквы, водить пальцем по тиснению, представлять, как он держал ее в руках, прежде чем положить передо мной.
Я не сделала ни того, ни другого. Я просто стояла и смотрела.
Что он сказал? «Я здесь, чтобы увидеть вас». Без обиняков, без прикрытий, без дурацких отговорок про работу и командировки. Просто – я здесь, чтобы увидеть вас. Кто так говорит? Кто приходит к бывшей невестке, которую не видел полтора года, и говорит: «Я здесь, чтобы увидеть вас»?
Человек, который искал меня год. Человек, который хранил мою фотографию два года. Человек, который смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел.
Я перевела взгляд на букет, который он купил. Он стоял на прилавке рядом с визиткой – белые цветы, эвкалипт, гипсофила, и веточка мимозы, спрятанная в глубине. Я заметила ее, когда собирала. Я не знала, специально ли он попросил добавить мимозу или это была случайность. Но я добавила. Почему? Зачем я добавила мимозу в букет, который он просил для «очень важного человека»?
Я знала зачем. Потому что я хотела, чтобы она там была. Потому что я хотела, чтобы он увидел, что я поняла. Что я знаю, кому предназначен этот букет. Что я… что я?
Я не знала, что я. Я была растеряна, напугана, сбита с толку. Я была зла. Да, зла. На него. На себя. На эту ситуацию, в которую меня втянули без спроса.
Почему он не сказал раньше? Почему он смотрел на меня все эти годы, хранил мои фотографии, искал меня, а подошел только сейчас? Почему он не подошел тогда, когда я была еще живой? Когда я еще могла чувствовать? Когда я еще не превратилась в эту замороженную, пустую, безопасную оболочку?
Я знала ответ. Потому что я была женой его брата. Потому что он не имел права. Потому что он – тихий, незаметный, правильный – не мог переступить черту.
Но сейчас он переступил. Он вошел в мою мастерскую, посмотрел на меня, сказал, что я изменилась в лучшую сторону, и оставил визитку. И сказал, что придет завтра.
Завтра.
Я посмотрела на часы. Было одиннадцать утра. У меня был целый день, чтобы решить, что делать. Сбежать. Закрыть мастерскую, уехать, сменить город снова. Или остаться. Или позвонить ему прямо сейчас и сказать, чтобы не приходил. Или…
Я взяла визитку. Повертела в руках. Бумага была плотной, дорогой. Он всегда был таким – аккуратным, основательным, без лишнего пафоса. Даже визитка у него была правильной: без ярких красок, без вычурных шрифтов, только название, имя, телефон. Я представила, как он заказывал их, как выбирал дизайн, как проверял каждую букву. Алексей всегда был внимательным к деталям. Я помнила это – на семейных ужинах он всегда замечал, если у кого-то пустой стакан, если кому-то нужна соль, если мать устала и хочет присесть. Он был тем, кто действовал тихо, без слов, но всегда вовремя.
Почему же он не подошел вовремя ко мне?
Я сжала визитку в кулаке. Выбросить? Оставить?
Я не выбросила. Я сунула ее в карман джинсов и занялась цветами. Руки работали автоматически – полив, обрезка, перестановка. Но мысли крутились вокруг одного и того же: он придет завтра. Что я скажу? Что я сделаю? Как я буду смотреть на него, зная, что он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел?
К трем часам я поняла, что не могу больше находиться в мастерской. Воздух стал тяжелым, цветы – слишком яркими, тишина – давящей. Я закрыла мастерскую, вышла на улицу и пошла к морю.
На набережной было пусто. Ветер стих, и море лежало спокойное, серое, бесконечное. Я села на скамейку, ту самую, где мы сидели с Катей, и уставилась на горизонт.
В кармане лежала визитка. Я чувствовала ее край, упирающийся в бедро. Я могла бы выбросить ее прямо сейчас. Вон та урна в десяти шагах. Подойти, бросить, уйти. И завтра, когда он придет, сказать: «Я потеряла». Или: «Я передумала». Или просто не открыть дверь.
Я не встала.
Я сидела и смотрела на море, и думала о том, что если бы я была честна с собой, то признала бы: я хочу, чтобы он пришел. Я хочу поговорить с ним. Я хочу узнать, что он скажет. Я хочу понять, что он чувствует. И еще – я хочу понять, что чувствую я.
Потому что то, что я чувствовала, не укладывалось в простые схемы. Это не была любовь – я не верила в любовь с первого взгляда, в любовь после развода, в любовь к брату бывшего мужа. Это не была благодарность – хотя я была благодарна ему за то, что он не бросил меня, за то, что искал, за то, что пришел. Это не было любопытство – хотя мне было безумно любопытно, что он скажет, когда придет завтра.
Это было что-то другое. Что-то, что я не могла назвать. Что-то, что росло внутри меня, как цветок в замедленной съемке – медленно, но неумолимо.
Я не хотела, чтобы он рос. Я хотела, чтобы он засох, как все остальные цветы в моей жизни.
Но он рос.
Я достала телефон. Полистала контакты. Катя, тетя Зина, клиенты, еще клиенты. И в самом низу – имя, которое я не удалила, хотя должна была. «Игорь мама». Свекровь. Анна Петровна.
Я смотрела на это имя и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Анна Петровна. Женщина, которая была мне ближе родной матери. Которая приняла меня с первого дня, как родную. Которая защищала меня от Игоря, когда он был несправедлив. Которая плакала, когда я ушла. Которая искала меня, звонила, писала – а я не отвечала.
Я не отвечала ей целый год. Я не могла. Потому что она была частью той семьи. Потому что она была матерью человека, который разбил мое сердце. Потому что, глядя на нее, я видела его. Потому что я боялась, что если услышу ее голос, то сломаюсь. Что вернусь. Что снова стану той Розой, которая ждет, надеется, верит.
Но сейчас, когда в кармане лежала визитка Алексея, а в голове крутился его голос – «я здесь, чтобы увидеть вас», – мне вдруг захотелось услышать ее. Не Игоря, нет. Ее. Единственного человека из той жизни, по которому я скучала.
Я нажала вызов.
Гудки. Раз, два, три. Я уже хотела сбросить, когда услышала:
– Алло?
Ее голос. Тот самый – мягкий, чуть хрипловатый, с ласковыми нотками, которые всегда появлялись, когда она говорила со мной.
– Анна Петровна, – сказала я, и мой голос дрогнул. – Это… это Роза.
Тишина. Такая долгая, что я подумала – связь оборвалась. Но потом я услышала всхлип.
– Розочка, – сказала она. – Девочка моя.
И я заплакала. Сидела на скамейке у моря, сжимая телефон, и плакала, как ребенок. Не сдерживаясь, не вытирая слез. Потому что в ее голосе не было упрека, не было обиды, не было «почему ты не звонила». В нем было только тепло. То самое тепло, которого мне так не хватало весь этот год.
– Я так боялась, что с тобой что-то случилось, – говорила Анна Петровна сквозь слезы. – Ты не оставила адреса, сменила номер, я не знала, где ты, жива ли ты…
– Простите, – сказала я. – Простите меня. Я не могла. Я не могла ни с кем из… оттуда.
– Я знаю, знаю, – она всхлипывала, но голос был ровным. – Ты имела право. Ты имела право на новую жизнь. Без нас. Я понимаю.
– Я не хотела делать вам больно.
– А я не хотела, чтобы тебе было больно. Но Игорь… – Она замолчала, тяжело вздохнула. – Прости его, Роза. Не за себя прошу – за него он не заслужил. Просто… чтобы тебе легче было. Чтобы ты не носила в себе эту тяжесть.
– Я не ношу, – сказала я. – Я отпустила. Давно.
– Правда?
– Правда. Я не злюсь на него. Мне просто… все равно.
Она помолчала. Я слышала ее дыхание – неровное, с присвистом, как всегда, когда она волновалась.
– А на нас? – спросила она тихо. – На меня?
– На вас? – Я не поняла.
– Злишься? За то, что не уберегли? Что не сказали? Что молчали, когда надо было говорить?
Я молчала. Она говорила о чем-то, чего я не понимала.
– Анна Петровна, о чем вы?
Она вздохнула. Долгий, тяжелый вздох, как перед прыжком.
– Роза, ты знаешь, что Леша был у тебя? Сегодня?
Мое сердце пропустило удар. Откуда она знает? Он сказал ей? Они говорили обо мне? Прямо сейчас? Пока я сижу здесь и плачу в телефон?
– Откуда… – начала я.
– Он звонил мне час назад, – сказала Анна Петровна. – Сказал, что был у тебя. Что ты не выгнала его. Что вы договорились встретиться завтра. Он… он был счастлив, Роза. Я не слышала его таким счастливым никогда.
Я сжала телефон так сильно, что побелели пальцы.
– Он рассказал вам? – спросила я. – Про… про свои чувства?
– Да, – тихо сказала она. – Рассказал. Год назад. Когда ты ушла. Он пришел ко мне, сел на кухне, как в детстве, когда ему было плохо, и сказал: «Мама, я люблю ее. Я всегда любил. С первого дня». И заплакал. Мой Леша, который никогда не плачет. Заплакал.
Я закрыла глаза. Передо мной стояла картина: Алексей на кухне у матери, взрослый мужчина, архитектор, который строит дома, сидит и плачет. Из-за меня.
– Я тогда не поверила, – продолжала Анна Петровна. – Или не хотела верить. Сказала ему, что это пройдет, что он ошибается, что это просто… не знаю. Ревность, что ли. К брату, у которого есть такая жена. Но он сказал: «Нет, мама, не пройдет. Я ждал три года. Я думал, если буду молчать, она будет счастлива. Но она не была счастлива. Ни с Игорем, ни без него. И я не могу молчать больше».
Я сидела, слушала и чувствовала, как внутри меня все переворачивается. Три года. Он ждал три года. Все те годы, когда я была замужем за Игорем, когда я ходила по дому, не замечая его, когда я думала, что моя жизнь – это Игорь, а все остальное – просто фон, он ждал. Он надеялся. Он страдал.
– Почему он не сказал? – спросила я. Голос был чужим, хриплым. – Почему не подошел? Я была… я была несчастна. Я не знала, как выйти. Я не знала, что есть выход. Он видел. Он видел все. Почему молчал?
– Потому что ты была женой его брата, – сказала Анна Петровна. – Потому что он считал, что не имеет права. Потому что он думал, что если скажет, то сделает тебе больно. Что ты отвернешься от него, от нас всех. Что ты решишь, что он такой же, как Игорь. Он боялся, Роза. Он всегда боялся.
– Чего?
– Что ты не примешь его. Что ты посмотришь на него и увидишь Игоря. Что ты оттолкнешь. Он предпочел молчать, но быть рядом, чем сказать и потерять тебя навсегда.
Я открыла глаза. Море было серым, спокойным. Чайки сидели на сваях. Ветер почти стих. Мир был таким же, как всегда. Но я чувствовала себя так, будто только что узнала, что все эти годы жила в доме с зеркальными стенами, не подозревая, что за ними кто-то есть.
– Роза, – голос Анны Петровны стал тише, мягче. – Я прошу тебя об одной вещи. Прости его. Не Игоря. Прости Лешу. Он так виноват, что не сказал раньше. Он мучается этим каждый день. Он говорит, что если бы сказал, может быть, ты ушла бы раньше, может быть, не так сильно бы пострадала. Он чувствует себя виноватым в том, что не спас тебя.
– Это не его вина, – сказала я. – Это не он изменил.
– Он знает. Но он винит себя за то, что молчал. За то, что не пришел. За то, что смотрел, как ты увядаешь, и ничего не делал. Он считает себя трусом.
