Текст книги "Завещание Якова Брюса (СИ)"
Автор книги: Екатерина Каблукова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
Глава 10
Настя вынырнула из вязкой тьмы и обнаружила себя лежащей в непонятной комнате. Голова все еще болела, а во рту пересохло.
Неясное монотонное бормотание раздавалось над головой. Чуть скосив глаза, девушка увидела старуху, обряженную в черное, будто монашка, которая водила морщинистым пальцем по раскрытой книге в тяжелом кожаном переплете. Прислушавшись, Настя различила слова знакомых молитв. Значит, и вправду монашка, судя по отстраненному взгляду, блаженная. Такие обычно жили при монастырях.
Убедившись, что кроме блаженной никого нет, девушка приподнялась на локте.
Судя по белеными известью стенам и многочисленным иконам, висевшим в углу на стене, Настя действительно находилась в монастыре.
– Очнулась, девонька? – старушка прервала свое занятие и посмотрела на девушку своими бесцветными слезящимися глазами. – Слава Богу!
– Где я? – спросила Настя садясь.
Краем глаза девушка заметила, что одета в черное простое платье послушницы. После фрейлинских нарядов ткань показалась грубой, ворот неприятно царапал кожу.
– У нас, в скиту, – блаженная закатила глаза.
– Как в скиту? Почему? – девушка нахмурилась.
– Откуда ж я знаю? Привезли тебя в беспамятстве, сказали, темный князь в тебя вселился. Я все за тебя молилась, за душу твою.
– Как привезли? – девушка даже подпрыгнула.
– Знамо дело – в карете! Богатая такая, с гербами… – старушка перекрестилась, словно гербы были порождением темных сил. – Да ты не волнуйся, закончилась твоя земная юдоль. Здесь у тебя покой будет… постриг примешь…
– Да какой постриг? Мне же к государыне надо!
Настя вскочила с постели и подошла к выходу из кельи. При каждом резком движении голова кружилась, но девушка постаралась не обращать на это внимание. Схватившись за тяжелое металлическое кольцо, Настя изо всех сил потянула тяжелую дверь на себя, но та не поддавалась. Отчаявшись, девушка бестолково задергала за кольцо, не желая смирятся с тем, что заперта в келье с полоумной старухой.
– Зря стараешься, девонька, – снова вмешалась блаженная, как выяснилась с интересом наблюдавшая за Настиными попытками выйти. – На дверях засовы крепкие…
– Зачем меня заперли? – девушка повернулась к ней.
– Знамо дело, чтоб соблазнам не поддаться. Перед постригом князь Темный ох как любит девок смущать, соблазны предлагать.
– Перед каким постригом? – Настя невольно похолодела.
– Перед завтрашним. Я ж тебе о чем толкую: в инокини тебя завтра постригут, и будешь здесь, как у Бога за пазухой…
– Что? – Настя воскликнула это слишком громко, и сама поморщилась: голова вновь отозвалась тупой болью.
Внезапно вспомнились недавние разговоры с Бутурлиной, глупое желание уйти в монастырь, чтобы освободить жениха от данного слова. Теперь все это казалось глупым.
– Но я не хочу в монахини! И вообще: мне же к государыне надо! Там заговор!
– Заговор? Иди ты! – оживилась старуха, глаза её заблестели. – А ты никак его распутать можешь?
– Могу. Только выйти дайте и к государыне…
Смех, похожий на карканье, оборвал Настю.
– Ох, деточка, насмешила! – монахиня утерла слезы. – Кто ж тебя к государыне то пустит. Али не знаешь, какие звери её охраняют!
– Знаю, – Настя хотела добавить, что как раз один из таких зверей и есть ее жених, но в последний момент смолчала, вряд ли старуха ей поверит.
– Вот видишь, так что не пустит тебя никуда никто. Смирись! – морщинистые руки гладили страницы книги. – Теперь твоя жизнь здесь будет. Невестой Божьей станешь, а там, глядишь и до настоятельницы дослужишься…
– Но я не хочу! – попыталась возразить Настя, скорее из чистого упрямства, она все еще не понимала, кто и зачем привез её сюда.
– Эх, милая, кто ж тебя спрашивать будет, – махнула рукой старуха. – Тот, кто тебя привез, за тебя богатые дары посулил. А бежать отсюда некуда, скит наш в лесу стоит, звери вокруг дикие…
– А привез кто? – уцепилась девушка за эти слова. – Вы его видели?
– Да мужчина такой. Высокий. Седой весь… Одет богато, – старуха охотно делилась тем, что сама знала.
Видно, хотелось поговорить. Настя кивнула. Судя по всему, её привез Белов-старший. Девушке вдруг представилось, что Гриша сам просил отца избавить его от нежеланной невесты. В глазах на мгновение потемнело. Настя пошатнулась, оперлась спиной о стену, чтобы удержаться на ногах, но тут же выпрямилась и обругала себя. Не стал бы Григорий Белов прятаться за отцовскую спину, да и такие дела проворачивать бы не стал, а вот его отец…
Вспомнилась и встреча у фонтана, когда Белов-старший предлагал деньги, чтобы неугодная невеста сама отступилась от его сына. Болезненная слабость прошла, сменившись злостью.
– Ну, Петр Григорьевич, – прошипела Настя, сжимая кулаки, чтобы скрыть искрящие Силой пальцы.
Пытаясь обрести ясность мысли, девушка прошлась по комнате, затем выглянула из окна. На небольшом дворе, разбитом под огород, копошились монахини, напоминающие в своих черных одеяниях стайку грачей, а дальше, за высокой белой стеной виднелись темные сосны.
Это была тюрьма. Надежная, добротная тюрьма, в которой Настя вынуждена будет провести остаток своей жизни. Девушка прикусила губу, размышляя как лучше выбраться. Использовать Силу, чтобы просто выбить дверь было опасно. Наверняка, в монастыре хранятся обереги от ведьмовства. Мать Мария когда-то показывала подобные своей воспитаннице.
Но покоряться судьбе Настя тоже не собиралась. Монашество не привлекало её более, но старуха дала понять, что участь девушки решена, и её насильно заставят принять постриг. Коли это произойдет, путь в мир будет заказан. Никто, даже сама императрица не сможет отменить путь Божеский. Значит, придется бежать и немедленно.
Настя еще раз внимательно посмотрела на сосны, простирающиеся в темноту леса. Заблудиться в таком лесу очень просто, и даже если удастся вырваться, вряд ли Настя сама сможет найти дорогу в Питерсхофф. Хотя… привезли же её сюда в карете. Значит, дорога есть. Правда, ее и будут проверять в первую очередь.
Девушка бросила еще один взгляд на женские фигуры, облаченные в одинаковые одеяния. В голову пришла шальная мысль. Что если ускользнуть из комнаты и затаиться среди монахинь, работающих в огороде. За прополкой можно будет наклониться так, чтобы спрятать лицо, и вряд ли кому придет в голову, что беглянка там. Скорее, будут проверять ворота, да окрестные тропы.
А потом, в вечеру, когда шумиха немного уляжется, можно будет и за ворота выскользнуть. Дорогу, конечно, охранять будут, но ведь можно лесом вдоль нее пройти. Если что – в лесу и Силу использовать легче.
Еще раз обдумав свой план, Настя обернулась к старухе:
– Мы так и будет до утра сидеть?
– А тебе не сидится?
– Не сидится, – послушно кивнула Настя. – Что сидеть без толку? Я вышивать люблю… Дома покров богородице вышивала…
– Вышива-а-ать, – старуха задумалась. – Дело то благое, богоугодное.
Кряхтя, она встала, подошла к двери и определенным образом несколько раз стукнула массивным кольцом. Послышались неторопливые шаги, дверь скрипнула, и статная монахиня заглянула в комнату.
– Чего звала? – глубоко посаженные знакомы е ярко-голубые глаза с неприязнью смотрели на девушку.
Настя ахнула. Такие же глаза были и у её жениха. Всмотревшись, девушка заметила сходство монахини с Гришей, а еще больше с Софьей. Вспомнилось, что одна из дочерей Петра Григорьевича приняла постриг. Ольга, кажется, так её звали.
– Бушует? – тем временем вопрошала монахиня, подчеркнуто игнорируя саму Настю.
– Пяльцы просит. Вышивать, – пояснила старуха.
– Пяльцы? – вновь неприязненный взгляд. – вот еще! Ночь перед постригом в молитвах и раздумьях проводить надо!
– Так за вышиванием думается лучше, а покрова вышивать дело богоугодное, – пояснила девушка. – прошу, мать Ольга, не откажите в милости…
Голубые глаза сверкнули:
– Имя мое откуда знаешь?
– При дворе о вас сказывали, да и Софья Петровна упоминала… – Настя рискнула произнести имя старшей сестры Григория.
От волнения голос дрожал. При упоминании имени сестры, взгляд монахини чуть смягчился.
– А не обманываешь?
– Как можно? В божьем доме? – притворно ахнула девушка и умоляющие посмотрела на свою тюремщицу. – Пожалуйста, я ж дома одной из лучших золотошвеек была! Канителью шила, жемчугом речным… И время быстрее пройдет, мне все равно не уснуть… волнуюсь сильно…
Настя даже сложила ладони на груди и опустила голову, всем своим видом выражая покорность судьбе. Монахиня вздохнула.
– Чего теперь уж волноваться? – фыркнула она. – Раньше надо было думать, когда ты Гришку соблазняла, да замуж звала!
– Не звала я! – возразила Настя. – То государев приказ! Я потом, после свадьбы в монастырь хотела уйти, чтобы Григория под гнев государыни не подводить, а так… так даже лучше!
Она смело посмотрела на монахиню. Взгляд голубых глаз смягчился.
– Ладно, принесу, – пообещала та и вышла.
Вновь громыхнул засов. Настя подошла к окну, полностью обратившись в слух. Старуха вновь вернулась к часослову. Ее бормотание действовало девушке на нервы. Настя боялась, что пропустит звуки шагов и не успеет. Она то и дело посматривала на потолочную балку, гадая, насколько крепкой та окажется.
Наконец, по коридору вновь зазвучали шаги, дверь открылась и две послушницы внесли огромные пяльцы с натянутой на них тканью. Следом за ними шла монахиня, держа в руках корзинку с цветными нитками.
– У окна поставьте! – засуетилась Настя, бестолково кружа около послушниц, а на самом деле пробираясь к выходу, который преграждала лишь одна сестра Белова. – Наверное, левее, нет, правее…
Резко отпрянув, девушка сделала вид, что споткнулась, схватилась за корзинку с нитками и выдернула из рук монахини. Под ахи и охи мотки радугой рассыпались по полу. Ольга лишь сверкнула глазами, точь-в-точь, как брат, да плотно сжала губы, наблюдая за всей этой суетой.
– Ой, горе то! Вот я неуклюжая! – запричитала Настя, подбирая ближайшие два и делая вид, что наклоняется за третьим. Потом резко метнулась в сторону, толкнула монахиню так, что так буквально упала на руки послушницам, захлопнула дверь и задвинула засов.
– Ах ты! – донеслось из-за двери. – Обманщица проклятая! Все сюда!
Но девушка уже торопливо шептала заклинание тишины, которое читала совсем недавно в книгах Бутурлиной. По мере того, как Настя торопливо проговаривала слова, голоса монахинь, запертых в комнате, становились все глуше.
Закончив с заклинанием, Настя выдохнула и утерла пот, выступивший на лбу, обеспокоенно посмотрела за окно, пытаясь угадать, сколько еще есть времени до того, как в комнату придут и обнаружат, что пленница ускользнула.
В голове шумело, а сердце тревожно стучало в груди.
Настя тряхнула головой и решительно оттолкнулась от стены. Каждый миг был слишком дорог. В любой момент пропажу могли обнаружить, а уж тогда второго шанса никто не даст. Стараясь выглядеть спокойной, девушка направилась по коридору к темнеющим впереди дверям.
За ними оказалась трапезная. Огромное помещение, заставленное длинными столами и скамьями, сейчас было пустым. Одинокие шаги гулким эхом отдавались под сводами, заставляя девушку вздрагивать и испуганно озираться.
Настя прошла между столами, дрожащей рукой взялась за дверное кольцо. Скрип петель показался очень громким. Девушка даже зажмурилась. Дыхание перехватило, а в голове зашумело.
В своем воображении Настя уже видела, как двери в трапезную распахиваются, и монахини вбегают в трапезную. Но было тихою приоткрыв глаза, девушка обнаружила, что так и стоит у двери, судорожно вцепившись в дверное кольцо, которое буквально оплавилось под ярко сияющими пальцами.
Настя быстро разжала руку, на металле все-таки остались вмятины.
– Господи, вот чего я боюсь? – прошептала девушка. – Лишь бы не убить никого и не покалечить!
Несколько раз выдохнув, чтобы упокоиться, Настя все-таки вышла на монастырский двор. Монахини уже закончили прополку, и теперь возвращались в кельи. Понимая, что спрятаться среди них не удастся, девушка медленно направилась к воротам, все еще надеясь, что сможет покинуть обитель, не привлекая особого внимания. Путь ей преградила привратница.
– Ты куда? – дородная женщина строго посмотрела на юную послушницу и ее глаза буквально распахнулись от изумления.
Холодок пробежал по спине Насти. Привратница узнала её. Девушка ощутила, как чужая сила тянется к ней, пытаясь окутать словно коконом.
– Где блаженная? – голос прозвучал, как удар кнута.
– В комнате.
– Она жива?
– Да. Дай мне уйти, и я не причиню вреда, – потребовала Настя, пальцы вновь заискрили, Сила взметнулась, освобождая хозяйку от подчинения чужой воли.
Привратница фыркнула и покачала головой.
– Нет. Возвращайся в скит. Добровольно. Прими свою судьбу.
– Это не моя судьба! – пылко возразила девушка.
Взгляды скрестились. Воздух вокруг ведьм начал сгущаться.
– Здесь святая земля, – усмехнулась привратница. – учти это, ведьма!
Настя и сама чувствовала, что Сила то и дело ускользает, словно кто-то забирал её, тогда как сияние вокруг привратницы становилось все сильней. Это она, вдруг поняла Настя, это привратница, когда-то бывшая ведьмой, сейчас с помощью амулетов вытягивала Силу.
Девушка знала, что на святой земле долго не выстоит, к тому же две стоящие у ворот друг напротив друга фигуры, привлекли внимание остальных монахинь.
Пока они держались поодаль, с опаской и любопытством рассматривая двух ведьм, полускрытых искрящимся туманом, но Настя была уверена, что потом страх отступит. О том, что может быть потом, девушка предпочла не задумываться. Она еще раз взглянула на привратницу, за которой виднелась заветная дорога, вскинула руки. Сила взметнулась волной, но рассыпалась о амулеты. Монахиня усмехнулась и торжествующе протянула руки к девушке, намереваясь схватить,
– Анастасия! – темный вихрь вдруг ворвался в скит, едва не сбив привратницу с ног.
Та едва успела отскочить, чтобы не попасть под копыта гнедого коня.
– Саша! Левшин! – радостно закричала девушка, хватаясь за протянутую руку. Левшин нетерпеливо дернул, девушка охнула, буквально взлетая вверх.
– Стойте! Держите их! – раздалось из скита.
Сестра Белова, запертая Настей в комнате, смогла все-таки ослабить заклинание.
– Держись, – предупредил Левшин, пришпоривая коня.
Гнедой рванул вперед, лука седла больно врезалась в живот, и Настя прикусила губу, сдерживая стон.
– Остановите их! – неслось вслед беглецам.
Кавалерист пригнулся к шее коня, удерживая болтающуюся, точно османская пленница, поперек седла Настю. В два прыжка гнедой вылетел за ворота и помчался по дороге, звонко стуча копытами по истоптанной земле.
Дышать вдруг стало легче, точно тяжелый груз свалился с плеч, Настя ощутила, как к ней возвращается Сила. Лука седла болезненно врезалась в ребра, и девушка вскрикнула. Левшин бросил поводья, подхватывая её за талию и ловко приподнимая.
Ведьма замерла, в какой-то момент ей показалась, что она свалиться под копыта коня, но измайловец легко удержал ее, сажая перед собой в седло.
Молния сверкнула совсем рядом. Гнедой лишь прянул ушами, еще больше вытягивая шею и устремляясь вперед. Повернув голову, девушка заметила, что привратница вскинула руки, намереваясь еще раз ударить магией.
Медлить было нельзя. Молнии сверкали одна за другой, Настя отражала их, но делать это на скаку было очень тяжело. Из ворот монастыря вылетело несколько всадников. Наемные работники, что помогали монахиням с тяжелой мужской работой. Один из них вытянул руку, прицеливаясь.
Настя обмерла. Против пуль, особенно серебряных она была бессильна. Внезапно вспомнился Питерсхофф и незадачливые слуги Долгорукого. Девушка усмехнулась, Сила сорвалась с пальцев, упала на землю, огненной стеной преграждая дорогу.
За пламенем послышались крики, ржание лошадей. Огонь полыхал все ярче и ярче. Судя по всему, его пытались потушить, но все попытки лишь раззадоривали ведьмовское пламя. Вскоре белые стены просто исчезли за огненной завесой.
В любое другое время Настя бы беспокоилась по поводу пожара в монастыре, но сейчас злость победила, и девушка ничуть не раскаивалась в содеянном. Единственное, что ее беспокоило —, монахини наверняка пожалуются государыне. Оставалось лишь гадать, что решит Елисавета Петровна.
Подчиняясь всаднику, гнедой тем временем сбавил темп и свернул с колеи на едва заметную тропинку. Левшин подождал, пока дорога к скиту окончательно скроется за деревьями и перевел коня на шаг, опустил повод, давая животному вытянуть шею и отдышаться.
– Так быстрее будет, там дорога петлю закладывает, – пояснил он девушке, будто она спрашивала о чем.
Настя лишь кивнула. Теперь, когда опасность осталась позади, девушку запоздало охватила нервная дрожь. Настя обхватила себя руками, пытаясь успокоиться. Кошмарные воспоминания о том, как привратница просто выкачивала силу у ведьмы, не давали покоя, и ведьма уже несколько раз украдкой проверяла, искрят ли пальцы.
Настя мало что знала о освященной земле: у себя дома из уважении к наставнице, девочка никогда не проявляла Силу внутри монастырских стен. Да и в обычной жизни всегда предпочитала скрывать свои способности.
Гнедой замедлился, а потом и вовсе остановился. Левшин соскочил с коня и помог Насте спешиться.
– Здесь отдохнем, – распорядился измайловец, снимая седло и бережно кладя его на землю.
Девушка с наслаждением прошлась по небольшой поляне, окончательно приходя в себя и разминая затекшее тело, потом обернулась к своему спасителю.
– Как вы оказались у монастырских стен? – спросила она, нарушая явно затянувшееся молчание.
Левшин улыбнулся.
– Я посты расставлял. Вижу: отец Гришки вас на руках несет, и в карету. Я за каретой и поехал. Не тот человек Петр Григорьевич, чтобы просто так девушек на руках носить. Думал, он вас спрятать хочет, а он сюда и монахиням отдал.
Саша присел на огромный, покрытый мхом валун и вопросительно посмотрел на Настю, явно ожидая, что девушка расскажет, что произошло с ней в монастыре и почем у им пришлось так нестись сломя голову.
– Они меня в монахини постричь хотели на заутрене, – глухо отозвалась та. – И Силу мою забрать.
– В монахини? – ахнул Левшин. – Но как такое возможно? Ты же фрейлина государыни!
От волнения измайловец перешел на «ты», впрочем, Настя этого и не заметила.
– Петр Григорьевич прошение подал, чтобы меня как невесту его сына из списка исключили, и за собой позвал, – пояснила она. – Я от него убежать хотела, но упала…
– А он в скит, где у него дочь монахиней… и на постриг! Хитер старик! Ведь если бы даже Белов тебя нашел…
– Гриша не смог бы ничего сделать, – кивнула девушка, стараясь говорить ровно. – Никто бы не смог, даже сама императрица.
Она осеклась. От сознания того, что Левшина могло бы и не оказаться рядом становилось страшно. Девушка хотела вновь пожалеть, что судьба столкнула её с преображенцем у ворот дворца, но не смогла. Наоборот, она была признательна тем силам, которые свели её с Григорием. Именно теперь Настя поняла, что не собирается отступать, и что ей просто необходимо вернуться в Питерсхофф к своему Волку.
К тому же еще был Долгорукий… и его желание возвести на престол вымышленного сына сестры. Настя ахнула и вскочила.
– Саша, нам идти надо! – воскликнула девушка. – Времени нет рассиживаться!
– Да ладно, – отмахнулся измайловец. – Подождет Гришка, не помрет!
– Да не в Грише дело, а в заговоре против государыни! – Настя торопливо пересказала все, что услышала тогда у оранжереи.
Левшин только присвистнул в ответ.
– Ничего себе! Вот значит кто за всем стоит!
– Это Дмитрий похитил записи Якова Брюса. И нам надо срочно рассказать все Шувалову!
Левшин кивнул и взглянул на белесое небо.
– Ночь уж скоро, но сейчас светло. Пойдем напрямик, через лес, так быстрее. Коня в поводу поведу, устал он.
– Не заплутаем?
– Не думаю, – измайловец вновь положил седло на коня, но затягивать подпруги не стал, лишь застегнул на последнюю дырку, чтоб седло не свалилось. – Пойдем, дорога то не близкая.
Глава 11
До Ропши Григорий добрался достаточно быстро: волчья рысь была предназначена для подобных маневров. Правда, дыхание все-таки сбилось. Раны не до конца затянулись, и после длительного бега голова слегка кружилась, но гвардеец не стал обращать на это внимание. Преображаться в человека Белов не стал. Рыжеватой тенью подкрался к дому, невольно сглотнул слюну от ароматных запахов ужина, витающих под окнами, и прислушался к голосам, раздающимся из гостиной.
Мать своим привычным тихим тоном выговаривала Софье о воспитании детей. Сестра отвечала нехотя, как всегда бывало, когда не хотела ни особо разговаривать, ни грубить. Сам Гриша уже давно бы переменил тему, но мать не замолкала, настойчиво твердя о вреде чтения для девиц. Лукешка то и дело поддакивала матери. Для зверя ее голос казался особенно пронзительным, визгливым.
Сестра сорвалась на особенно дребезжащую ноту, и волк недовольно рыкнул, тряхнул головой.
– Потише вы! – словно в ответ раздался мрачный голос Петра Григорьевича. По всей видимости, отец тоже сидел в гостиной. – Вот раскудахтались, дуры!
Женщины замолчали. Григорий представил себе, как мать сразу же опустила взгляд, Лукешка обиженно надулась, а Софья выдохнула, понимая, что наступила передышка.
– Надо бы Гришку навестить, – младшая из сестер решила сменить тему. – Узнать, как он там.
Волк осклабился и дернул губой – только Лукерьи не хватало в доме Бутурлиных. Хотя, именно ей будет полезно столкнуться с графом Шуваловым. При мысли о том, как сестра испугается, Белов довольно хмыкнул.
– Нечего его навещать, – отрезал отец. – Пусть дурь из башки выветриться сперва!
– А если нет? – вдруг спросила Софья.
– Что нет?
– Если это не дурь?
– А что ж еще? – фыркнул Белов-старший. – Ты эту девку видела? Ни рожи, ни кожи… подержаться и то не за что.
Григорий не сразу понял, что глухое рычание раздавалось из его глотки. Понимая, что выдал себя и что сейчас прибегут слуги, гвардеец неспешно преобразился и поднялся на крыльцо.
– Григорий Петрович! Это вы тут под окнами? – обрадованно воскликнул лакей.
– А вы думали кто? – усмехнулся Белов.
– Так говорят, зверь лютый в Питерсхоффе объявился, мужиков жрет, девок портит…
– Ну ты не девка, тебе-то что бояться? – осклабился Григорий, направляясь в гостиную. – Докладывать не надо, и так все меня слышали. Как, впрочем, и я всех…
Он вошел в комнату, холодно кивнул родителям, скривился при виде Лукешки, и направился к Софье.
– Софьюшка, уж прости, что позабыл весточку послать, дел много было, – звонко чмокнув сестру в щеку, Григорий быстро обернулся к отцу. – Поговорить надо.
– Говори.
– Здесь? – гвардеец выразительно посмотрел на окончательно притихших женщин.
Мать боялась поднять глаза на сына, Лукешка обиженно дулась, Софья лишь улыбалась, правда во взгляде старшей сестры то и дело проскальзывало беспокойство.
– А что ж не здесь? – хмыкнул Белов-старший. – Или стыдишься при всех прощения просить?
Сын усмехнулся, понимая, что отец намерено старается вывести из себя. Возможно, он и позволил бы себе такое, но не сейчас, когда судьба его ведьмы была под угрозой.
– Где Настя? – только и спросил Григорий.
– Настя?
От неприкрытой насмешки в голосе отца хотелось зарычать, скаля зубы. Гриша сдержался, понимая, что именно от его спокойствия зависит сейчас судьба девушки.
– Невеста моя. Анастасия Платоновна Збышева.
– Хороша невеста, коли найти её не можешь! – хмыкнул Петр Григорьевич. – Ты, Гриша, на сеновалах поищи! Глядишь, найдешь там и невесту свою, и женихов её…
Преображенец все-таки глухо зарычал, не сводя с отца пристального взгляда. Волк внутри бесновался, желая вцепиться в горло обидчика. Синие глаза зло сверкнули, черты лица начали расплываться.
– Батюшка! – возмущенный голос Софьи заставил Григория остановить преображение. – Да что вы говорите!
– То, что вижу! – отрезал тот. – И ты, Сонька, в это не лезь! Не твое это дело!
– Не мое, – согласилась та, делая знак брату помолчать. – Да только и не ваше.
– Вот как? Решила по стопам брата пойти? – Петр Григорьевич обернулся к сыну. – Вот, полюбуйся, все твоих рук дело!
– Где. Моя. Невеста? – Григорий смотрел на отца своим звериным взглядом, не мигая. – Я могу по запаху выследить карету, но я даю вам последний шанс. Где она?
Что-то дрогнуло в лице Петра Григорьевича, показалось, или в глазах промелькнул испуг. Впрочем, Белов-старший тут же вновь сурово сдвинул брови.
– Забудь эту девку, – посоветовал он сыну. – Не достать тебе её теперь. Никому не достать.
– Никому… вы… вы убили её? – не помня себя от ярости, Белов кинулся на отца, уже в воздухе преображаясь в волка.
В голове шумело, глаза застилала кровавая пелена. Крики женщин сливались с рычанием зверя. Кажется, Петр Григорьевич кричал что-то, в комнату вбегали слуги, но Григорий уже не слышал этого, зверь рвался вперед, одержимый лишь одним желанием убивать. Рычание, вскрик, хруст костей. Зверь с рыком сжимает челюсти еще сильнее…
– Гриша, это твой отец! – возглас Софьи прорвался в затуманенный разум.
Белов вдруг ощутил во рту вкус крови и медленно разжал челюсти, выпуская руку отца, прокушенную насквозь. Петр Григорьевич стоял и в ужасе смотрел на огромного, злобно скалящегося волка, чья шерсть отливала рыжиной.
– Гришка, не балуй… – прошептал он бескровными губами и закатил глаза. Лакей едва успел подхватить падающее тело.
Чувствуя угрызения совести, Григорий взглянул на побледневшую Софью, та вскочила и бросилась к отцу.
– Будь проклята эта ведьма! – вдруг произнесла Евдокия Андреевна, ни к кому не обращаясь. – Будь проклята!
Мать говорила, точно выплевывала слова, с омерзением смотря на волка, когда-то бывшего её сыном. Тот не торопился преображаться или же каяться в содеянном.
Лакеи уложили Петра Григорьевича на диван, и один из них поспешил за теплой водой и бинтами. Софья взяла ножницы для рукоделия и начала разрезать рукав камзола, чтобы осмотреть раны на руке. Кровь все еще сочилась, пропитывая ткань рубашки, и Григорий почувствовал угрызения совести от содеянного.
– Ей теперь грехи всю жизнь замаливать! – хмыкнула Лукерья, которой надоело лежать без внимания. Она выпрямилась и расправила кружева на платье. – Так блуднице и надо!
Рык вырвался сам, младшая сестра взвизгнула, вжимаясь в спинку кресла.
– Гриша! Хватит! – строго прикрикнула на брата Софья. – И так вон дел натворил!
Тот фыркнул, но послушался, вновь преображаясь в человека. Бросив быстрый взгляд на отца и убедившись, что раны не опасны, а сознание Петр Григорьевич потерял скорее от нервного потрясения, Белов подошел к Лукерье.
– Выкладывай все, – потребовал гвардеец.
– Вот еще! – усмехнулась та, явно наслаждаясь тем, что оказалась в центре внимания.
– Лучше по-хорошему скажи! – потребовал Белов, нависая над сестрой.
– А по-плохому что будет? – вспыхнула Лукерья.
– То, милая сестрица, что иначе и тебя и отца будет допрашивать граф Шувалов и не здесь, а в крепости Апостольной! – огрызнулся Григорий, демонстрируя перстень, отданный ему начальником Тайной канцелярии. Перекрещенные перо и шпага на печатке говорили сами за себя.
– Шувалов? – при имени начальника тайной канцелярии Лукерья испугано заозиралась. – А он при чем?
– При том, что похищение фрейлины императрицы – преступление государственное! – рыкнул Белов. – И ответ за него держать придется по всей строгости закона!
Лукерья побледнела и вцепилась в подлокотник.
– Как государственное?
– Ты сестру не пугай! – Евдокия Андреевна хмуро посмотрела на сына. – Исключена девка твоя из списков. Петр Григорьевич лично прошение подавал.
Григорий вновь скрипнул зубами и хмуро взглянул на Софью. Но в этот момент принесли ткань для перевязки, и сестра вновь повернулась к отцу.
Белов скрипнул зубами и направился к выходу, понимая, что зря потерял время. Ни мать, ни Лукерья добровольно не расскажут, а вмешивать Шувалова в это в общем-то семейное дело не хотелось.
На душе скребли кошки. Предательство отца, а потом и младшей сестры и равнодушие Софьи ощутимо задели преображенца. Хотелось перекинуться волком, долго бежать по лесу, а потом, на поляне завыть на луну, чей белесый силуэт уже появился на голубом небе.
Но сначала надо было найти Настю. Прижаться к ней, вдохнуть аромат мяты, исходивший от ее волос и забыться в объятиях ведьмы.
– Ты не девку эту ищи, а грехи замаливай! – крикнула мать вслед. – На отца руку поднял! А ведь он тебя от позора спас!
Белов обернулся, сверкнул глазами, заставляя женщин вжаться в кресла. Он уже хотел ответить, что думает про желание мать заставить молиться и его и Настю, но вдруг хмыкнул.
– А ведь вы правы, матушка, – произнес преображенец почти весело. – помолиться стоит… у сестрицы моей, Ольги, в скиту! Он ведь недалече, аккурат за день как раз обернуться можно!
Испуг в глазах матери был красноречивее любых слов.
– Ты не поедешь туда! – Евдокия Андреевна кинулась к двери, широко раскинув руки, точно птица. – Не пущу!
Гриша рассеялся, скорее над собственной глупостью:
– Вы действительно думаете, что сможете меня остановить?
Миг – и огромный рыжеватый волк прыгнул в окно. Рама с треском распахнулась, разбитые стекла посыпались на землю, кажется, Лукерья завизжала, а мать что-то кричала вслед, но Грише уже было все равно: волк устремился за свой ведьмой.
Проскочив по парку и основательно напугав слуг, Белов легко перемахнул через ограду и широкой, стелющейся рысью направился к чаще, темневшей неподалеку.
Лес встретил зверя сумрачной прохладой. Солнце уже начинало клониться к горизонту, скрываясь за верхушками деревьев. Волк остановился и полной грудью вздохнул такие желанные запахи леса. Коротко тявкнул, чувствуя, как напряжение последних часов отступает, а вместо него появляется мрачная решимость.
Белов чуть придержал зверя, успокаивая, а потом выпустил, как обычно спускают гончих со сворки. Волк прыгнул и помчался, стелясь над землей. Григорий не вмешивался. Преображенец прекрасно понимал, что после такого бега и ему, и волку будет худо, но все равно бежал, стремясь успеть.
Расчет отца был ясен: прими Настя постриг, пусть даже и насильственный, даже Елисавета Петровна не смогла бы пойти против церкви. Но на постриг, как и на венчание нужно время… И потому волк бежал, несся, пружиня лапами по рыжеватому мху, серой тенью огибая стволы деревьев.
Григорий прекрасно помнил дорогу к скиту, куда сестра предпочла спрятаться от мира после того, как её жениха казнили по приказу императрицы Анны. К всеобщему удивлению, Петр Григорьевич решение дочери поддержал и с тех пор постоянно щедро одаривал монастырь.
Лучшего места, чтобы спрятать неугодную невесту сына и найти было нельзя. К тому же в скиту было несколько ведьм, это Белов знал наверняка – приезжая на редкие встречи с сестрой, происходившие по обыкновению за монастырскими воротами, преображенец чуял Силу. Правда там она была какой-то другой, враждебной, отталкивающей любого, кто приближался к монастырским стенам.
