Текст книги "Опыты психоанализа: бешенство подонка"
Автор книги: Ефим Гальперин
Жанры:
Триллеры
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Санкт-Петербург. Смольный. Штаб. Вечер
Довольный Иоффе, напевая арию из оперетки, пересекает набитый табачным дымом, криком и суетой штаб, проходит к своей комнате. По дороге он прихватывает Антонова-Овсеенко 48.
– Володичка! Дорогой наш Антонов да ещё и Овсеенко. Ты наша армия, ты наш флот! Ты, вообще, вся наша надежда. Есть дело. Заходи.
Через несколько минут из комнаты Иоффе в восторге вылетает Антонов-Овсеенко. Кричит в дверь:
– Товарищ Иоффе, чтоб вы не сомневались! Крейсер – это же… Назначим комиссара и полный вперёд. Свистать всех наверх! А ещё и с Петропавловки бабахнем! – Радостный убегает.
Иоффе в дверях потирает руки. Оглядывается. Зовёт:
– Мальцы! Чудновский, Подвойский! Я обещал… Заходи.
Санкт-Петербург. Смольный. Штаб. Комната Иоффе. Вечер
Чудновский и Подвойский входят в комнату. Иоффе достаёт из сейфа конверты с купюрами. Вручает каждому:
– Это за октябрь. Теперь урок. Как-никак, я в двух университетах учился. Берлинский, Цюрихский. Плюс ещё один…
– Который? – спрашивает Подвойский.
– Тобольская губерния, вечная ссылка… Короче. Первое. Всё надо делать обстоятельно. Карту видите. Флажки. Это значит, не покладая языков, работают группы агитаторов. А тут папочки. Справа список крупных предприятий. Депутаты Совета ответственные, чтобы вовремя реагировать на настроения. Картотека… Расположение воинских частей, типографии. Тут вот гаражи, где брать транспорт. Маршруты патрулирования. Группы быстрого реагирования. И главная папка. Почта, телеграф, мосты и вокзалы. Э-э-э! Сюда не лезть! Это у нас секретная часть.
– А если не получится? – спрашивает Чудновский.
– Что не получится? Поверьте, мальцы, слишком много причин, чтобы получилось.
– «Революцию делает меньшинство. Но на стороне революционеров история» – тужится, вспоминая цитату, Подвойский.
– Да! Это Плеханов. Старик умел закрутить. Короче. Запоминайте, будущие вожди и министры. Принцип у меня такой. Возникает вопрос. Ты его решаешь. Возникает следующий. Ты его решаешь. Главное что? Ну-у, Коля-Николай! Главное, не забывать ставить «галочку». Выполнил и «галочка». Вот и весь секрет успешного функционирования индивидуума.
– А если вопрос не решается? Вон, казаки? – спрашивает Чудновский.
– Заметьте, стараемся обходить стороной. Мы их, а они нас. Нейтралитет. Почему?
– Ну… Всё охватить невозможно. Я не Бог. Так что только Петроград и окрестности. Вот, например, Кронштадт. Прекрасный резерв массы, готовой побузить! При этом в одном месте собраны.
– Да ну их! Сущие черти! – машет рукой Подвойский – Приказов не слушают.
И на кокаине. Это у них «балтийский чай» называется.
– В ссылке меня таёжный охотник дед Егор учил костёр разжигать. Дрова сыроваты. Нужен мох. Легковоспламеняющаяся субстанция. Вот это они. Крестьяне, привыкшие к простору и запёртые в плавающие консервные банки. И спичку подносить не надо. А как с ними себя вести? Есть, Николай, поговорка «моряки те же дети, только хуй потолще, а ума поменьше». И потом на них у нас есть Антонов-Овсеенко – Иоффе показывает в окно.
Санкт-Петербург. Смольный. Двор. Вечер
Направляясь на верфь к «Авроре», выезжает кавалькада – броневики и грузовики с вооружёнными матросами, а в середине открытый автомобиль с Антоновым-Овсеенко.
В авто несколько журналистов. Среди них Джон Рид и его боевая подруга Луиза Брайант.
Санкт-Петербург. Смольный. Штаб. Комната Иоффе
– Вот. Человек с партийной кличкой «Штык»… – комментирует Иоффе.
– Он, чего хочешь, для вас отчебучит. С ветерком да громом. Как-никак подпоручик. Наполеон Буонапарт черниговского разлива. Кстати, земляк Ваш, Коля. А вы же, Гриша, тоже с Украины?
– Екатеринослав.
– Слушайте, так тут украинское землячество!
– А вы нет? – спрашивает Чудновский.
– Ну, я – то вообще из Крыма. Сосед. Вполне можем отложиться и создать фракцию в партии. Весело будет.
Распахивается дверь. Тяжело дыша, вваливается Троцкий и падает на стул. Весь дрожит.
– О! Ещё и Лев Давыдович! Вы же тоже с Украины?! – весело спрашивает Подвойский.
Троцкий глотает ртом воздух, жестом зовёт Иоффе и валится на пол, дёргаясь.
– Доктора! – вопит Чудновский.
– Спокойно! Я доктор! У Льва Давыдовича с детства эпилепсия – объясняет Иоффе, распахивая окно – А тут не жалеет себя. Митинги, митинги … Он профессионально всовывает в рот Троцкого ложку. Вытягивает и прижимает язык. Кричит Подвойскому и Чудновскому:
– Пошли вон, босяки!
Троцкий бьётся, скребя пальцами грязный пол.
ДИКТОР:
Троцкий Лев. В дальнейшем один из руководителей Коммунистической партии советского государства. Министр иностранных дел, военный министр. В 1929 году выслан за пределы СССР. В 1940 году будет убит ледорубом в Мексике по приказу Сталина. Семья и все родственники будут уничтожены.
Санкт-Петербург. Министерство иностранных дел. Кабинет министра
Терещенко сидит за столом и смотрит в пустоту. Выглядит он, вообще, по-прежнему элегантно. Одет с иголочки, пострижен, гладко выбрит. Та же седая прядь спадает на лоб.
Но это другой человек. Что-то неуловимо изменилось. Даже плечи как-то сникли. И задора нет в фигуре.
В дверях секретарь.
– Вот уже два дня как к вам просится на приём член Петроградского Совета депутатов гражданин Джуга…
– На пять минут. Мне уезжать.
Входит Сталин. Немного смущается, но с интересом рассматривает роскошный кабинет.
– Чем я могу быть вам полезен, гражданин Джуга…
– Джугашвили. Иосиф Джугашвили.
– Если вы с идеей о признании автономии Грузии в составе России, то позавчера у меня была делегация из Тбилиси и мы…
– Нет, я по другому поводу. У вас имеется определённый материал, и вы всё силитесь его опубликовать. Я могу помочь.
– Про что это вы, гражданин Джуга…?
– Джугашвили!
– Мне кажется, вы что-то напутали. Какой такой материал? Вы утверждаете что я… Министр… Не могу опубликовать?!
Сталин смотрит на Терещенко, улыбается нагло в усы. Разводит руками:
– Утверждаю. А вы, гражданин Терещенко, украинец?
– Да. А что?
– Дело в том, что я пишу сейчас большую работу по национальному вопросу. Столкнулся с понятием «национальный архетип». И вот хочу понять, что такое архетип украинца. У нас, в Петросовете, есть много людей с Украины. Но в основном еврейского архетипа. Вообще, ведь украинцы это большой народ?
– Как я понимаю, с архетипом грузина вы знакомитесь в зеркале. Кто Вас прислал? Троцкий? Или Ленин?
– Зачем прислал! Я сам.
– Любите оперетту?
– Ненавижу!
– Послушайте, господин… Швили. Позвольте Вам выйти вон!
ДИКТОР:
Через пятнадцать лет Сталин постарается уменьшить этот большой украинский народ.
Санкт-Петербург. Кабинет редактора газеты «Копейка»
Перед редактором сидит Рутенберг.
– Понимаете… – мнётся редактор.
В дверь врывается взъерошенный репортёр:
– Даже Аверченко не смел трогать мои тексты! – кричит он возмущённо.
– Значит, я просто перестаю вас публиковать, Бугаев! – огрызается редактор.
Репортёр, побледнев, исчезает. А редактор снова поворачивается к Рутенбергу:
– Кстати, то же я хотел сообщить и Вам, Пётр Моисеевич. Никакой возможности публикации. Будем считать, что Вы ничего не приносили, я ничего не читал.
– Но вы же обещали?! – говорит Рутенберг.
– Я посоветовался с людьми.
– Я знаю этих людей?
– Да. То есть, нет. Вы не знаете! Это моя жена.
– Но я помню, вы были такой боевой журналист, когда освещали в девятьсот пятом мой процесс…
– Ну, знаете, с тех пор много воды утекло.
– Да. Вы женились…
– И это в том числе.
– Жаль.
Рутенберг идёт к дверям. Редактор окликает его:
– И ещё, Пётр Моисеевич, тут вот один человек хотел бы с вами встретиться. Вот телефончик.
Санкт-Петербург. Мариининский дворец. Буфет. День
За столиком Терещенко и украинская делегация – Винниченко, Зарубин и Стешенко 49. Выпивают.
– Огромное вам спасибо Михаил Иванович за Вашу поддержку Рады! И за курс на федерацию! – говорит Винниченко – Украина этого Вам никогда не забудет.
– Ну, что вы, что вы. Я делаю всё возможное, но знаете, – извинительно шутит Терещенко, – ещё один кризис правительства я себе позволить не могу. Ситуация в стране напряжённая. Но я уверен. Вот только проведём Учредительное собрание. Именно его решение и придаст статус закона Универсалу Центральной Рады…
– Вообще, Михайло Иванович, вы же наш! – радостно провозглашает Стешенко. – Бросайте этот клятий Петербург и на родную Украину. Вы так нам нужны. Ваша мудрость… Станете Головою Ради!
– Спасибо. Обязательно. Со всей душой. Но сначала утрясём дела здесь. До свидания! – Терещенко встаёт. Уходит. Стешенко смотрит ему вслед:
– Добрий парубок. Але мабуть, масштабу мало йому, бiсову сину. Мать його так! Чули? Вiн на нашой мовi не того…
Винниченко с Зарубиным переглядываются.
Санкт-Петербург. Ресторан. День
Входит Рутенберг. Отсчитывает столики от входа. Четвёртый в углу.
– Позволите?
Садится. Внимательно смотрит на сидящего напротив и пьющего кофе Адольфа Иоффе. Заказывает себе пиво. Ждёт, пока принесут. Отхлебывает глоток.
– Откуда еврей? – улыбается Иоффе.
– Я думаю, что информацию обо мне вы уже собрали.
– Так же, как и вы обо мне. Просто в соответствии с традицией после «откуда еврей?» должно идти «Что делает еврей?» Ответ будет «Эпэс!» И мы легко переходим на другой, более интимный уровень общения. Не правда ли?
– Да, мне говорили, что вы человек весёлый. И без шутки никуда.
– Признаюсь, есть за мной такое.
– Я тоже люблю повеселиться, особенно пожрать.
– О-па! Откуда текст? Можно взять на вооружение?
– Из тюрьмы. «Кресты».
– Ах, ну да. Вы же сидели за убийство Гапона. Уголовное дело.
– Будем считать, что уголовное. Не столь чистое, как у вас, «политических». Но мне кажется, что Вы пригласили меня не для изучения тюремного фольклора. Так что давайте в этом же непринуждённом тоне перейдём к основной части доклада.
– Понимаете, есть вопрос, который нас волнует… Тревожит.
– Давайте уточним. Волнует или тревожит?
– Тревожит.
– Это отрадно.
– Ну, бросьте!
– Бросаю.
– Мой учитель по психоанализу профессор Альфред Адлер…
– Позвольте уточнить. Вы у него учились или лечились?
– И то и другое.
– Н-да. Простите… Аф бэнэмунэс (на прямоту – идиш) А что, во всей большой России, среди всех рабочих, крестьянских, матросских и солдатских депутатов всех этих советов не могли найти никого кроме как вас, Иоффе, чтобы сорганизовать революцию?
– Ну, знаете! Тогда… Неужели среди всех истинных патриотов и спасителей старой России не оказалось никого кроме вас и этого мальца по кличке «Мешок с золотом»?
– Ладно. Я готов слушать вашу арию. Кстати, вы ведь должны любить оперетту. «Сильва» Кальмана?
– «Весёлая вдова»!
– Так, во вкусах мы не сходимся. Пойдём дальше. Итак?
– В России, обычно, когда сватаются, сват говорит «У вас есть товар. У нас есть купец»…
– Ну, какой у нас товар, я понимаю. А купец у вас погань. И какую сумму он может предложить «мешку с золотом».
– Как объяснили те, кто послал меня, большую.
– Какую?
– Жизнь. И вам тоже!
Рутенберг внимательно смотрит на Иоффе:
– То есть вы готовы признать, что у вас купец не из местечковой лавки, а…
Иоффе смотрит на Пинхаса впервые холодно. Произносит тихо на немецком языке одно слово:
– Натюрлих (конечно – нем.) Молчание за столиком.
– Вы отдаёте пакет с… – продолжает Иоффе. – Забываете всё и живёте себе дальше. Весело!
Рутенберг смотрит на Иоффе. Вспоминает.
Санкт-Петербург. Мариинский Дворец. Кабинет Керенского. Утро
Рутенберг весело здоровается с адъютантом Керенского и, несмотря на его возражение, заглядывает в дверь кабинета.
Керенский за столом. Перед ним кто-то в кресле. Лицо у Керенского очень серьёзное. Даже испуганное. Он, увидев Рутенберга, спрашивает:
– У вас что-то важное, Пинхас?!
– Да нет. На бегу… Просто хотел сказать «Привет, Саша!»
Сидящий в кресле визави Керенского с интересом оглядывается. Это Иоффе.
Санкт-Петербург. Ресторан. День
– Обдумываете предложение? – сочувственно спрашивает Иоффе.
– Нет. Вспоминаю. Я же видел вас. Вы тихо разговаривали с Керенским… За неделю до того как он объявил генерала Корнилова «изменником». А ведь, я, было, решил тогда, что это он по глупости. А потом стал сомневаться. Только не знал я вас. А это тогда вы ему цену объявляли. И мальчик Саша выбрал… Интересно, что он у вас выторговал в качестве бонуса? Пожизненный пансион в Париже? Или в Нью-Йорке? И ведь генерал Крымов не сам застрелился. Так?
– У вас богатая фантазия…
– Срок ультиматума?
– Сутки.
– Где еврей будет праздновать Хануку?
– В семье.
– Что вы говорите!? Насколько я знаю, Берта Ильинишна от вас ушла. К Островскому. Да-а-а?! Спросите у любого психоаналитика, Иоффе… Хотя, что это я?! Вы же сами большой психоаналитик. Этим не стоит лечить сердечные раны, юноша.
– Чем этим?!
– Ну, вот этим… «Натюрлих»!
– Это вас не касается!
– О! Я боюсь, что это уже касается не только меня, но и всей России. Итак, что у нас выпало в осадок? Я передам предложение «купца». Извините, но как говорят у вас в партии, я имею право лишь совещательного голоса.
Рутенберг допивает пиво. Долго смотрит на Иоффе. Уходит. Иоффе нервничая, пьёт кофе, смотрит вслед.
Санкт-Петербург Литературный салон Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского. Вечер
На улице ветер, дождь, а тут полумрак, свечи, запах кокаина, тени. И знаменитости: Александр Блок 50, Фёдор Сологуб, Андрей Белый, Валерий Брюсов, Вячеслав Иванов, Василий Розанов, Николай Бердяев 51. Конечно, при них девицы.
В прихожей появляется Рутенберг. К нему подплывает Зинаида Гиппиус 52.
Высоко откинув острый локоть, она подносит к близоруким зелёным глазам золотой лорнет и, прищурившись:
– Боже мой, кого я вижу! Вы, и у меня в салоне! Это большая честь!
– Я тоже счастлив, Зинаида Павловна. Мне срочно нужен Михаил Иванович Терещенко.
– Он как раз спорит с Блоком о строении силлабического стиха, но я немедленно его приведу. Иначе вы меня, Пинхас, повесите, как попа Гапона.
– Не порите хуйню, Зина! Лучше скажите, чтобы нам принесли водки. Рутенберг усаживается на диванчик в углу.
– Может «балтийского чаю»? – переспрашивает Гиппиус – У нас кокаин чистый. Без аспирина.
– Не балуюсь я этим. Должен же я как-то от вас, поэтов, бля, отличаться. А в большой зале как раз играет Вертинский на рояле и поёт песню «Кокаинеточка»: «Я знаю, что крикнув, вы можете спрыгнуть с ума…»
В дальнем углу разговаривает с Мережковским редкая гостья – мать Терещенко – Елизавета Михайловна. Разговаривает она вежливо, допуская к участию в разговоре дочь Пелагею. А рядом сидит Марго – гражданская жена Михаила Терещенко – и смотрит на публику удивлёнными глазами. Она всегда такая удивлённая.
На диванчике у Терещенко с Рутенбергом жёсткий разговор.
– Что вы слушаете этого писаря при Ульянове! Канцелярская крыса!
– Такого бы вам писаря, Михаил Иванович, и вы были бы уже стояли наравне с Рокфеллером. Повезло большевикам. Прибился к их берегу. Или его прибили…
– Что вы мне предлагаете, Пётр Моисеевич?! Сдаться?
– Нет. Зачем! Я вас просто предупреждаю. Ровно через сутки нас погонят, как зайцев. И обязательно убьют. А вмешаться некому. Правительства нет. Все полицейские и сыскные службы парализованы. И охотник не сранный Ленин, а государство Германия.
– Мне плевать…
– Аналогично. Страшнее, Михаил Иванович, другое. Позвонили из газеты «Биржевые ведомости». Они отказываются. Газета «Речь» тоже не берётся. Все типографии под большевиками.
– Я готов выкупить у них газеты и типографии. Пусть назовут цену!
– А куда они денут потом эти деньги? В гроб к себе класть? История с газетой «Новая жизнь» у всех на слуху. Мы с вами, Михаил Иванович, в вакууме.
– Завтра я еду в посольства. К американцам, англичанам… Но я не могу же показывать им эти документы. Это позор!
– Что вы!? Это для них ведь не будет новостью. Но ухватятся! Как – никак конкретные доказательства. Во всяком случае, Михаил Иванович, с завтрашнего вечера вам бы перестать появляться в людных местах. Ах, казаки! Ах, идиоты! Почему они держат нейтралитет?! Ведь им же это аукнется!
Рутенберг допивает водку, уходит.
Терещенко возвращается к маме, сестре Пелагее, Марго. С ними Гиппиус и Мережковский 53.
– И что у тебя общего с этим грубым евреем? – спрашивает мать Терещенко у сына.
– О, Елизавета Михайловна. Это мистический человек! – вещает Гиппиус. – Задушить своими руками… Попа! Он ваш друг, Михаил Иванович?
– Друг? Да, нет…
– Тогда может быть враг?! Общение с врагом закаляет, бодрит…
Терещенко пожимает плечами. К нему наклоняется Мережковский. Черные, глубоко посаженные глаза горят тревожным огнем библейского пророка:
– А зачем же вы с ним общаетесь, если он ни то ни это?
Санкт-Петербург. Улицы. Двор. Вечер
Под деревом стоит Иоффе и смотрит в окна квартиры на втором этаже. Там за стёклами, как в аквариуме, безмолвно течёт спокойный вечер семьи. Женщина расставляет тарелки на столе. Ей помогает её маленькая дочь. Мужчина зажигает свечи.
Семья садится к столу. Ужинать. Иоффе смотрит. Мокрое лицо. Ведь дождь идёт.
ДИКТОР:
Иоффе Адольф. В дальнейшем Председатель советской делегации, подписавшей мир с Германией. Организатор революции в Германии осенью 1918 года. Погибнет в 1927 году в Москве. Официальная версия – самоубийство. Обе его жены и дети от обоих браков будут подвергнуты репрессиям.
Санкт-Петербург. Река Нева. Вечер
Через сетку дождя завораживающий эпизод отхода огромного и пустого (всего 40 человек экипаж!) крейсера «Аврора» от стенки верфи. Проводка его по Неве и причаливание к набережной. Это должно быть действие по канонам психоанализа. Завязка, кульминация… Сексуальный символ – жерла пушек главного калибра… Огромная военная машина на полных парах.
А по набережной едет на лихачах свадьба. Пьяные размахивают шампанским. Вышли люди из оперетты. Стоят, смотрят и напевают мотивчик «Без женщин жить нельзя на свете, нет». Дворники курят. Матросики, солдатики. Проститутки.
На мостике крейсера преисполненный чувства ответственности капитан – молоденький лейтенант Эриксон. Рядом, сгорая от восторга, Чудновский и Подвойский. Кочегары бросают в топку уголь. Отсветы огня на их лицах. В радиорубке возле радиста гордый комиссар крейсера Белышев. Радист гонит морзянкой в Гельсинфорс и Кронштадт.
– Я «Аврора»!
Стоит на набережной под зонтом довольный Иоффе и Антонов-Овсеенко. Проплывает тело «Авроры» мимо Терещенко. Неподалёку группа гауптмана. Радуется Лёха.
Двор. Ночь
Юнкер втыкает в Ленина трехгранный штык и с удовольствием проворачивает. Ленин пытается ухватить штык. Крупно руки и текущая кровь. И тут другой юнкер с криком «Коли!» втыкает свой штык, примкнутый к винтовке в спину.
Санкт-Петербург. Конспиративная квартира Ленина. Ночь
Ленин открывает глаза. Он лежит на кровати. Встаёт, вытирает выступивший пот. Меряет шагами свою комнату. Нервничает. Разгорячённым лбом прижимается к оконному стеклу.
Фары машин в переулках. Редкие, скудные уличные фонари. Цоканье копыт казачьих разъездов. Изредка вдали выстрелы. Тревожная ночь.
Ленин жадно пьёт на кухне воду. Спит хозяйка квартиры. В прихожей у двери на половичке спит охранник Эйно. Ленин берёт его наган. Взводит курок. Примеряется. К виску или в рот…
Санкт-Петербург. Посольство Великобритании. Кабинет посла Джорджа Бьюкенена. Утро
Рассаживаются три министра Временного правительства – Терещенко, Коновалов и Третьяков.
Стук в дверь. В кабинет входит, скромно потупившись, дочь посла Мюриэль:
– Извините, я тут забыла свою книгу.
– А ты, дорогая, была права, когда не поверила… – говорит посол дочери.
– Вот видишь, папа! – она берёт книгу и так же, скромно потупившись, ни на кого не глядя, выходит.
– Дело в том, господа, что я не ожидал вас увидеть, – поясняет гостям посол. – Один из кадетов, присланных для охраны посольства, сообщил мне, что исполком Петроградского Совета постановил образовать Советское правительство. И что большевики выдворят министров с их постов в течение ближайших двух дней.
– Ну, вот видите, слухи о нашей смерти преждевременны. Мы, наоборот, пришли вас заверить, что делается всё возможное и невозможное.
– Русская революция миновала уже несколько фаз и теперь подошла к последней, – важно произносит министр Коновалов. – Я подразумеваю под этой «последней» не что иное, как торжество контрреволюции. То есть, порядка.
– Ну, тогда, как мне кажется… – потирает руки посол. – Я не смею давать советы, но если немедленно в течение сегодняшнего дня не арестовать большевистский исполком Петроградского Совета, момент будет упущен. Ведь вечером начинается их съезд. И если они утвердят это самое решение о правительстве…
