355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эдуардо Мендоса » Тайна заколдованной крипты » Текст книги (страница 10)
Тайна заколдованной крипты
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 03:07

Текст книги "Тайна заколдованной крипты"


Автор книги: Эдуардо Мендоса



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Глава XVII. В крипте

Второй раз за ночь, но не за всю жизнь, я встал на четвереньки и пополз между кроватей, ощупывая стоящие под стулом перед каждой кроватью туфли. Все они были мокрые от недавнего дождя. Все, кроме одной пары – той, что принадлежала дочери дантиста. Обнаружив то, что искал, я приступил ко второй, куда более опасной части программы: достал из сумки платок, пропитанный очень едким освежителем воздуха, из тех, какие используют в туалетах средней руки кинотеатров, и повязал его, закрыв нос и рот, так что стал похож на злодея из американского вестерна. Потом вынул из той же сумки ампулу с эфиром, которую Мерседес, следуя моим указаниям, стащила в аптеке, пока я отвлекал продавщиц, делая вид, что хочу купить презервативы, но стесняюсь сказать об этом. С помощью пилочки для ногтей я вскрыл ампулу и поднес ее к носу девочки. Не прошло и пяти секунд, как она открыла глаза, села на постели, сбросила одеяло и спустила ноги на пол. Я осторожно взял ее под локоть и повел к двери. Она не сопротивлялась. Мы открыли, а потом закрыли за собой дверь спальни, пересекли туалетные комнаты, вышли на лестницу, вошли в залу перед часовней, потом в саму часовню, дошли до плиты, на которой были выбиты буквы V.H.H. и надпись: HINC ILLAE LACRIMAE [17]17
  Отсюда эти слезы (лат.).


[Закрыть]
. Оставив неподвижную девочку перед шкафчиком с литургическим облачением, я потянул за кольцо на плите. Потом еще раз и еще. Проклятая плита не сдвигалась ни на миллиметр. Я удивлялся: как могла когда-то Мерседес, хрупкая девочка, поднять ее одна? После нескольких утомительных попыток камень подался. Я с трудом отодвинул его и увидел глубокое темное отверстие, из которого шел тяжелый запах. Я спустился в него, но запнулся, упал лицом вниз и оказался в объятиях ужасного скелета. Едва сдержав крик, я быстро стал выбираться наверх, пытаясь сообразить, как такое могло произойти. Наконец меня осенило: в спешке я поднял ту плиту, под которой покоились останки V.H.H. Я ругал себя идиотом и ослом. Как я мог так ошибиться! Будь я хоть сколько-нибудь сведущ в иностранных языках, сразу понял бы, что Мерседес говорила о другой надписи. Но я, неуч, принял один текст за другой. Мне вспомнился швейцарец, который, выучив из всего испанского языка лишь слово puñeta [18]18
  Черт возьми! (исп.).


[Закрыть]
, уверился в том, что овладел языком великой империи, и повторял одно это слово где надо и где не надо в полной уверенности, что все вокруг понимают, что он хочет сказать. Помню, я продал ему вместо кокаина обыкновенный тальк, и спесивый швейцарец даже не заподозрил подвоха: выложил всю сумму наличными, втянул в себя добрую дозу талька и стал похож на клоуна. А сейчас я сам совершил подобную глупую ошибку! Никогда не говорите „никогда“, мой читатель.

Оправившись от страха, но еще не уняв волнения, я снял платок, который защищал мои ноздри и рот, вытер им пот со лба и, не подумав, сунул его к себе в сумку – это была оплошность, и она, как вы увидите дальше, обошлась мне дорого.

„Правильная“ плита находилась рядом с той, которую я начал поднимать сначала. Она действительно подалась легко и сразу, и, отодвинув ее, я действительно увидел под ней лестницу. Все было именно так, как говорила мне Мерседес.

Я начал спускаться, ведя девочку впереди себя на случай неожиданной засады. Тьма была кромешная, и я горько сожалел об утрате фонарика. По неосторожности, а может быть, от волнения я, видимо, слишком крепко сжал руку девочки, потому что она застонала во сне. Признаю: я был не слишком деликатен, но что мне оставалось делать? Мы входили в лабиринт, вывести из которого могла лишь эта сомнамбула. С каковой целью я ее и похитил. А тем, кто полагает, будто взял я ее с собой для чего другого, поясняю: личиком девчушка была точь-в-точь совенок и пребывала в той фазе развития, когда ничего хорошего с ней делать нельзя, разве только учить уму-разуму.

Некоторые будут утверждать, что если человек под гипнозом прошел лабиринт один раз, то это еще ничего не значит, и в другой раз он может выхода не найти. Что ж, они совершенно правы: не пройдя и сотни шагов, мы заблудились. Мы шли и шли, и один коридор сменялся другим, а тот – третьим. В передвижениях наших не было никакой логики, мы подчинялись лишь злой воле того, кто этот лабиринт придумал.

– Боюсь, дорогая, – обратился я к девочке, хотя и знал, что она меня не слышит, – нам конец. Не скажу, что мне это безразлично – у меня обостренный инстинкт самосохранения, или, лучше сказать, я непонятно с чего болезненно дорожу своей шкурой, хотя для такого подонка, как я, вполне естественно окончить свои дни в подобной архитектонической аллегории собственного жизненного пути. Но мне очень жаль, что той же участи подвергнешься и ты без всяких к тому оснований. Таков удел некоторых людей, как верно заметил недавно твой отец, и мне не дано изменить законы природы. Есть птички, существующие лишь для того, чтобы опылять цветы, а потом цветы поедают другие животные – и дают молоко. И есть люди, которые, задумываясь над описанной выше цепочкой, делают научные выводы. Возможно, они правы, не знаю. Я же, бедолага, всякий раз пытаюсь пойти собственным путем, не догадываясь, что, возможно, являюсь малым винтиком громадного механизма, и уж тем более не подозревая, каким именно винтиком. Такие вот дела, детка. Ну да хватит философствовать. Философия ни к чему хорошему не приводит.

Эта грустная речь, итог моих скитаний по миру, не помешала мне почувствовать, что воздух стал более разреженным и пыльным и что откуда-то из глубин коридора, по которому мы двигались, доносится, усиливаясь, запах не то бриллиантина, не то лосьона после бритья. Я подумал, что надо быть начеку, что впереди наверняка засада, и вынул из сумки молоток, которым запасся на случай, если придется защищаться. Чтобы достать его, мне пришлось выпустить руку девочки, а когда я снова хотел взять ее, то ухватил лишь пустоту. Мимоходом замечу, что пистолет в той ситуации был бы намного полезнее молотка, но приобрести оружие легальным путем я не мог: нет разрешения на его ношение. А на черный рынок для меня путь закрыт, ведь цены там в последнее время просто сумасшедшие, и все потому, что слишком много развелось террористов.

Сначала я подумал, что девочка за это время ушла вперед, и попытался ускорить шаг, чтобы догнать ее. Но ноги мои отяжелели, и каждый шаг давался с трудом. Я почувствовал легкую тошноту (однако отнес ее на счет того батона колбасы, что проглотил в трапезной) и довольно приятное головокружение. Потом вдруг упал, но поднялся и снова пошел вперед… вперед… вперед… и вскоре мне уже казалось, что я всю жизнь только и делал, что шагал по этому бесконечному коридору. А спустя еще какое-то время я заметил вдали зеленоватое свечение, и мне почудилось, что кто-то произнес: „Эй, ты, чего ждешь?“ И я пошел на этот голос и на это свечение, хотя больше всего мне хотелось сесть на пол и не двигаться. Но голос призывал меня не отступать, и это был голос Мерседес – наверное, ей нужна была моя помощь. Шагать было очень трудно, и пришлось оставить сумку и молоток. Не знаю, как я не сбросил с себя и не оставил вместе с сумкой и те жалкие лохмотья, что были на мне. Неожиданно раздался резкий свист, от которого мои барабанные перепонки едва не лопнули, а когда я хотел закрыть уши ладонями, то понял, что не в силах поднять рук.

„Иди, не останавливайся!“ – повторял голос Мерседес, а я твердил про себя: „Не слушай, несчастный! Не поддавайся! Это всего лишь галлюцинация: коридор заполнен эфиром. Будь осторожен: это галлюцинация!“ – „Все вы так говорите, – смеялась Мерседес. – А потом, свиньи, ведете себя так, будто и нет никакой галлюцинации. Иди сюда, пощупай эти спелые дыньки и тогда решай, привиделась я тебе или нет!“

И ее фигура, теперь уже отчетливо видимая в наполнявшем крипту зеленоватом свете, призывно тянула ко мне руки, которые были лишь ненамного длиннее плодов той восхитительной бахчи, на которую приглашала меня Мерседес.

– Только мираж, – сказал я ей, – мог бы догадаться, что именно более всего привлекает меня в тебе, Мерседес.

– И что с того? – заявила Мерседес, не уточняя, к чему относится ее замечание. – Какая разница, если это помогло тебе найти путь, с которого ты сбился?

И уже другой голос произнес из темноты позади меня:

– Хотя обман продлится недолго, голубок!

Я хотел повернуться и посмотреть, кто мне угрожает, но Мерседес обхватила меня и сжала в объятиях, лишив последних сил, как Бенгоэчеа обездвиживал Тарреса во время поединков в клубе „Ирис“ [19]19
  В клубе „Ирис“ проводились турниры по свободной борьбе; в тридцатые и сороковые годы прошлого века самыми знаменитыми борцами были Педро Бенгоэчеа и Хосе Таррес.


[Закрыть]
, и воли к сопротивлению, но отнюдь не воли к продолжению рода человеческого, что я и готов был продемонстрировать.

– Кто здесь? – почти прошептал я, помертвев от страха.

И тут из своего укрытия вышел огромный, богатырского сложения негр. Кожа его глянцево блестела, а из одежды на нем были только плавки. Пользуясь тем, что я не мог сдвинуться с места, негр подошел ко мне, похлопал по ягодицам и с откровенной издевкой произнес:

– Я тот самый негр из тропической Африки [20]20
  Первые слова очень популярного в Испании рекламного ролика, восхвалявшего достоинства растворимого какао.


[Закрыть]
, – он оттянул резинку плавок, отпустил ее, так что она звучно щелкнула по тугому блестящему животу, – и сейчас продемонстрирую тебе многочисленные возможности этого необыкновенного продукта.

– Я не гей! – завопил я, прибегая к современной терминологии. – У меня есть проблемы – а у кого их нет? – но я не тот, за кого вы меня принимаете. Вы не подумайте, я ничего не имею против геев, я только осуждаю использование данного варваризма, в то время как в нашем языке существует огромное количество вполне подходящих синонимов. Лично я усматриваю в этом феномене не только преклонение перед иностранщиной, но и некую стыдливость, не позволяющую называть вещи своими именами.

Но негр достал из плавок книжечку карманного формата, раскрыл ее и начал читать монотонным голосом. Прочитав отрывок, подвел итог:

– В каждом из нас есть доля двусмысленности, величина которой напрямую связана с личностными качествами того или иного индивида, – негр засунул книжечку туда, откуда достал, – и мы должны научиться относиться к этому спокойно. Тут нечего стыдиться, но и гордиться нечем. К примеру, то, что болтают о неграх, – он указал на то место, где под эластичной тканью плавок угадывались очертания книжки, – это чистой воды культурный стереотип.

– Ну, хватит! – заявил я, не без сожаления высвобождаясь из объятий Мерседес. – Я не знаю, галлюцинации вы или нет, но дешевому психоанализу я себя подвергать не позволю. Я явился сюда распутать одно дело и этим сейчас буду заниматься, не дожидаясь вашего на то соизволения.

И я бросился в другой конец крипты в поисках выхода. Я бежал и думал о том, где сейчас может быть девочка. Что, если она, бедняжка, бродит одна по коридорам лабиринта? И вдруг я пребольно ударился обо что-то горизонтальное и очень твердое. Удар привел меня в чувство, если считать, что до этого я пребывал в беспамятстве. Приглядевшись, я увидел, что налетел на низкий стол на железных ногах и с мраморной столешницей, чем-то напоминавший прилавок рыбной лавки. На столе можно было различить нечто неподвижное и малопривлекательное – проще говоря, труп. Я отскочил в сторону и отвел глаза от стола – решил, что, избавившись от одной галлюцинации, попал в лапы к другой, гораздо более неприятной. Бросив искоса взгляд на стол, чтобы посмотреть, там ли еще труп, я, к отчаянию своему, убедился, что он никуда не делся. Более того, я с ужасом увидел, что это тот самый вездесущий швед, которого я накануне оставил сидящим в кресле в доме моей сестры. Тело шведа, прежде крепкое и налитое, выглядело обмякшим, рыхлым и белым, как вываренное мясо. В довершение всего из-под стола послышались приглушенные всхлипывания. Я нагнулся и увидел там собственную сестру, сжавшуюся в комочек, зареванную, неумытую, непричесанную, в грязной ночной рубашке с огромным вырезом, босую и ненакрашенную.

– Как ты оказалась в этом ужасном месте? – спросил я, тронутый ее неподдельной скорбью.

– Ты сам меня в это втянул, – всхлипнула сестра. – Я горя не знала, пока тебя держали в сумасшедшем доме. Мама всегда говорила, что ты…

– Притормози, дорогая! – оборвал я сестру. – Не все, что говорила мама, нужно считать непреложной истиной. Если бы это было так, нам с тобой в жизни пришлось бы намного легче. Но ни рассудок, ни наш с тобой собственный опыт не подтверждают мамину правоту.

– …Что ты, – продолжала, не слушая меня, сестра, – будешь моей опорой, когда ни ее, ни папы уже не будет с нами. Но ты совершенно прав: ее предсказания не сбылись.

– Всем нам, достойнейшая сеньорита, приходится платить, – вмешался негр, – не столько за собственные ошибки, сколько за те позорные модели поведения, которые навязывают нам закоснелые и ханжеские социальные институты. Взгляните хотя бы на меня: я всегда мечтал стать поэтом, но социальные предрассудки вынуждают меня заниматься совсем другим делом – удовлетворять самые примитивные женские потребности. Не так ли, любовь моя?

– Было бы непозволительным расточительством позволять тебе сочинять сонеты, дорогой, – высказала свое мнение Мерседес, бросив похотливый взгляд на оттопыриваюшиеся плавки несостоявшегося поэта.

– Как знать… – вздохнул негр. – У меня был талант. Сейчас уже поздно, но раньше я мог бы занять свое место на поэтическом олимпе. Угадайте, кого я сейчас изображаю (он, покачивая бедрами, пошел вперед и заговорил высоким голосом): „Ах, милочка! С прислугой нынче просто беда!“ Сдаетесь? Саламейского алькальда [21]21
  Саламейский алькальд– персонаж одноименной пьесы испанского драматурга Педро Кальдерона де ла Барка (1600–1681).


[Закрыть]
. А этот анекдот знаете? Летят в самолете француз, англичанин, немец и испанец… Не знаете?! А про Франко и „бискутер“? [22]22
  „ Бискутер“ – выпускавшийся в Испании в 1950-е годы двухместный микроавтомобиль.


[Закрыть]
А про бульонные кубики? Я, безусловно, многогранен, но разве это мне пригодилось? Мне навязали совсем другую роль.

– Вылезай, Кандида, – обратился я к сестре. – Нужно уходить отсюда. Чем раньше, тем лучше.

И я наклонился, чтобы помочь ей выбраться из-под стола. Но Кандида расцарапала мне лицо и дала пинка прямо в солнечное сплетение, так что у меня дух перехватило.

– За что?! – успел спросить я, теряя сознание.

Глава XVIII .Дом в горах

Первое, что я услышал, едва придя в себя, были произнесенные очень знакомым голосом слова:

– Сестры, закройте глаза: незачем вам смотреть на мужскую задницу. Потратьте пока пару минут на молитву о душе этого несчастного.

– Комиссар Флорес, – еле слышно обратился я к говорившему, – как вы здесь оказались?

– Лежи и не двигайся, – ответил мне другой знакомый голос – на этот раз голос доктора Суграньеса, – не то я тебе вколю укол сам знаешь куда. Здесь темно, а рука у меня уже не та, что раньше. Я вам никогда не рассказывал, комиссар, что в молодости выиграл соревнования по стрельбе? Amateur [23]23
  Любитель (фр.).


[Закрыть]
, разумеется, – вставил он французское словечко.

Я увидел, что меня окружает целая толпа: комиссар, доктор Суграньес, Мерседес и множество монахинь, среди которых была и уже знакомая мне настоятельница, посетившая меня несколько дней назад в психушке. Настоятельница держала на руках дочь дантиста. Рубашка девочки в нескольких местах была разорвана. Я спросил, как ее нашли.

– Вы оба были под столом, и ты, педофил, ублюдок, сжимал ее в объятиях. До большего, правда, дело не дошло, если верить заключению доктора Суграньеса, который только что тщательно осмотрел девочку, – сказал комиссар Флорес.

– Но вы мне так и не сказали, как очутились здесь.

– Я им позвонила, выполняя твои указания, – ответила за комиссара Мерседес, приспуская мои брюки, чтобы доктор мог сделать укол.

– А где негр? – не унимался я.

– Нет никакого негра, – сказал доктор. – У тебя был бред. Обычное твое состояние.

– Я не сумасшедший! – возмутился я.

– Ну, это уж предоставь решать мне, – безапелляционным тоном, который всегда появлялся у него в минуты раздражения, поставил меня на место доктор.

Я почувствовал на своей ягодице холодное прикосновение смоченного спиртом кусочка ваты, а потом – проникновение в кожу влажной иглы. Рот мой наполнился горечью, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Когда ко мне вернулось зрение, я увидел, как комиссар Флорес протирает пальцы ватой, и услышал его обращенные к Мерседес слова:

– От одного прикосновения к этому типу легко получить столбняк. Можете открывать глаза, сестры. Опасность миновала. И, если хотите, можете идти в свои комнаты. Мы с доктором сделаем все, что нужно. Когда ваша помощь понадобится следствию, я поставлю вас в известность.

– Нам придется давать показания, комиссар? – заволновалась настоятельница.

– Это будет решать судья.

– Должна предупредить, что в этом случае потребуется разрешение епископа. Если, разумеется, прежде не отменят конкордат [24]24
  Конкордат– договор между папой римским и каким-либо католическим государством, регулирующий правовое положение католической церкви в данном государстве.


[Закрыть]
.

Монахини удалились, забрав с собой девочку. В крипте остались только комиссар, доктор Суграньес, Мерседес и я.

– Среди моих галлюцинаций был еще и труп, – обратился я к доктору. – Какая радость, что он тоже плод моей фантазии.

– К несчастью, милок, – сказал комиссар, – как раз это тебе и не примерещилось. Подними простыню – сам в этом убедишься.

И он ткнул пальцем в тюк на полу. Я потребовал объяснений.

– Скоро все разъяснится, – не стал вдаваться в подробности комиссар. – А сейчас, раз уж мы здесь, давайте посмотрим, куда ведет этот коридор.

Он достал из заднего кармана брюк пистолет и велел нам:

– Следуйте за мной, но соблюдайте дистанцию и прикрывайтесь, кто как может: новое правительство ввело такие строгости, что у меня почти нет возможности практиковаться в стрельбе, так что за меткость я не ручаюсь. И это при том, что мне предстоит ехать на олимпиаду в Токио!

– У нас в стране всегда так: если чего-то добьешься, тебе сразу начинают завидовать, – заметил доктор Суграньес. Потом повернулся ко мне и спросил: – Ты как себя чувствуешь?

– Идти могу. Вот только… а вдруг там новый лабиринт?

– Не похоже, чтобы был еще один, – усомнился комиссар, уже сделавший несколько шагов по коридору. – А если и есть, то наверняка такой же ерундовый, как первый. Тоже мне лабиринты!

– Почему вы так говорите? – удивился я.

– Все ходы вели к крипте, – объяснил доктор Суграньес. – Наверняка это было сделано с целью психологического воздействия на человека, который случайно обнаружит вход в подземелье. Но тот, по чьему приказу все эти туннели были прорыты, своей жизнью рисковать не хотел, в его планы не входило попасться в им самим устроенную ловушку. Вот он и велел поступить согласно старинному изречению. Помните? „Все пути ведут в Рим“.

Возглавляемая комиссаром процессия покинула крипту и направилась по коридору, вход в который располагался как раз напротив выхода из лабиринта. Комиссар освещал путь фонариком, но он то и дело мигал – верный признак того, что батарейка вот-вот сядет, а следовавший за ним доктор Суграньес нес шприц, держа его словно древко знамени. Замыкали процессию мы с Мерседес – я устал и ослаб, и мне приходилось опираться на ее плечо.

Мы долго шли все прямо и прямо, пока нас не заставили остановиться возмущенные крики комиссара:

– Здесь ступеньки, а я их не заметил! Чуть шею себе не свернул! Эти фонарики, которые нам присылают из Мадрида, ни на что не годятся! Родственник какого-нибудь министра на этом наживается, не иначе!

Некоторое время мы поднимались по ступеням, потом уперлись в железную дверь. Комиссар попробовал открыть ее, но у него ничего не вышло.

– Если найдется у кого-нибудь кусочек проволоки, можно открыть, – предложил я.

Мерседес дала мне шпильку. Я разогнул ее – получилась сносная отмычка.

Преодолев препятствие, мы очутились в огромном зале, где стояло множество проржавевших, покрытых пылью механизмов. В глубине зала виднелась решетчая дверца, а за ней – развалившийся вагон, из которого при нашем появлении с пронзительным писком вылетела целая стая летучих мышей. Мерседес, испугавшись, едва сдержала крик.

– Это еще что за чертовщина? – удивился комиссар.

– Судя по всему, – ответил ему доктор Суграньес, – фуникулер, которым давно перестали пользоваться.

– Посмотрим, куда мы отсюда попадем, – принял решение комиссар. – Эй, ты, давай взломай дверь!

Мне стоило большого труда справиться со всеми пружинами и защелками, но я добился своего, и металлические створки разъехались в разные стороны, скрывшись в сделанных специально для этой цели углублениях. В лучах рассвета мы увидели склон горы, по которому вились между деревьев рельсы фуникулера.

– Интересно, эта штука еще работает? – спросил, ни к кому не обращаясь, комиссар.

– Пойду взгляну, – вызвался доктор Суграньес. – При нынешнем прогрессе в медицине от нас, врачей, чего только не требуется, даже некоторое знание механики.

И он начал постукивать по механизмам, а я, освеженный утренним воздухом, подошел к комиссару и напомнил об обещании все мне рассказать.

– Эта сеньорита, – комиссар указал на почему-то хмурившуюся Мерседес, – с которой мы познакомились шесть лет назад и которая, надо сказать, за это время сильно изменилась, позвонила мне в половине третьего ночи и поведала о твоих похождениях. Опасаясь, что ты сотворишь еще какую-нибудь глупость, я позвонил доктору Суграньесу, и тот любезно согласился принять участие в твоей поимке. Мы отправились в школу, где нас уже ждали монахини: они проводили нас в крипту, заботясь о том, чтобы мы не ступали на священную землю. Взяв свечи в часовне, мы спустились в лабиринт и вскоре убедились, что, как сказал тебе доктор, это и не лабиринт вовсе, а хитрая придумка, с помощью которой можно запутать непрошеных гостей. А то, что лабиринт заканчивается там, где он заканчивается, можно объяснить разными причинами: не исключено, что подземными коридорами пользовались лишь для того, чтобы убежать из здания, а может быть, просто в разгар строительства деньги кончились. Но как бы там ни было, мы добрались до крипты и увидели стол, на котором лежал труп, а под столом – тебя. Ты душил в объятиях бедную девочку и в приступе безумия уже порвал на ней рубашку, негодяй!

Откуда-то из-за турбины раздался крик доктора Суграньеса:

– Поздравьте меня! У меня получилось!

И действительно, фуникулер заработал, а мы все четверо вскочили на платформу и уселись на покрытые пылью и пометом летучих мышей сиденья.

– Одного не понимаю, – рассуждал вслух комиссар, пока фуникулер медленно скользил вверх по поросшему душистыми соснами склону горы, – почему ты не рассказал мне обо всем, что выяснил и что собирался делать потом? Если бы ты держал меня в курсе, то избежал бы многих опасностей и сэкономил силы.

– Я хотел доказать, что могу обходиться без чужой помощи, – ответил я.

– Недоверие к органам государственной власти – вот зло, которое погубит эту страну, – изрек комиссар.

– Это следствие тех отношений, что сложились между отцами и детьми в низшем сословии, – заметил доктор Суграньес.

Я искоса бросил взгляд на хмуро молчавшую Мерседес. Она сидела понурая, голова, плечи и даже самая примечательная часть ее фигуры – грудь – были опущены. Казалось, она пристально и с огромным интересом вглядывается в серый, затянутый пеленой тумана город, который время от времени открывался нашим взорам далеко внизу. Свет уличных фонарей, подсветка туристических достопримечательностей постепенно гасли, уступая место рассветным лучам. Слабо светили лишь несколько рекламных щитов на площади Каталонии. В порту стоял под парами пакетбот, а далеко в море можно было различить четырехугольник – очертания авианосца. Я с грустью подумал, что моя сестра порадовалась бы – столько потенциальных клиентов. От размышлений меня отвлек крик:

– Осторожно, не расшибитесь!

Фуникулер почти добрался до конца маршрута и стремительно приближался ко вторым решетчатым воротам, створки которых, к несчастью для нас, были плотно сомкнуты. Мы выскочили из вагончика лишь за миг до того, как он врезался в преграду. Сам вагончик разлетелся, но створки ворот от удара распахнулись, и платформа на колесах продолжила свой путь, неумолимо мчась навстречу еще каким-то агрегатам с моторами, катушками и прочими железками. Когда они столкнулись, во все стороны полетели искры, фиолетовые молнии, вспыхивая, освещали машинный зал, который вскоре превратился во вместилище груды покореженного металла.

– Вот это вляпались!.. – с трудом выговорил комиссар, стряхивая с костюма землю и травинки – они налипли, когда Флорес, упав, катился по склону.

– Пойдемте взглянем, куда мы попали, – внес предложение прагматичный доктор Суграньес.

Мы обошли машинный зал и спустились на покрытую нежной зеленью лужайку, посреди которой возвышался большой дом. В дверях дома стояло семейство в пижамах: всех разбудил грохот, сопровождавший наше прибытие. Комиссар попросил обитателей дома представиться, и они с готовностью выполнили его требование. Они оказались законопослушными гражданами. Дом с угодьями приобрели десять лет назад. О существовании фуникулера знали, но никогда им не пользовались. Даже не подозревали, что он в рабочем состоянии. Они пригласили нас позавтракать, а комиссар получил возможность позвонить от них в участок и вызвать патрульную машину.

– Не все пути обязательно приводят к неожиданному открытию, – философствовал комиссар за чашкой кофе с молоком. – Но такая уж у полицейских работа.

Младший из детей смотрел на него горящими от восторга глазами.

Меня хотели отправить завтракать на кухню, но доктор Суграньес настоял, чтобы я остался со всеми, – не желал терять меня из вида. Мое присутствие немного портило царившую за столом праздничную атмосферу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю