Текст книги "Женское время, или Война полов"

Автор книги: Эдуард Тополь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Ничего, – поспешно сказала ей Катька Вторая. – Вы просто упали, вам стало плохо. Мы помогли вам встать. Пойдите отдохните…

Стерва, потирая рукой виски, медленно пошла из цеха.

Весь цех следил за ней оцепенело, как в шоке. Майор Оксана Ткач, гроза лагеря, вдруг сразу перестала походить сама на себя, а оглядывалась на Зару, как трусливая собака, поджавшая хвост.

Но как только за Стервой закрылась дверь, женщины сорвались с мест и бросились к Заре:

– Зарочка, у меня триппер! Вылечи! Заговори! Весь паек отдам!

– Зарочка, у меня Маруська любовницу свела! Верни, заворожи подлую!

– Зара, у меня вчера всю заначку чая украли. Найди – половина твоя будет!

– А мне пятый месяц писем из дома нет! Погадай, что там случилось, у меня же трое детей там…

– Да вы что, девки? Обалдели? – удивилась Зара. – Да не умею я ничего лечить! Я вам шаманка, что ли? Я политическая…

Но где-то внутри себя она чувствовала, что врет, что странная власть, которую испытала она только что над Стервой, – не случайна. Да и лечить все равно пришлось – сразу, в ту же ночь, потому что невозможно было смотреть без сострадания на стонущую от радикулита Верку-муруху, на распухшие синяки Ангелины, на катаракту в глазах у еще кого-то. Зара, не касаясь больных, держала руки над их болячками и снимала им боль, рассасывала опухоли, а потом долго мыла руки, стараясь смыть невидимую энергетическую грязь, которая, ей казалось, налипала на эти руки во время целительства.

26

А на следующую ночь в холодном бараке ее разбудила староста:

– Тебя к начальнику лагеря.

Полковник Крюков – рыхлый мужик с испитым лицом, отекшими веками и пепельной челкой на потном лбу – сидел в жарко натопленном кабинете за столом, на котором вместо деловых бумаг был настоящий пир: бутылка армянского коньяка, румяная буханка белого хлеба, нарезанного тонкими, интеллигентными ломтями, три открытые консервные банки с рижскими сардинами и дальневосточными крабами, тарелка с американской тушенкой, яблоки в вазе и ароматный чай в фарфоровом чайнике.

От запахов этих продуктов Зару даже шатнуло.

– Садитесь, Бешметова. Закусывайте.

Зара села на край стула, но к еде не прикоснулась, а, выпрямив спину, смотрела на Крюкова. Она не помнила, чтобы Крюков к кому-нибудь обращался на вы. Хам и матерщинник, он всех, даже старших офицеров охраны, именовал одним словом: «тыептать».

– Закусывайте, – снова повторил Крюков, не глядя ей в глаза.

Зара молчала. Никто в лагере не слышал, чтобы Крюков хоть три слова произнес без мата. А тут…

– Брезгуете? – спросил Крюков.

– Ага, – сказала Зара, сглатывая слюну.

– Почему? – Крюков впервые посмотрел ей в глаза. – Я, между прочим, вас в лагерь не сажал. И из Крыма не выгонял. Так что… какие у вас ко мне лично претензии?

И вдруг по этой совершенно свободной грамотной речи Зара поняла, что все его «ептать» и прочая матерщина были только маскировкой тайного интеллигента под общий фон офицерского быдла. Но от этого он стал ей еще ненавистнее.

– Зачем этот разговор? – сказала она. – Это допрос?

– Да нет! Что вы! Это просьба. Ну, хорошо, каменная женщина, я скажу вам, в чем дело…

– Не надо. Я сама скажу вам, в чем дело, – усмехнулась Зара. – У вас больные почки и опухоль в мочевом канале. И вы хотите, чтобы я вас вылечила.

Зара сама не знала, откуда у нее это знание, но она была уверена в нем абсолютно, она словно видела этого человека насквозь – со всеми его болезнями, резями при мочеиспускании и страхом перед приближающейся инспекционной проверкой лагеря.

– У меня – опухоль?! – изумился Крюков. – Откуда ты знаешь?

– Вы по часу сидите в туалете, чтобы помочиться. Ведь так?

Крюков посмотрел на нее в задумчивости:

– Я думал, это от водки… Вы меня вылечите?

– Нет. – Зара отрицательно качнула головой.

– Почему?

– Я не врач. А если бы и была врачом, вас я лечить не стану.

– Почему?

– Вы служите репрессивной системе, которая осуществляет геноцид моего народа.

Крюков вновь посмотрел ей в глаза. В его синих белках быстро набухали красные прожилки бешенства. Но он еще сдерживал себя.

– Бешметова, вы знаете, что бывает за нападение на офицера охраны?

– Я ни на кого не нападала.

Чем пристальнее этот мерзавец смотрит ей в глаза, тем яснее и глубже он дает ей возможность читать в них. Все, что есть у него в руках по инциденту со Стервой, – это два доноса лагерных стукачек. А сама Стерва не написала никакого рапорта, и все остальные зечки утверждают, что ничего не видели и не слышали. Но если доносы не подтверждены рапортом Стервы и показаниями остальных заключенных, то грош им цена.

– Вы загипнотизировали майора Ткач, – сказал Крюков. – И издевались над ней, заставили ее просить прощения у заключенной Ангелины Працюк.

– Просить прощения? – Зара сделала удивленное лицо. – За что?

Но Крюков не попал в эту ловушку и не сказал, что Стерва избивала Ангелину. Он встал.

– Вот что, Бешметова. Я вас не для того сюда позвал, чтобы в эти игры играть. Давайте так, попросту решим это дело. Если вы меня лечите, я забуду о деле с майором Ткач, освобожу вас от работы в цеху, переведу в канцелярию и – вот такой ужин будет вас ждать тут каждый вечер. Идет?

– А если не лечу?

– ШИЗО, – спокойно сказал Крюков. – Прямо сейчас. Без захода в барак.

Зара глубоко вдохнула запахи всей этой замечательной еды, ждавшей ее на столе. Потом сказала:

– Гражданин начальник, если бы я умела гипнотизировать, я бы съела этот ужин, а потом приказала вам открыть ворота лагеря и пошла домой. Верно?

– Поэтому я и сажаю тебя в ШИЗО. На всякий случай. Ну? Последний раз спрашиваю: да или нет?

Зара тяжело вздохнула:

– Я не умею лечить, гражданин начальник. Я не врач.

– Дура! – Крюков замахнулся, чтобы влепить ей пощечину, и тут же почувствовал, как что-то парализовало его мускулатуру.

Он испуганно посмотрел на свою руку, потом на Зару.

Узкие щели ее черных глаз были как два клинка.

– Эй, дежурный! – хрипло крикнул Крюков за дверь. Два охранника вбежали в кабинет. – Взять ее! В «крытку», бля! – приказал он им и сказал Заре: – Отпусти мою руку!

Но Зара уже и сама, без его просьбы расслабилась и «отпустила» его руку.

Это случилось на восьмой день ее голодовки в «крытке» – глухой и крохотной камере лагерного изолятора со стенами, обросшими изморозью, где единственной мебелью были откидывающиеся на ночь узкие нары, низкий бетонный пенек, заменявший стул, и облупленная параша в углу, под высоким пыльным окошком, забранным густой решеткой. Несмотря на слабость и потерю веса, Зара, чтобы не замерзнуть, только что заставила себя сделать получасовую зарядку по полной программе ГТО, как делала когда-то во время тренировок в университете, где она входила в студенческую сборную по бегу. Согревшись и окончательно обессилев, она прислонилась спиной к деревянным нарам, закрыла глаза.

И вдруг почувствовала, что взлетает. Медленно отделяется от своего сползающего на пол тела и всплывает сначала под потолок камеры, а потом, покружив под ним, еще выше, через окошко – наружу, над утоптанным и грязным снегом лагерной территории, над его бараками, столовой, корпусом для грудных детей, швейной фабрикой, складом готовой продукции, вышками охраны и кладбищем за колючей проволокой лагерного забора. И еще выше – над заснеженными лесами Мордовии, пораженными, как коростой, грязно-желтыми пятнами непромерзающих болот, проплешинами лесоповалов и неправильными квадратами мужских и женских лагерей в ожерельях из колючей проволоки. Выше, выше – сквозь тяжелые серые облака, за которыми – солнце! Как давно она не летала – с детства! И какая это свобода – стать невесомой и парить в небе! Зачем она жила на этой холодной, грязной земле с этими дебилами в формах офицеров КГБ, милиции и лагерных охранников? Зачем зависела от них, боролась с ними? За что? Разве нельзя вот так, без всяких разрешений КГБ, виз и милицейской прописки в паспорте полететь куда угодно – в Крым, в Европу, в Африку? Если человеку дано родиться на Земле, то по какому праву кто-то другой, такой же двуногий и двурукий, устанавливает какие-то границы, правила прописки, заборы из колючей проволоки? Нет, летать! Быть свободной от тяжести тела, от лагерного пайка, Стервы Ткач, полковника Крюкова и генсека Андропова!

Но куда она летит? В Крым, на родину? Но почему в Крым, если ее исконная родина совсем в другой стороне, в Северо-Восточной Сибири, где-то по соседству с Монголией, откуда Чингисхан погнал ее прапредков на завоевание Европы?

Зара остановилась. Опять этот давний вопрос, застрявший во всех ее студенческих блокнотах! Но кто же ответит ей? Бабушка? Да! Где-то здесь, среди облаков, она уже встретила однажды бабушку – давно, почти сорок лет назад.

– Бабушка! – крикнула по-татарски Зара и тут же увидела ее рядом с собой, совсем близко, словно вышедшую из соседнего облака.

Хотя волосы у бабушки были такие же седые, как когда-то, на ее лице не было морщин.

– Я тут, Зара.

– Бабушка, ты хотела мне что-то сказать перед смертью. Помнишь, ты поднялась на кровати, посмотрела на меня и хотела что-то сказать…

– Я помню. Я вижу, как это было. Ты тоже это видишь, правда?

– Да, бабушка, вижу.

– Я хотела сказать тебе, чтобы ты берегла мой амулет. Где он?

– Он там, внизу, на лагерном складе. С моими вещами, которые они забрали у меня при аресте.

– Тебе придется вернуться за ним.

– Я не хочу туда, бабушка! Я не хочу в лагерь! Я замерзаю в ШИЗО!

– Тебя скоро выпустят, совсем скоро. И ты возьмешь свой амулет, не забудь его!

– А зачем? Что это такое? Это твоя брошка?

– Ты узнаешь потом. Возвращайся на землю.

– Я не хочу, бабушка! Я хочу быть с тобой! Я хочу увидеть Асана. Как он?

– Он гордится тобой. Мы все гордимся тобой. Твой дедушка Батур и твой прапрадед Бешмет. Особенно Бешмет, корень нашего рода. Ты должна вернуться на землю и вернуть нам нашу родину, Крым. Так он сказал. Прощай!

– Подожди! Почему Крым, бабушка? Ведь до Крыма мы жили в Сибири, на Байкале! Бабушка!..

Но бабушки уже не было рядом с ней, она растворилась в облаке.

– Торопись! А то опоздаешь! – донесся до Зары ее – уже из облака – голос.

Зара глянула вниз. Там, сквозь просвет в облаках, она вдруг разглядела свой лагерь и в камере изолятора – свое тело, лежащее без движения на бетонном полу. Вокруг этого тела стояли охранники, лагерный врач, Стерва Ткач и полковник Крюков. Опустившись на одно колено, лагерный врач приложил зеркальце к ее открытому рту. Затем поднялся, отряхнул брючину и сказал Крюкову:

– Ни пульса, ни дыхания. Это конец. Как будем оформлять?

– Мне по кочану, как оформлять, – равнодушно пожал плечами Крюков. – Придумай какой-нибудь инфаркт, бля. Только по-быстрому! – И приказал охране: – На кладбище эту суку!

Зара заполошно ринулась сквозь облака вниз, в свое маленькое и бездыханное тело. Быстрей! Быстрей! Что он сказал, этот доктор? Ни пульса, ни дыхания? Значит, толкнуть сердце и послать кровь по венам! Да, вот так! А теперь – воздух в легкие! Давай, Зара! Оживай! На тебя же весь род смотрит, сам прапрадедушка Бешмет!

Тихий, но ясно слышимый вздох изошел из ее тела.

Охранники, уже взявшие ее за ноги, чтобы утянуть из камеры, испуганно отшатнулись.

И изумленно оглянулись шагнувшие за порог врач, Стерва Ткач и полковник Крюков.

Изо рта лежавшей на ледяном бетонном полу заключенной Бешметовой с шумом изошло еще одно облачко дыхания. И она открыла глаза.

27

– Далеко-далеко, на той стороне Шай-Дага, на самой его вершине, есть пещерный город и старая крепость Тохтамыш-хана. Что сказать о нем? Тохтамыш-хан – это мало сказать! Какой был хан? Не хотят глаза смотреть – такой страшный. Сам рыжий, тело шерстью поросло, голова как у барана, зрачки поперек глаз, таких глаз у людей не бывает…

– Мне страшно, бабушка. Не надо, чтобы так страшно.

– А ты крепись. Слушай. Богат был Тохтамыш. А где ты видела бедного хана? Все было у него. В его пещерах стояли сундуки с большими замками. Но, девочка, лучше не открывай ты те сундуки. Если откроешь, ослепнешь, подумаешь, что солнце украли и спрятали в сундук. А это не солнце, это золото и драгоценные камни. Только ты их руками не трогай, не надо. Липкие они от крови тех людей, у которых отнял их Тохтамыш. Много, много людей – больше, чем звезд на небе, – убил Тохтамыш, чтобы заполнить свои сундуки. Да ты и не увидишь те сундуки – стерегут их каменные пещеры, каменные стены крепости и каменное сердце Тохтамыш-хана.

Никого не любил Тохтамыш, ой никого. Но была у него в гареме девушка, звали ее Джаныке. И вправду она была Джаныке – душевная. Добрая была, ласковая, как ребенок, и красивая, как молодой месяц. Отца, матери у нее не было, а Тохтамыш купил ее в Бахчисарае, внизу, купил девочку и спрятал и растил для себя в своем гареме. И никто не знал, и сама Джаныке не знала, что в ее груди маленькой птичкой прячется болезнь. Росла себе Джаныке и не знала об этом.

Но однажды пришла беда на Тохтамыша. Сухое было лето, ни одного дождя. И тогда окружили его крепость враги, большое войско. Они били в даул, они кричали, они уже радовались – знали, что в крепости нет воды. А без воды как будешь жить? Уже люди стали умирать в крепости, а Тохтамыш не сдавался, жалко ему было своих богатств, злой, как дикий барс, ходил он за толстой стеной крепости, злой и страшный. И заставлял своих людей бросать камни вниз, на врагов.

– Думаете, я своими руками открою врагам ворота? – говорил он своим людям. – Нет! Если у меня камней не хватит, я ворота вашими головами забросаю.

Люди сначала боялись, а потом уже ничего не чувствовали, им было все равно. Без воды разве будешь жить? И стало тихо в крепости, никто песен не пел. У матерей из груди не только молоко – крови не выдавишь, и падали быстрее всех маленькие дети…

– Бабушка, а Джаныке? Она тоже умерла?

– А Джаныке в гареме жила, ничего не знала, только удивлялась: почему так тихо стало в крепости? Почему даже собаки не лают? А няньки в ответ только плечами пожимали; няньки знали, да сказать нельзя – Тохтамыш накажет, в пещерную яму сбросит. Решила Джаныке сама узнать, что в городе происходит. Дождалась, когда няньки уснули, и влезла на самый высокий кипарис, который рос во дворе гарема. Тонкая была Джаныке, быстрая, как белка, и юркая, как ящерица, – на самую-самую верхушку дерева залезла, а с его ветки на скалу спрыгнула и вдруг увидела пастушка Али. Стоял пастушок у какой-то расщелины и горько плакал. Испугалась его Джаныке, хотела обратно убежать, ведь нельзя было девушкам из гарема показывать себя мальчикам. Но не зря была она Джаныке – душевная, задержалась на минутку, спросила: «А почему ты плачешь, мальчик?» – «А потому, что я слышу через эту расщелину, как там вода поет в гроте, а пролезть не могу за ней». – «А зачем тебе вода?» – «Как – зачем? Ты разве не знаешь? Во всей крепости нет ни капли воды! Люди умирают, маленькие дети падают и умирают, и никто не может спасти их. О, мне понятно, почему ты ничего не знаешь об этом. Ты, наверно, и есть та Джаныке, которую Тохтамыш в гареме прячет и которой он последнюю воду отдает. Конечно, ты могла бы спасти людей – вон ты какая тонкая и гибкая. Ты, наверно, смогла бы пролезть через расщелину и принести из грота воду для людей. Пойдем, я покажу тебе удобное место…» – «Нет, нет! – испугалась Джаныке. – Мне нельзя быть с тобой, мальчиком. Меня небо проклянет, меня все проклянут, от меня все отвернутся. Даже ты, когда вырастешь и станешь мужчиной, будешь на меня пальцем показывать, и мне придется умереть от позора».

Ничего не сказал ей пастушонок Али, повернулся и пошел прочь, опустив голову. Туда, где люди умирали без воды и где даже дети не плакали уже.

Но нет, не выдержала этого Джаныке, окликнула Али. «Постой! – сказала она ему. – Я пойду с тобой за водой!» И всю ночь девушка и мальчик маленькими бурдюками таскали воду из грота в городской водоем и заполнили его до краев, а потом, когда уже солнце встало и сделалось хорошо на небе, вдруг из груди Джаныке улетела птица, даже видела Джаныке, как она высоко-высоко в небе понеслась. И стало ей очень больно, и она упала. Лицом вниз упала Джаныке, она матери всех матерей стала жаловаться – земле.

Тут к водоему пришли дети. Потому что дети всегда ждут чуда, вот они и бегали каждое утро даже к пустому водоему. Они увидели воду, сказали: «Смотрите, вода!» – и стали пить. А потом побежали по городу и кричали: «Вода! Вода! Мы же говорили, что будет чудо!» Взрослые не верили им, но пришли к водоему, увидели воду и тоже стали пить. А потом смотрят: Али-пастух плачет возле какого-то тела, маленького и тонкого.

А когда повернули это тело лицом кверху, увидели и испугались: «Джаныке!» И тогда все понял народ, и сказал тогда народ: «Здесь лежит прекраснейшая из прекрасных, роза райских садов. О люди, уготовьте ей лучшее место в сердцах своих!..»

– Бабушка, это все? Не надо такой конец, бабушка! Пусть Али принесет «живую воду», пусть побрызгает этой водой Джаныке! Бабушка!..

Крюков появился в лагерной больнице, когда Зара еще не ходила, а лишь с трудом перемещалась, держась руками за стены в коридоре. Хотя после голодовки в ШИЗО она весила сорок два килограмма, только особым напряжением воли ей удавалось заставить свои слабые ноги удерживать ее тело хотя бы шесть метров – от подоконника до подоконника. А потом, потная и обессилевшая, она повисала на оконной решетке.

Держа в руке какой-то вещмешок, Крюков стоял и смотрел на эту адскую тренировку.

Собрав себя в кулак, Зара в очередной раз отлипла от решетки и медленно, как привидение, шагнула вдоль стены к следующему окну. Шаг… Еще шаг… И еще…

Когда она таким образом приблизилась к Крюкову, он сказал:

– Андропов умер.

Зара посмотрела на него, двумя руками снова повиснув на оконной решетке. Шесть лет она ждала этого. Шесть бесконечных лагерных лет. Но что может дать эта смерть им, татарам? В 1956-м Хрущев реабилитировал все высланные Сталиным народы и всем – ингушам, калмыкам, балкарам и чеченам – дал право вернуться на родину и восстановить свои автономные республики. Всем, кроме крымских татар. В 1967-м председатель КГБ Андропов, секретарь Президиума Верховного Совета Георгадзе, министр внутренних дел Щелоков и Генеральный прокурор Руденко от имени правительства заверили делегацию крымских татар, что в течение месяца будет наконец издан указ и об их реабилитации и разрешении вернуться в Крым. Но указ, стыдливо, словно тайком, опубликованный лишь в узбекской прессе, лукаво разрешал «лицам татарской национальности, ранее проживавшим в Крыму», жить на всей территории СССР «в соответствии с действующим законодательством и паспортным режимом». То есть – живи только там, где работаешь и прописан! И никаких переселений! Потому что ни Хрущев, ни Брежнев, ни Андропов и никто после них не мог и не сможет отказаться от этого сладкого куска – Крыма. А когда отдельные смельчаки стали «самовольно» возвращаться на родину и выкупать у местных жителей свои же домишки, из которых их выселили в 1944-м, за ними началась самая настоящая охота. Милиция и прокуратура вышвыривают их на улицу, перепахивают тракторами их огороды, ломают заборы, сараи, сады…

Так зачем же Крюков принес ей эту «благую» весть?

Зара продолжала молча смотреть на начальника лагеря.

Он усмехнулся:

– Черненко подписал амнистию верующим и инвалидам. Ты выходишь.

Зара расслабила пальцы и опустилась на пол.

– Спасибо за твой диагноз, – сказал Крюков. – Он подтвердился.

И рядом с Зарой упал брошенный Крюковым вещмешок с ее цивильной одеждой. При ударе об пол в нем негромко звякнула железка бабушкиной брошки.

Крюков повернулся и ушел, а она все сидела на полу и смотрела ему вслед. Это он определил ее в инвалиды.

В ее тощем вещмешке не было никакой теплой одежды, даже сапог. Ведь ее арестовали летом. А теперь стоял февраль. Февраль 84-го. Зечка-санитарка помогла Заре надеть платье, а поверх него – серую лагерную телогрейку со споротым номером. Начальник по режиму вручил ей документы – справку об освобождении по инвалидности и четырнадцать рублей двадцать семь копеек – заработок за два с половиной года работы в лагере. На основании указа об амнистии ей разрешалось жить везде, за исключением крупных городов и Крыма. В кирзовых лагерных ботинках и ватной шапке-ушанке, Зара, опираясь на санитарку, вышла из больницы, гадая, как же она доберется до железнодорожной станции, которая в двадцати километрах от лагеря. Но оказалось, что во дворе ее ждут украинки-католички, освобожденные с ней по амнистии. Они приняли ее у санитарки и, поддерживая с двух сторон, повели к лагерным воротам. Зара оглядела своих попутчиц.

– А где Ангелина?

– Ты не знаешь? Она повесилась…

– Что?! – Зара даже остановилась от изумления.

– Пошли, пошли! Потом…

– Как только тебя забрали в ШИЗО, Стерва стала ее изводить. Не позволяла сидеть, молиться, раздевала догола и обыскивала каждый день… Короче, неделю назад Ангелина повесилась в туалете.

Зара оглянулась. Возможно, если бы майор Ткач была в это время во дворе, она испепелила бы ее взглядом. Но лагерный двор был пуст, только заснеженные бараки, Доска почета, портрет Андропова в траурной рамке да короста старых сугробов, просевших от неожиданной оттепели. И возле помойки – три «счастливицы»-художницы, которым за удачное оформление «красного уголка» (и квартир офицеров лагерной охраны) Крюков разрешил подкармливаться картофельными очистками с кухни.

Пройдя в проходной проверку документов, группа освобожденных женщин миновала плакат «НА СВОБОДУ С ЧИСТОЙ СОВЕСТЬЮ!» и оказалась на «улице» – на раскисшей от оттепели колее в непролазной мордовской грязи. Ворота лагеря закрылись, солдаты клацнули изнутри засовами.

– А як же ж мы по такой грязюке?.. – растерялись украинки.

– А з Божьей помощью! – сказал сзади солдат. – Вин як казав? По грязи, як по суху!

Остальные солдаты заржали, но тут откуда-то издали, метров из-за трехсот от ворот, вдруг послышался шум заведенного мотора, и к освобожденным женщинам, разбрызгивая грязь, подъехала полуторка с дощатым кузовом. Из ее кабины высунулся высокий чернявый парень:

– Бешметова с вами?

– С нами. Есть такая… – ответили католички.

– Где? Покажите!

– Ну, я Бешметова, – негромко сказала Зара, ожидая нового гэбэшного подвоха.

Парень соскочил с подножки и, хлюпая чистенькими сапогами по снего-грязи, подбежал к ней, снял огромную кепку-восьмиклинку.

– Зара-ханум! Слава Аллаху! С освобождением! Разрешите? – И вдруг подхватил ее, как ребенка, на руки и понес к машине.

– Подождите! В чем дело? Поставьте меня!

– Ни за что! – засмеялся он. – Мне совет аксакалов приказал – на руках отвезти прямо в Крым, в санаторий! Уже путевку купили, билеты, документы! Все есть! Сейчас на поезд, и прямо… – И он бережно, как хрустальную вазу, опустил ее на кошму, которой было застелено сиденье в кабине полуторки. – Ноги укройте. Удобно вам? – И приказал шоферу: – Медленно поедешь! Упаси Бог, не тряси! Понял? Знаешь, кого везешь? Татарскую Жанну д’Арк!

– Остановись, балаболка! – сказала Зара. – Женщин возьми.

– А как же! Раз они вас живой мне вывели. Лезьте, гражданки, в кузов.