Текст книги "Гони свой поезд, мальчик! (сборник)"

Автор книги: Эдуард Корпачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

– Клевера у нас небольшие, – отвечал с сожалением Стодоля. – Так что и одной машиной справимся.

– Значит, опять Дембицкий? – тихо, удрученно, жалко вопрошал он, покосившись на палатку.

– Наверное, Дембицкий. Пускай Дембицкий, а?

– Нет, я не против, я ничего…

И снова, как и вчера, поспешил он скрыться от Стодоли в глубине березовой рощи. Но если вчера он боялся Стодоли, то теперь просто не хотел видеться с ним.

«Там теперь прикидывают, кому завтра на клевер, – думал он, – кому, незаменимому, на машину, а кому – в поле». И словно видел свою палатку, освещенную сильным светом фонарика, Дембицкого, Стодолю, Крыжа. Ах, да, ведь Крыжовника уже может не быть, уже могли отослать Крыжовника в училище. Или Стодоля заберет его с собою? «А чего я дрожу, что опять прогулял занятия? – бесстрастно думал он еще. – Во-первых, были занятия по спецдисциплинам, Стодоля освободил меня от них. А во-вторых…» И он заканчивал мысль совсем безнадежно: теперь все равно, и нет большего наказания, чем оставаться без машины.

Вечер пришел в рощу раньше, наверное, чем на луг. На лугу еще, должно быть, видны стога табачного цвета, а тут, в роще, стволы берез как будто поголубели, слились. Зато ночь на лугу темна, непроглядна аж до самых перевальных огней на крутом берегу Днепра, а в роще всю ночь будет белая ночь от свечек-берез.

Но все-таки и на этот раз не удалось ему засидеться в роще, на облюбованном пеньке с еле заметными годовыми кольцами, похожими на водяные круги. Как будто караулил Стодоля его – тотчас, едва он оказался у своей палатки, появился перед ним.

– Ворошить, ворошить завтра клевер! – сразу же и запротестовал Стодоля, хотя Васька ни слова не обронил. – А на машине пускай Дембнцкий, а?

Через некоторое время, уже ночью, слушая ровное, безмятежное дыхание Дембицкого, Васька пытался отгадать, почему так безоглядно верит ему Стодоля. Наверное, потому, что Дембицкий всегда сдержан и рассудителен, весел и одновременно трезв, четок в своих ответах на занятиях и удачлив на трассе трактородрома? Пожалуй, так. Уж если сравнивать, то он, Васька, горяч и неосторожен, а кто жалует доверием таких – пылких, увлекающихся? Такими, неосторожными, смелыми, мы все восхищены, а на ответственное задание пошлем все-таки осмотрительного человека.

Что ж, пускай все идет чередом. Тем более, окончился, окончился праздник!

Так, будто бы смирившись с буднями, он повернулся на бок, подложил под щеку огромную, пылающую от волдырей ладонь и затих.

А утро подарило ему и Крыжу остатки пира, крохи праздника: все же выехали они не на клеверное поле, а на луг. Правда, Дембицкий уже косил клевер, уже был далеко, а ему с Крыжом довелось ворошить стогометателем последние два стога.

Хотелось растянуть удовольствие! Потому и не спешил Васька, потому и наглядеться не мог, как складывается постепенно хаткою стог.

А жара, жара в этот день!.. Отдыхая, чтобы продлить удовольствие, Васька с Крыжом то и дело повторяли радуясь:

– Жара! Ну и пекло!

И тут же вдохновенно восклицали:

– Вот это жара!

И оба смотрели в небо, выцветшее от солнца.

Так припекало, такой духотой полнилась прибранная земля, что Васька то и дело зевал, чувствуя неодолимую сонливость. И как только закончил он вершить второй мохнатый стог, как только вздохнул, на целый год прощаясь с праздником сенокоса, то тут же повалился у стога, у душистой этой горы. И не знал, что и Крыж упадет рядом, и что будут они лежать голова к голове, и потные лица их будут все более походить цветом на печеное яблоко.

Дождь пробудил его. Не дождь, а гроза! Недаром такая духота стояла, недаром свалило его в неурочный сон. И вот как будто раскатывались где-то неподалеку булыжники, вспыхивала тончайшая белая молния, отдавался гром даже в земле, и нисколько не легче было в воздухе, все та же тропическая духота.

Часы на руке, все в дождинках, показались ему сначала разбитыми. А потом он ладонью провел по стеклу, вернул стеклу ясность, поразился, как долог был угарный сон, и принялся вместе с Крыжом рыть нору в стогу.

– Постой! – закричал он тотчас же Крыжу. – Зачем это мы? Все равно духота. Все равно! И лучше под дождем.

– Ага, под дождем! – испуганным смешком ответил Крыж.

– Да и на клеверное поле все равно махнем отсюда. Ворошить клевер. Стодоля взбесится, если мы после дождя не поворошим. После дождя зна-аешь как… Ух, полилось за воротник! После дождя знаешь как надо ворошить да ворошить! А то Дембицкий Женька с утра накосил протьму клевера. Уже и подсох трошки клевер, а тут молния, гром! Ну, после дождя вороши да вороши!

И, пританцовывая под ливнем, Васька все закидывал вверх лицо. Солоноватые струи попадали в рот. Васька облизывался, диковато посмеивался, ждал конца грозы, чтобы можно было покинуть луг, броситься на другую работу, скорее, скорее. Так любил он всякую перемену, лихорадочные сборы, волнения, так любил подогревать себя, распалять, жить нетерпеливо!

Небо понемногу гнало черные тучи прочь, уже не так лило, уже тихие молнии помигивали там, на черной, лилово-дымной стороне небосвода. И как только Васька с Крыжом собрались в дорогу, получилось, что оба они вроде бы отправились вдогонку за тихими молниями, за громом, за ливнем из сажевых туч.

Что за дорога это была! По пузырящемуся проселку, меж лозняков, блистающих глазурованными листьями, мимо рощи, мимо берез, ставших сыроватыми, что ли, и не такими белыми, мимо пруда, потемневшего, с разошедшимися, словно бы прореженными сердцевидными листьями лилий. Стонать хотелось от восторга!

Вымокшие, грязные, появились они наконец на клеверном поле. Дембицкий махнул им призывно с машины, и значит, вовремя подоспели, хватай грабли да вороши. Тем более, что гроза уже отдалилась, сыто урчала за косогором.

И поначалу понравилась Ваське эта простая привычная работа. Нравилось ему и то, что Дембицкий, покинув машину, тоже старательно взмахивал граблями. Вновь они с Дембицким были наравне!

Но когда прошла увлеченность и стало ясно, что этой простой и нелегкой работы хватит ему на весь день да еще и назавтра, он уже стал подумывать о том, как хорошо было бы, если бы подоспели из Озерщины хлопцы. Ведь заканчивались занятия, последний день, последний день, и пускай попробуют они все этого черного хлеба!

6

Так и жили в этом палаточном городке, в этом таборе: поднимались рано, когда туман плавал меж берез, умывались колодезной водой, а то и в пруду, садились за большой свежеотесанный стол и уминали все в минуту. А затем ссорились, выбирая более веселую работу. И тут же отправлялись в поле или в сад полоть, убирать. Как бы ни ссорились за утренним столом, а все бесполезно, потому что Стодоля с вечера придумал каждому работу. И не могло быть веселой или скучной работы, а только нужная работа.

Да, а все-таки отзвенел сенокос, отзвенел! И пускай всего лишь два-три дня длился праздник для Васьки, а помнится до сих пор, и нестираная рубашка тоже до сих пор пахнет сеном.

Он и в этот день, проснувшись и вспомнив очередное задание Стодоли, с кислой гримасой выскочил из палатки и побежал, топча босыми ногами грибы лисички, как бы вылепленные из глины. Побежал к пруду, чтобы выкупаться и стать спокойным, чтобы не умолять мастера о лучшей доле для себя.

Вернулся он к свежеотесанному шумному столу и впрямь спокойным, так что попозже похвалил себя за спокойствие и выдержку, за то, что так достойно ответил Стодоле.

– Лепшы сябар! – через стол, заваленный хлебом и зеленью, обратился к нему Стодоля. – Дембицкий поднимает сегодня пары, а вы с Крыжом помогайте ему навешивать плуги. По душе?

Васька убийственным взглядом посмотрел на мастера.

– Может, это большое счастье – помогать Дембицкому, А только других, необученных, поставьте в помощники. А я еще с вечера знаю: на прополку. Я же тут у вас полевод. – И с этими словами он выбрался из-за стола, перешагнув узкую лавочку, на которой сидел.

Очень понравилась ему твердость, с которой он так гордо отвечал Стодоле. И теперь, взобравшись первым в серый, неподметенный, с былками вчерашней травы кузов грузовика, он снова и снова утешался своими достойными словами. Как же, будет он прислуживать Дембицкому, будет в помощниках, когда сам отлично водит машины!

В кузове он стоял, опершись локтями о гладкий верх кабины, и все смотрел на просторный луг, ставший еще просторнее после сенокоса, на тянувшихся над стогами аистов с розовыми лапами. Не сразу отодвинулся приднепровский луг, и можно было оборачиваться, видеть вдали стога, как половинки грецких орехов, и говорить себе: вон там большой луг, справивший ежегодный праздник, вон там, на том лугу, и я, и я!..

А когда подъехали к зеленому просовому полю, когда с гиканьем посыпались хлопцы из кузова, он загляделся на бросовую обширную землю возле Чижевичского болота, густыми камышовыми штыками обозначившегося впереди. И тут впервые подумал о том, что на бросовой земле возле болота исстари ни разу не ходили голубые плуги. Бросовая земля заплывала торфяной кофейной водицей. Но в последние засушливые годы на клочке бросовой земли пошло в рост дикое, неизвестно кем, какою щедрою горстью рассыпанное просо. Камышовая пустошь манила, хотелось сразу же, едва возьмутся хлопцы за прополку, выйти к болоту, заросшему плюшевыми початками, еще раз подумать: а что, если?..

– Василь, – осторожно окликнул с земли Крыж, поглядывая застенчиво, – а я ведь тоже не стал помогать навешивать плуги. Не побоялся – сказал Стодоле! Я лучше с тобой, Василь…

– Послушай, Крыжовник, – глядя на дальнюю коричневую щетину камышей, спросил он, – ты никогда не был возле Чижевичского болота? И правда, что это наша земля?

– Наша, учхозовская, – торопливо подсказал Крыж. – Да ее же совсем мало, той земли. Не, никогда не был я там. Комары сожрут!

– А если наша, то мы имеем, Крыжовник, полное право… – И Васька сам почувствовал, как тотчас повеселел от внезапного замысла.

– Какое-какое право? Ты о чем, Василь? Может, думаешь, там растет что-нибудь? Ажина^[2] или орехи?

– Так, так! – с удовольствием молвил Васька. – Значит, ажина или орехи?

И, не обращая уже внимания на разговорившегося, ставшего суетливым Крыжа, он принялся отделять сорную траву от проса, бросать ее на межу или в междурядья. И не то чтобы тотчас позабыл о своем плане, а просто увлекся работой. Увлекся до того, что потом трудно было разогнуть спину, лень было отряхнуть землю, и штаны на коленях выглядели заплатанными черным.

И полдень прошел, и на вторую половину дня повернуло ясное солнце, а Васька все ползком, все ползком. Одурел совсем! И вот тогда вновь вспомнил о своем плане, встал, чувствуя, кажется, горб на спине, и поковылял с поля в сторону замшевых камышей.

– Ажины там, Василь! – подзадоривал Крыж, увязавшийся за ним.

И Ваську смешили эти слова заговорщика, поскольку ни ягоды, ни орехи на Чижевичском болоте не прельщали его.

До Чижевичского болота он не дошел, ступил на бросовую землю, заросшую водяным перцем, этой порослью с коралловыми стеблями. И принялся ногой разбрасывать водяной перец, подскакивать на одной ноге, на другой, точно испытывая, тверда ли почва. Добровольный спутник его тоже поискал ногою что-то в траве. Глянешь на эту ширь, не знавшую плуга, и так пожалеешь, что вот пустует ширь, что болото здесь, а не земля, которая родит дикое просо да водяной перец.

– Ну, пошли назад! – воскликнул Васька, срывая стебель водяного перца и растирая его в ладони, а затем вдыхая пряный запах.

– А там ажины, орехи…

– Пошли, пошли. Опять на прополку, полевод!

Опять ползать, пачкая руки в зеленое и черное, до одури ползать, ползать. Но чтоб не такою несносною казалась эта работа, Васька изредка приподнимался на колени и смотрел на камыши Чижевичского болота, на бросовую землю. И так тешился своим планом, видел уже себя на тракторе.

Он и допустить не мог, чтобы не исполнился его план. И когда все исполнится, когда поднимет он клочок этой целины, Стодоля, может быть, совсем по-иному станет относиться к нему. Будет смотреть на него с уважением, как на Дембицкого, и доверять ему все машины, как Дембицкому.

Оттого и вечером, за общим свежеотесанным шершавым столом, слушая Стодолю, который опять направлял его завтра на прополку, Васька будто и не слушал Стодолю, сидел с загадочной усмешкой. Потому что уже вспарывал плугами слежавшуюся вековую землю, уже будил жабьи угодья, уже преображал зеленую пустыньку в черное волнистое поле, и ничто не помешает трактористу, и сбудется это!

Он лишь выгадывал удобный момент, чтобы можно было тихо убедить Стодолю и получить от него тихое согласие.

Но произошло непредвиденное: Стодоля, едва встав из-за шершавого стола, промычал вдруг, подавляя зевок, и стал оправдываться:

– Спать, хлопцы, спать. А то засну за столом. Где я сегодня только не был! – И он, махнув в одну сторону, в другую, точно показав те полевые дали, где он побывал, тотчас заторопился в палатку.

А спать он собирался, конечно, в той палатке, где спали и Васька с Дембицким. Должно быть, для Стодоли стал своим этот брезентовый дом с тех дней, когда, наезжая в пустующий табор, заглядывал он в единственную жилую палатку.

И когда проник и Васька в свою палатку, Стодоля уже спал. Васька не осмелился будить его, было бы это безжалостным и бесполезным. И, грезя пустошью, которую он преобразит в поле, он тоже поплыл, поплыл в сон, а во сне ни забот нет, ни тревог.

А пробудился в тревоге: вдруг уже рассвет, вдруг уже поздно начинать со Стодолей серьезный разговор!

Кузнечики дробили ночную тишину, беловатые, словно из серого холста, березы проглядывали в проеме палатки, синенькая звездочка мерцала далеко, в другом мире!

– Начальник, а начальник! – затормошил он Стодолю, нащупав случайно спокойный пульс на его руке. – Начальник!

– А? Что? Дембицкий? A-а, ты, Василь! – вроде испугался мастер и хрустнул косточками, сладко, по-детски потягиваясь. – А-а-а… Вот спать, так спать хочу! Ну чего будил начальника?

– Выйдем, Стодоля, я кое-что хочу сказать. Чтоб один на один…

– А какие же тут свидетели? – заворчал Стодоля. – Хлопцы спят как заколдованные. Да и что за секреты? – И он, чиркая спичкой, которая, загораясь, вроде взорвалась, стал натягивать было штаны, да вылез из палатки так, в чем спал.

– Я вот что хочу сказать… – сдавленно обронил Васька.

И поспешно, удивляясь своему ночному красноречию, он заговорил о бросовой земле возле Чижевичского болота, какая это богатая земля будет, если он, Васька, вспашет ее для сева, какая земля, и каким вообще надо хозяином быть, не позволять, чтоб земля ленилась и всходила лишь диким просом да водяным перцем, а чтоб урожайная была земля.

Наверное, так горячо и складно бубнил он в ночи, что Стодоля, ошеломленный поначалу, несколько мгновений молчал, а потом воскликнул:

– Да ты, вижу, без трактора жить не можешь! Не умоляй, хватит с меня твоей горячки, бери трактор, поднимай целину! Да только земли там всего несколько гектаров… И на следующий год уже думали пахать. Ну, не хлопец, а чистый мотор! Ну и ну! Только кого возьмешь в помощники?

– Никого! – восторженно отрезал Васька.

– Да ты, Василь, уже того… А кто навешивать плуги будет?

– A-а! Нехай Крыж, нехай Бусько. Дембицкого не могу отвлекать от настоящего дела.

– Мотор, чистый мотор ты, Василь!

– Да мы же и учимся на трактористов, на машинистов. Нам первое дело – мотор подавай. А то стали полеводами. Кто как, а я без мотора, без трактора не могу!

Стодоля еще что-то бормотнул или зевнул громко и поднырнул под полог. А Васька, довольный собою, вздохнул, набрал воздуха, и во рту у него стало свежо и вкусно от запахов ночной березовой рощи.

7

И уже до утра Васька не спал. Ложился в палатке, но чувствовал, как плывут в улыбке сухие губы. И тогда поднимался, тайком выбирался под бледное небо и у того брезентового домика, в котором похрапывали Крыж и Бусько, вежливо окликал:

– Крыж! Ты поднимайся, Крыжовник.

Сонная невнятица была ему ответом.

Все же потом он осмелился, впустив в палатку клубок тумана, похожий на лохматую шавку, проникнуть в чужой брезентовый дом. В рассветных сумерках он различил, как перепутались на поролоновой подушке сжатые в кулаки руки Крыжа и Бусько, точно сон застиг обоих в драке. Снова осторожно позвал, зная, что молодой сон особенно крепок к утру.

Что ж, зато сиплая труба подняла вскоре на ноги всех!

– Быстрее, сонные мухи! – торопил он Крыжа и Бусько через некоторое время, едва те отошли от тесаного стола. Сам он уже бежал, хотел поскорее оказаться там, где под навесом колхозного машинного парка стояли тракторы, принадлежащие училищу.

И потом, правя трактор в сторону Чижевичского болота и щурясь от близкого восходящего солнца, он хотел сразу же, без промедления, пустить плуги на дикую землю. Зеленый остров сокровищ, гуляющая земля, открытая им!

Рукой он дал знак немому Крыжу и немому Бусько отойти, а сам, тоже немой от радости, повел трактор, сбавивший скорость и вроде притормозивший, по самому краю целины, у проселка, на котором в высохшей луже лежали облепленные землистой коростой бревна.

Черная широкая черта появилась за плугами!

Утреннее солнце, накаляясь, взялось обесцвечивать черные борозды. Когда Васька, уже сделав несколько гонов, посмотрел на первозданные борозды, то удивился, какими пепельными они стали. Должно быть, сверху они уже и причерствели.

Вздрагивал трактор, натыкаясь на упругие, слежавшиеся пласты, захлебываясь ревел двигатель, текла сзади, из-под плугов, черная речка. И никаких сокровищ на этой болотине пока не оказывалось, а лишь обещали богатство вельветовые борозды.

А все же, хлопцы, он первый здесь землепашец, он бог, он герой!

В груди у него нарождалась песенка, с ним уже было такое на сенокосе, он уже знал это счастье. Высунувшись из кабины, он поприветствовал взмахом руки Крыжа и Бусько. Хлопцы ответили ему тем же радостным знаком и, кажется, припустили вслед за трактором, по проселку, то грифельному, то глинистому.

Натужно полз по забытой целине трактор. Васька надеялся растянуть удовольствие землепашца на весь день, как вдруг близкий гром сотряс землю. В затылок стукнула волна воздуха, трактор вроде подпрыгнул. Васька, падая из кабины трактора, успел заметить изломанные, искромсанные, чудовищными зубцами торчащие кверху плуги и догадался, что это взрыв, что плуги, видимо, задели какую-нибудь старую мину – и так шарахнуло, так залепило весь трактор черноземными комьями!

Но это пока для него пронесся взрыв. А для хлопцев, столбенеющих на проселке, опасность не миновала: хлопцы не знали, что же с ним. И тогда Васька, отжав свое тело на руках, поднялся и уже другим, бережным движением руки поманил к себе одного и другого.

– Контузило? Ранило? – панически спрашивал Крыж на бегу, а затем даже ощупывать его стал, точно еще не веря, цел ли он.

А Васька, сам разочарованный тем, что и не контузило и не ранило, смотрел немигающим взглядом на Крыжа и соображал, как бы это и впрямь прикинуться контуженым. Вдруг захотелось ему боевой, как ему показалось, славы: чтоб знали все, что он контуженый, чтоб спрашивали каждый день о самочувствии, пеклись о нем и провожали теплым взглядом…

Крыж лихорадочно спрашивал у него все о той же контузии, а он, будто глухой да вдобавок утративший дар речи, тряс грязной головой, совал палец в ухо, представляясь контуженым, ничего не разумеющим. И знать не знал, какие волнения ожидают его по причине этой мнимой контузии.

С обоих боков Крыж и Бусько вдруг подхватили его, он даже удивился, какие сильные хлопцы. А поскольку нельзя ему было говорить, то он лишь взмыкивал, выражая несогласие. Но его все равно почти тащили по проселку, и Крыж неизвестно чему радовался, бормоча:

– Вот жизнь! Почти как на войне!

Приятно было слышать такое!

Но, наверное, слишком уж перестарался Васька, играя контуженого, и тут же поплатился. Его поддерживали, его волокли двое, цепко ухватившись за его руки, а затем эти двое остановили свой грузовик, который сворачивал на проселок.

– Тут Ваську оглушило! Давай в город, в больницу! – все так же панически и одновременно радостно выдохнул Крыж водителю, счастливчику из их группы, который сонно и настороженно выслушивал вздор, то снимая защитные черные очки, то надевая вновь.

И тут Васька заговорил!

Но поздно.

Он еще возражал им всем, твердил, что он уже нормальный, что слышит их чепуху. А эти хлопцы, обретшие вдруг невиданную силу, затолкали его в кабину. Крыж втиснулся третьим, хотя и не положено быть в кабине троим, и грузовик развернулся и выехал вскоре на истертый шинами, какой-то сиреневый асфальт шоссе.

Теперь кричи, возмущайся, доказывай, что здоров, грози устроить катастрофу, а тебе не верят – ты контуженый. И, решаясь на крайность, Васька даже пытался нажать на тормоза. Но Крыж тут же угадывал любую попытку и висел на нем камнем.

Речица, ее предместье, ее кирпичные домики окраинных улиц, заселенных нефтяниками, открылись Ваське. Он хмуро смотрел на город, который любил и в который всегда тянуло его по воскресеньям. Да разве так он появлялся в Речице? Он сначала гладил штаны, прикнопливал серебристые, легкие, алюминиевые, что ли, запонки к белой рубахе, широким узлом повязывал широкий галстук – и все это медлительно, с приятными церемониями. Вот как он готовился к поездке в городок на берегу Днепра, казавшийся ему большим, интересным местом на земле. А теперь?

Пускай, думал он, погляжу на Речицу, бесполезно пока драть глотку.

Остановиться на улице не пришлось. Железные ворота больницы были распахнуты и закрылись лишь тогда, когда грузовик уже свернул на больничный двор, заполненный гуляющими в странных серых халатах, из-под которых виднелись какие-то белые шаровары. Тенистый был этот двор, повсюду густо росли тополя.

Те же ухватистые, цепкие руки подняли Ваську и повлекли в деревянный подъезд, куда входили и откуда выходили люди в белом, цветущие медсестры и старые няни. Васька не успел опомниться, как уже оказался на виду у худощавого, с лицом цвета серого хлеба врача.

Может быть, и вправду там, на бросовой земле возле Чижевичского болота, с ним произошло нечто серьезное, такое, что он поглупел и так легко сдался хлопцам?

– Оглушило нашего! Миной оглушило! – принялся твердить Крыж, и оттого, что он хотел с сильной тревогой высказать это, получалось так, будто Крыж врет.

Худощавый врач с серым лицом внимательно, так, что жутко стало Ваське, посмотрел на него. Но в этот момент из другой двери врача окликнули взволнованным голосом, и он кивнул всем деревенским: сидите!

А что сидеть здесь, где такая вонь от лекарств?

– Сматывайтесь быстро, – шепотом приказал Васька. – Я тут, я не сбегу, а вы сматывайтесь. А то я контуженый, я бешеный! – И он вскочил, угрожающе глядя на Крыжа.

Тут всех хлопцев словно вымело из больницы.

А через мгновение скрылся и Васька. Правда, он немного поюлил по больничному двору меж задумчивых людей, ожидая, пока не тронется с места грузовик. А затем выскочил через проходную будку и тут же поймал такси, крапчатое от пыли, смешанной с брызгами воды. Не везло, не везло, в какую-то нелепую историю попал, но все же выкрутился, и вот даже с такси повезло!

– Вылечился? – сочувственно спросил водитель с мелкими, мальчишескими чертами лица, выслушав маршрут и как будто обрадовавшись дальней дороге.

– Слава господи, вылечился! – подражая какой-нибудь деревенской бабке, молвил Васька с серьезным выражением лица.

Ну, на такси летишь стремительно, мотор поет, водитель разговорчив, голос у водителя звонок, какой-то тенорок, ты веселеешь в дороге и отвечаешь водителю беспечным тоном.

А по дороге такси обогнало знакомый грузовик. Васька узнал по номеру злосчастную машину, на которой его так срочно доставили в Речицу. И вот теперь Васька выставил в ветровое стекло дулю, не зная, угадали ль хлопцы его, беглеца.

В колхозном машинном парке, среди комбайнов, веялок, сенокосилок, остановилось городское такси. Остановился несколько минут спустя и проклятый грузовик. Васька, выйдя из засады и потешившись мгновение испуганным видом Крыжа и Бусько, грубо сказал им:

– Ну вы, придурки! Куда это вы меня хотели засадить?

И дар нормальной речи обрел он, и глядел трезво, и вообще уже не был похож на оглушенного, контуженого, так что хлопцы попятились в растерянности…

Тут же они и заторопились прочь. Васька, посмотрев с осуждением им вслед, догадался, что поспешили они куда-нибудь в поле, где остальные хлопцы ползком собирали траву, чтоб росло просо. И впервые почувствовал, как захотелось ему хотя бы им двоим твердить о том, что видели они сами: как рвануло, как выбросило из кабины, как залепило черными сырыми комьями трактор. Уже нагрянули первые воспоминания!

Нет, ни на какое другое поле он не пойдет, а только на то, невспаханное. Плуги безнадежны, но хоть бы посмотреть еще раз на все и словно вновь услышать взрыв военной мины. Ведь если задуматься, то крестило его этим взрывом, этими комьями разбуженной земли…

Вскоре он уже оказался там, где затих трактор, не кончивший борозды, и, осторожно ступая по запятнанной комьями траве, забрался в кабину и сидел там, думая о внезапном взрыве. Трактор никуда не двигался, но если вообразить… если вообразить, то это уже не трактор, а танк, промчавшийся по минному полю! И там, на торжественных и поминальных сходках партизан в родной вёске, можно появиться и ему. И будут слушать партизаны, как старая мина помешала ему пахать, и будут пересказывать друг дружке и глядеть на него, Ваську, так, словно они принимают его в свой боевой круг…

Когда вдали на проселке уже знакомый грузовик стал быстро приближаться, поднимая тучку пыли, похожую на гарь, Васька вспомнил этих чудаков, Крыжа и Бусько, вспомнил неожиданное путешествие в Речицу и помрачнел. Неужели опять они?

Из грузовика, остановившегося так резко, что застонали тормоза, выскочил Стодоля. По его встревоженному лицу он догадался, что мастер уже напуган взрывом, уже слышал обо всем.

– Ты выходи, выходи, Василь! – махнул он нетерпеливо, забывая на бегу посмотреть хотя бы на исковерканные плуги, на борозды, испорченные взрывом.

Васька ожидал переполошенного человека и чувствовал себя несколько утомленным: взрыв, дикая гонка на грузовике до больницы, потом стремительная езда на легковом автомобиле…

– Выходи, Василь! – уже настойчивее потребовал Стодоля и рванул на себя ручку кабины.

– А трактор?

– Доставим без тебя. Того же Крыжа пошлю.

– Я испытал опасность, а Крыж погонит мой трактор? Нет, Стодоля, трактор нехай останется, я пока не вспахал.

– И не думай! – сердито взглянул Стодоля. – Тут, может, еще не одна мина. Какая пахота? Саперов вызовем.

– Ну-у, Стодоля! Да тут же веками болото было, и никакого минного поля не должно быть. Случайная мина. Я понимаю, где-нибудь в поле, в лесу. А тут вряд ли…

– Ты меня слушай, Василь, – уже спокойнее продолжал Стодоля. – Иди в лагерь, отсыпайся. И вообще хоть еще день отсыпайся. Здоровье твое как после такого потрясения? – И он, кивнув на кривые плуги, с такой озабоченностью посмотрел на него, что Ваське стало неловко.

И все же, припоминая досаду последних дней, Васька упрямо мотнул головой:

– Не еду на тракторе, так хоть посижу в кабине. И вы, Стодоля, не принимайте меня за контуженого. Тут уже одни опозорились. А лучше по-настоящему, на все лето посадите меня на машину!

8

Зачем ему такая воля – отсыпаться в пустынном лагере или собирать «глиняные» лисички в березовой роще? Зачем ему отдых, если не вспахал он вековую залежь возле Чижевичского болота? Зачем ему зря слоняться меж палаток, меж берез, если через день его снова пошлют на прополку?

Ночь несет нам догадки, находки и откровения, и все, что неясно было днем, обретает свою ясность ночью. Хороша, хороша тихая ночь над серыми стволами берез, над брезентовыми пристанищами! И вот лежишь, бессонный, и все слышишь, даже крик первых петухов в Гориводе, этот вопрошающий крик, который доносится из ночной дали. Хороша же ночь еще тем, что уже готов исполнить новый план и лишь дожидаешься рассвета.

Не нужен ему был ни сон, ни отдых, если и назавтра уготован ему скучный удел. Не на прополку же приехал он в березовую рощу! А если тайком направить трактор на то дикое поле, где пролегли лишь первые борозды, если одному вспахать нетронутую землю, в которой не обнаружится больше мин, то совсем другими глазами посмотрит на него Стодоля и, покоренный его бесстрашием и лихостью, навсегда поверит ему и станет поручать только первое дело. «Ты, Дембицкий – вы же гвардия училища…»

«И никаких там мин! – браво твердил он себе. – Засохшее болото, засохшая лужа».

А еще представлял он лужок возле обгоревшего колодца в своей вёске. И как на том ковровом лужке толпятся старики с медалями на воскресных пиджаках, и как он, Васька, равный среди них. Потому что и он крещен взрывом, и он рискнул пройти на тракторе все минное поле, пускай всего одна случайная мина ждала последнего часа, но и он рискнул, и он прошел, и он герой…

Дожидался же рассвета он затем, чтобы легче было сманить Крыжа и Бусько, которые беспрекословно навесили бы другие, исправные плуги, и чтобы сторож машинного парка поверил им, поднявшимся ни свет ни заря.

Да, великолепна летняя ночь с исступленным звоном кузнечиков, с влажными звездами, с квасным запахом прудовой воды, с шелестом березовых листьев, с тихой возней какого-то жука, который вдруг пробежится по верху палатки, вдруг станет скрестись…

Когда затеваешь рисковое дело, надо быть посмелее, нечего выжидать. И едва белая мгла обозначилась в проеме палатки, Васька вышел, наступив на что-то упругое, хрустнувшее под ногой, и удивился, присев на корточки и обнаружив, что за ночь пробились у самой палатки тугие лисички. Затем он сунулся в теплую ночь палатки, поднял за плечи Крыжа. И, прикрывая ему рот ладонью, вполголоса сказал, что пора выполнять задание, опять собираться на дикое поле.

– Уже? – со стоном зевнул Крыж, вылезая из палатки и посматривая на светлеющее небо, где оставался млечный месяц, оставались потускневшие звезды.

– Пора! – требовательно шепнул Васька.

И уже в другой, в соседней, палатке растормошили они Бусько, который попытался отбиваться вялыми руками.

И, как разведчики, бесшумно покинули лагерь.

На плацу машинного парка Ваське показалось сначала, что сторожа нет или он ушел в Гориводу с третьими петухами. Васька метнулся тотчас к трактору, на котором распознал припечатанные к кабине земляные комья, уже похожие на цементные. А затем ринулся искать исправные, матово отсвечивающие плуги.

И тут вышел высокий, тощий сторож – жердь в очках – и царственным голосом спросил, кто позволил им ходить. Васька дерзко заметил, что надо знать, ради чего хранятся вместе с колхозными машинами учебные машины.