Текст книги "Зло"

Автор книги: Эдуард Хруцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– От Махаона я с приветом. Просил пожелать тебе долгих лет и фарта.

Лицо Золотого стало каменным, он спокойно и холодно смотрел на Ельцова. Юра выдержал его взгляд, не отвел глаза. Он не боялся Золотого, мог убить его одним ударом правой, а все блатные примочки он выучил еще в Бутырке, когда сидел под следствием.

– Где же ты, Боксер, нашел Махаона? Что-то понтишь ты. Не с той масти ходить начал.

– Я, конечно, по блатной жизни не в таком авторитете, как ты, Золотой, но на понт никого не беру и фуфель не втюхиваю. Вот… – Ельцов достал из кармана листок. – Тебе малява от Махаона.

Золотой взял бумажку. Недоверчиво, с опаской. Прочел, усмехнулся.

– Значит, партизанит кент. А мне говорили, что он вместе с Жорой Ереванским деревянный бушлат надел. Значит, туфта?

– Вроде того.

– Махаон пишет, что ты мне все на словах передашь. Тогда пошли отсюда. Здесь мусорская помойка. Ссученых много. Ты с ребятами, – он кивнул головой в сторону стола, где сидела компания во главе с Валькой Голубевым, – кентуешься?

– Дружим.

– Они люди правильные, живут по своему закону, к нам не лезут. Пошли.

Золотой встал.

– Подожди, я с ребятами попрощаюсь.

Юра подошел к столу.

– Счастливо погулять, пацаны. Дело у меня, уйти надо.

– Жаль, что уходишь, – сказал Голубев, – а то посидели бы неплохо.

– Скоро увидимся. – Юрий махнул рукой и пошел к выходу, догоняя Золотого.

Они вышли из бара на улицу, залитую солнцем. Золотой оглянулся, не потерялся ли его новый знакомец, и зашагал к Столешникову, у мехового ателье свернул во двор. Здесь среди старых трехэтажных домов росли чудом уцелевшие деревья и кусты акации. Под развесистым дубом стояла одинокая лавочка. Здесь пили, прятались от жен, играли в железку. Здесь коротали время перед открытием «Ямы», сюда шли, когда она закрывалась.

Золотой сел на лавку, достал пачку «Филип Моррис», протянул Ельцову.

– Угощайся.

Юра взял сигарету, посмотрел на двойной угольный фильтр. Такие продаются только в «Березке» на сертификаты серии «Д». Пижоном оказался известный московский вор. Большим пижоном.

– Ну вот, – Витя Золотой затянулся глубоко, выпустил тугую струю ароматного дыма, – теперь говори все, как есть.

Шумел за домами Столешников, из окна соседнего дома радио восторженно вещало об успехах космонавтов, стучал где-то компрессор дорожников, день уходил.

Ни разу Золотой не перебил его, не задал ни одного вопроса, сидел тихо и смолил американское курево.

– Я тебя понял. Ответ сейчас дать не могу. Но на меня можешь рассчитывать. Давай прощаться, мне с солидными людьми встретиться надо.

Они попрощались. Пожали руки и разошлись.

* * *

Ельцов-старший ушел из дома в десять, когда Юрий еще спал. Игорь Дмитриевич не стал его будить. Сегодня он должен был встретиться с двумя людьми. Все эти дни он через друзей, оставшихся в милиции, узнавал о генерале Болдыреве. Выяснить удалось немного. Болдырев числился в оргинспекторском управлении министерства на должности старшего инспектора МВД по особо важным поручениям. У него была группа сотрудников.

Болдырев именно числился, а не служил, так как начальнику управления не подчинялся, выполнял особые задания руководства. Какие – никто толком не знал, но начальник отдела «А» МУРа, который при Ельцове был простым опером и считал полковника своим учителем, рассказал любопытные вещи. Агентура, обычная и камерная, сообщала ему о разгонщиках с милицейскими удостоверениями.

Он даже показал одно донесение камерной разработки, в котором источник, занимающийся совсем иным объектом, приводил разговор бывшего замдиректора ломбарда. У этого человека были изъяты крупные ценности во время обыска, а сам он для допроса был доставлен на Советскую площадь, где под вывеской Московского городского штаба народных дружин сидела какая-то группа, которая его долго допрашивала. В основном интересовались знакомыми, располагающими большими ювелирными ценностями.

В трех комнатах на Советской площади сидели люди, подчиненные непосредственно генералу Болдыреву.

О самом генерале Ельцов узнал от своего приятеля, бывшего начальника МУРа Володи Корнеева – он теперь работал в Главном управлении уголовного розыска. Болдырева вытащил из Реутова всесильный помощник министра Щелокова. Он сразу же был посажен на генеральскую должность.

– Ты же знаешь, Игорь, – сказал Корнеев, – у нас лезть в чужие дела не принято, но одно скажу: ни о каких результатах его группы в министерстве ничего не известно. Слухи ходят самые фантастические. Живет он хорошо. Лучше любого нашего генерала. Связи огромные. Каждую субботу парится в бане с очень большими людьми. Темный он человек, Игорь, очень темный. Ты помнишь дело Веретенникова?

Как он мог забыть это странное непонятное дело, из-за которого ему почти на два года задержали присвоение очередного звания.

Ретро, 1949 год

Был тогда Ельцов еще майором. Утром его вызвал начальник МУРа:

– Ограбили квартиру балерины Гельцер, поезжай в отделение, ознакомься с документами и начинай работать. Дело деликатное. Гельцер бывает на всех кремлевских приемах. До ноябрьских праздников осталось двадцать дней, уложись в этот срок.

Кража эта показалась Ельцову странной. Вор проник в квартиру, открыв входную дверь, все три сложных замка. Эксперты, изучившие их, не нашли никаких видимых повреждений и царапин. Значит, дверь открывали «родными» ключами. Вор шел явно по наводке. Он точно знал, где лежат драгоценности. Секретер красного дерева – там балерина хранила свои бриллианты, кстати огромной цены, особенно диадема, подаренная ей президентом Франции, – также был открыт ключом. Никаких повреждений на полированной поверхности секретера обнаружено не было. Вор взял драгоценности, шубу из чернобурых лис, норковый палантин и соболью накидку.

Балерина отдала сыщикам несколько фотографий, на которых четко были видны некоторые украшения. Все обстоятельства указывали на человека, близкого к семье балерины. Ельцов приказал операм трясти всех знакомых артистки, а сам решил заняться отработкой мехового следа.

И тут ему пошла масть. Вечером, в шестом часу, позвонил Семен Аркадьевич Ревзон, директор комиссионки на Сретенке.

– Игорь Дмитриевич, знаю всю сложность вашей работы, загруженность, но лучше бы вы подъехали ко мне.

– А вы намекните, Семен Аркадьевич, о чем разговор пойдет. Скажите эзоповым языком.

– О зверушках посоветоваться с вами хочу, о небольших таких, в вольерах они сидят.

– О чернобурках?

– Именно, – обрадовался Ревзон.

– Еду.

Семен Аркадьевич Ревзон два года назад попал в беду. На него попер вернувшийся из Дорлага гопстопник Борька Чумаков по кличке «Чума». Из приблатненных сретенских пацанов он сколотил шайку, и они начали запугивать торгашей, беря с них дань.

Директор комиссионки, по прикидкам Борьки, был, конечно, миллионером, поэтому шпана объявила ему сумму в пятьдесят тысяч, иначе пообещали переломать ноги, а дачу сжечь.

Вот с этой бедой и прибежал Ревзон к Ельцову, с которым пару раз встречался в квартире смешной инженю из Детского театра. Майор выслушал перепуганного коммерсанта и поехал к Чуме, которого по роду службы знал как облупленного.

Дверь в квартиру гражданина Чумакова была открыта, Борька сидел на кухне, ел селедку с картошкой и запивал пивом. Ельцов явился ему, словно тень отца Гамлета из бессмертного творения Шекспира. Майор вошел в кухню, схватил Чумакова за волосы и пригнув голову, поводил лицом по тарелке с селедкой, потом скрутил ему ухо и вывел во двор, где собралась вся его кодла, и при всех набил ему рожу.

Уходя сказал:

– Если еще раз услышу о ваших художествах, всем ноги переломаю, а потом посажу.

Потом он узнал, что Чумаков от позора уехал в Калинин к сестре, а его приблатненная братва рассыпалась. Ревзон с той поры считал Ельцова своим спасителем и всячески старался угодить ему.

Семен Аркадьевич ждал его у входа в магазин. Он привел опасного гостя в свой кабинет, открыл шкаф и вытащил чернобурую шубу.

– Вот, Игорь Дмитриевич, продал мне ее один человек за полцены. Вещь хорошая, я взял, подумал, поставлю ее на комиссию, продам, наживу немного.

– Это сколько же «немного» получится, Семен Аркадьевич?

– Тысячи две, может, три.

– Так почему не стал продавать?

– Из-за подкладки.

– А что в ней особенного?

– В самом неприметном месте есть монограмма.

– А ну-ка покажите.

Ревзон расстелил шубу на столе, распахнул ее и чуть вывернул рукав. Две вытертые от времени, вышитые золотом буквы – Е и Г – отчетливо просматривались на подкладке.

– Шубка-то краденая, Семен Аркадьевич, придется мне ее изъять.

– Я как чувствовал, как чувствовал, поэтому сразу деньги не отдал и вам позвонил.

– Когда вы должны передать деньги?

– Сегодня в семь у Бороды.

– В ресторане ВТО?

– Именно так.

– Кому?

– Павлу Сергеевичу Веретенникову, бывает там такой театральный деятель.

– А вы часто бываете в этом ресторане?

– Завсегдатай, – с гордостью ответил Ревзон.

– Давно ли там этот Веретенников появился?

– Да больше года. Его все знают, человек он широкий. Любовница у него актриса Мелентьева.

– Серьезный господин. А адреса или телефона его не знаете?

– Да он у Мелентьевой живет на Малой Бронной. Что мне делать, Игорь Дмитриевич?

– А ничего особенного. Берите деньги и в ресторан. Как их передадите, сразу исчезайте.

– Простите, Игорь Дмитриевич, а деньги? Сумма-то немалая.

– Деньги получите после окончания следствия. Все до копейки. Мы их задокументируем, дадим вам расписку. А пока, Семен Аркадьевич, чтобы не дай бог вас за скупку краденого не привлекли, садитесь и пишите на мое имя обо всем, что рассказали.

…Зал ресторана перекрыли плотно. Лучшие муровские опера расселись за разными столиками. Ельцов наблюдал за Ревзоном, у этого человека был подлинный талант агента.

Он сидел за столиком у окна в конце зала, шутил с официанткой, весело пикировался со знакомыми за соседним столом. Вдруг он откинулся на спинку стула, вытащил носовой платок и вытер лысину. Это был условный знак.

В зал вошел высокий, барственного вида человек, одетый в прекрасно сшитый костюм из синей жатки. Он дружески поздоровался с директором ресторана, которого вся театральная и гулявая Москва звала «Борода» из-за смоляной кинжальной бороды, раскланивался со знакомыми.

Ревзон замахал Веретенникову рукой, и тот сел за его стол. Семен Аркадьевич налил ему рюмку коньяка, они выпили. Ревзон положил на стол завернутую в плотную бумагу пачку денег. Павел Сергеевич, не считая, спрятал ее в боковой карман пиджака.

Как было оговорено, к их столу подошла официантка.

– Семен Аркадьевич, не знаю, как вас и просить об этом…

– Что такое?

– Так неудобно…

– Да говорите, моя дорогая.

– Шубку мне котиковую принесли, а я не знаю, сколько она стоит на самом деле.

– Где шубка-то? – Ревзон встал.

– На втором этаже.

– Пойдемте, скажу вам всю правду.

– Вот спасибо.

– Я скоренько, – обратился он к Веретенникову и вышел вместе с хорошенькой официанткой.

Веретенников налил себе коньяка, уселся удобно. Ельцов подошел к нему сзади и положил руку на плечо

– Не дергайся, падло, уголовный розыск, руки на стол.

После того как в МУР привезли заплаканную Мелентьеву и изъятые палантин и норковую шубу, Веретенников сказал:

– Ни о каких бриллиантах ничего не знаю. Все три шубы купил с рук, возле меховой комиссионки в Столешниковом, у усатого человека в черном кожаном пальто и кепке букле. Больше мне сказать нечего.

– Отправьте его в камеру, пусть подумает, – распорядился Ельцов и пошел в другой кабинет, где навзрыд рыдала звезда московской сцены.

– Надежда Николаевна, – Ельцов присел на край стола, закурил папиросу, – мы с вами должны найти выход из этой трагической ситуации. Я, милая моя, верю, что к краже шуб у народной артистки СССР Екатерины Гельцер вы не имеете никакого отношения. Но, выходит, в вашем доме хранилось краденое, а это уголовно наказуемо.

– Я не знаю… не знаю я… – с интонацией Катюши Масловой произнесла актриса.

– Я вам верю, но поверит ли следствие и суд, вот в чем вопрос. Давайте сделаем так: вы нам скоренько поведайте, куда Веретенников дел бриллианты, а я гарантирую, что вы пойдете как свидетель. Более того, ни в театре, ни ваши друзья ничего не узнают.

– Это правда? – внезапно звучным голосом спросила актриса. Слезы стремительно высохли на ее лице.

– Конечно, правда. Зачем нам, людям, поставленным государством на защиту граждан, преследовать любимицу московских зрителей? Но вы должны нам помочь.

– Что я могу сделать? – Актриса достала из сумочки пудреницу, провела пуховкой по лицу.

– Где бриллианты, моя хорошая?

– У меня их нет, Веретенников отвез все к ювелиру.

– Кому?

– Мохову Анатолию Васильевичу. Он в Столешниковом живет.

– Вот и спасибо. А теперь вас домой проводят. Валерьяночки выпейте и поспите.

Мохова Ельцов знал хорошо. Темный человек, темный и неуязвимый. Несколько раз МУР и ОБХСС пытались привлечь его к ответственности за бриллиантовые дела, и каждый раз какие-то неведомые, но могущественные покровители отмазывали его. Взять Мохова можно было только на краденых вещах.

Они подъехали к его дому около полуночи. Несмотря на позднее время, в Столешниковом толкался народ. В это время в переулке было всегда людно и весело. Встречались знакомые, назначались свидания.

У комиссионки оперативники свернули под арку и подошли к пятиэтажному дому в глубине двора. Окна в квартире Мохова светились ярко и празднично.

На дверях подъезда сохранилась еще табличка с номерами квартир и фамилиями жильцов. Мохов жил в восьмой, а под ним в квартире шесть некий Серков Л.Г.

Ельцов прочитал список жильцов и сказал оперу:

– Вы на некоторое время станете гражданином Серковым Л.Г.

– Понял вас, Игорь Дмитриевич, – засмеялся опер, – я уже Литваком на Тишинке был.

– Значит, такая ваша судьба.

Опер надавил на кнопку звонка. Послышались шаги, и недовольный голос за дверью спросил:

– Кто там, в такую поздноту?

– Анатолий Васильевич, вы уже простите меня, – плаксиво засуетился оперативник, – у меня в ванной потолок протек.

– Как это?

– Наверно, у вас труба лопнула. Квартиру заливает.

– Подождите, я посмотрю.

Несколько минут в квартире было тихо. Потом снова послышался голос хозяина:

– У меня все сухо.

– Может быть, вместе посмотрим, я хоть трубу перекрою, а то за ночь всю квартиру зальет.

– А вы умеете? Впрочем, что я спрашиваю, вы же инженер.

Послышалось щелканье отпираемых замков. Дверь приоткрылась.

Ельцов толкнул створку, шагнул в переднюю.

– МУР, Анатолий Васильевич.

Высокий седой человек в теплых домашних брюках и бархатной куртке, прищурившись, глядел на Ельцова.

– Значит, Игорь Дмитриевич, вы меня ночью побеспокоили. Видимо, у вас и ордерок есть?

– Есть. Ордерок есть на обыск в вашей квартире, так что предлагаю добровольно выдать ценности, которые вам передал Веретенников.

– А почему вы думаете, что он мне что-то передал?

– Опираясь на его показания, Анатолий Васильевич. – И обратился к оперативнику: – Зови понятых.

– Не надо, – резко сказал Мохов.

– Чего не надо?

– Понятых.

– Почему?

– Я готов добровольно передать ценности, которые мне принесли для оценки.

– Вот и ладушки. Я всегда считал вас умным человеком. Только вам придется проехать с нами на Петровку и все задокументировать.

– Хорошо, я только оденусь.

Мохов пошел в комнату, за ним оперативник.

Пока хозяин собирался, Ельцов обошел квартиру. Мохов жил в двух комнатах, третья была приспособлена под мастерскую.

– Так где же ценности? – обернулся Ельцов к Мохову.

Ювелир подошел к сейфу с затейливыми узорами на дверце и сказал:

– Выйти я вас просить не могу, но хотя бы отвернитесь.

Ельцов засмеялся и отошел к окну.

За его спиной куранты сейфа сыграли «Коль славен наш Господь». Потом крышка захлопнулась. Ельцов повернулся. Мохов поставил на стол серебряную шкатулку редкой красоты, усыпанную красными, сиреневыми и голубыми камнями.

Ельцов открыл шкатулку, в свете люстры драгоценные камни заиграли дьявольским светом.

– Нравится? – поинтересовался за его спиной голосом змея-искусителя Мохов.

– Красиво.

– И только? – ахнул ювелир. – Когда Веретенников принес их мне на оценку…

Он не успел договорить, в прихожей раздался звонок.

– Поздно гостей принимаете, Анатолий Васильевич. – Ельцов достал пистолет.

В комнату заглянул оперативник.

– Впустить?

– И сразу к стене.

Открыли дверь.

В квартиру вошел невысокий человек в коричневом ратиновом пальто с бобровым воротником и пыжиковой шапке.

– Уголовный розыск, – отчеканил опер, – попрошу документы.

– Ты что? – рявкнул гость, – с ума сошел? – Говорил он с легким кавказским акцентом. – Я полковник МГБ Нагиев.

– Документы.

Нагиев не спеша расстегнул пальто, в прихожей резко запахло одеколоном «Шипр», вынул из нагрудного кармана красную сафьяновую книжечку с гербом и буквами МГБ.

– Ты знаешь, кто я?

– Сейчас узнаем. – В прихожую вышел Ельцов с ларцом в руках.

Полковник впился взглядом в шкатулку, словно хотел ее сожрать.

«Видел он ее, – догадался Ельцов, – наверняка видел». Он передал ценности оперативнику, взял удостоверение.

– Значит, вы полковник Нагиев Исса Магомедович, а я замнач отдела МУРа майор Ельцов.

– Слушай, ты что здесь делаешь, а? – Полковник засунул руки в карманы брюк. – Что тебе надо, а?

– Я провожу выемку ценностей, украденных у народной артистки СССР Екатерины Гельцер.

– Ты знаешь, кто я?

– Вы полковник Нагиев.

– Я начальник секретариата заместителя министра госбезопасности Кобулова. Немедленно вон отсюда, слышал, майор, а не то в момент старшиной станешь.

Возможно, будь он один, Ельцов плюнул бы на все и ушел, тем более он знал, чту значит связаться с людьми одного из братьев Кобуловых, о которых в Москве ходила мрачная слава.

Но он был со своими людьми и уйти, послушавшись этого коротышку, – значит навсегда потерять уважение подчиненных.

– А вы, товарищ полковник, на меня не орите. Не надо. Я сюда не водку пить приехал, а исполнять свой служебный долг. И я его исполню, независимо от того, нравится вам это или нет, – резко сказал Ельцов. – Вам прекрасно известно, что согласно инструкции МГБ СССР я обязан вас задержать и отправить на Петровку, а позже, если вы, конечно, не соучастник, отпустить вас и направить рапорт на имя высшего начальника.

– Ты мне грозишь?! – фальцетом выкрикнул Нагиев.

– Нет. Я дело свое делаю, попрошу сдать оружие и документы.

Конечно, на Петровке полковника сразу отпустили, он даже объяснения не написал. Только успели оформить изъятые ценности, допросили Мохова, идеально оформили все документы, как Ельцову позвонил порученец начальника.

– Игорь Дмитриевич, срочно к комиссару, в форме.

Ельцов быстро переоделся и зашагал к начальству.

Порученец Овчинникова, лейтенант Коля Сергеев, сочувственно замотал головой, одернув китель, приоткрыл дверь и доложил бесстрастно:

– Майор Ельцов прибыл.

За столом начальника МУРа сидел брюхатый генерал-лейтенант в форме МГБ. Ельцов сразу узнал его оплывшую морду. Это был замминистра госбезопасности Богдан Кобулов.

– Товарищ заместитель министра… – начал Ельцов.

– Ты што? А? – стукнул генерал волосатым кулаком по столешнице. – Ты кого арестовать хотел? А? Овчинников, – Кобулов повернул голову к стоявшему у окна комиссару, – где ты такие кадры откапываешь?

– Товарищ заместитель министра, майор Ельцов фронтовик, один из лучших оперативных работников МУРа, вы сами за ликвидацию бандгруппы Парамонова вручали ему орден «Знак Почета».

– То-то мне его рожа знакома. – Кобулов достал «Казбек», закурил. – Ну? – повернул он голову к Ельцову.

На стойке воротника висели жирные брыли, поэтому генерал не двигал шеей, а поворачивался всем корпусом.

– Ну? – повторил он.

– Товарищ генерал-лейтенант, мы проводили изъятие ценностей, похищенных у народной артистки СССР Екатерины Васильевны Гельцер, у гражданина Мохова.

– Кража ценностей доказана, Овчинников?

– Так точно, преступник задержан.

– Дальше.

– Во время оперативных действий в квартиру пришел полковник Нагиев. Он не представился, стал угрожать нам вашим именем, требовать, чтобы мы нарушили закон. Я посчитал, что этот гражданин имеет цель скомпрометировать вас, товарищ генерал, и задержал его для выяснения.

– Как это «скомпрометировать»? – рявкнул Кобулов.

– Он сразу же стал угрожать нам, пытался защитить задержанного, все это он выдавал за ваше распоряжение.

Генерал расстегнул крючки на воротнике кителя, достал новую папиросу, но не закурил, а начал вертеть ее в руках. Его короткие, покрытые волосами пальцы смяли папиросу. Он достал новую, прикурил. Черные глаза из-под оплывших век смотрели на Ельцова угрожающе и зло.

– Сколько вас было у Мохова?

– В квартире, товарищ генерал?

– Нет, в сортире, – хохотнул Кобулов.

– Четверо, товарищ генерал.

– Рапорта где?

– В деле, товарищ генерал.

Кобулов открыл папку, достал рапорта, пробежал их глазами.

– Ишь ты! Сговорились, а?

– Никак нет, товарищ генерал.

Кобулов порвал рапорта, бросил их в корзину.

– Где ценности и задержанные?

– Ценности в сейфе, товарищ Гельцер приглашена для опознания, задержанные в КПЗ.

– Ценности старухе верните, а задержанных я заберу. У нас к ним есть свои претензии. А ты, майор, иди служи дальше. Ты аттестован по МГБ или милиции?

– Майор милиции, товарищ генерал.

– Ладно, иди, молодец, быстро кражу поднял. А про Нагиева забудь и людям своим скажи об этом.

Но на этом все не закончилось. Мохова нашли отравившимся в своей квартире. Как ни старались оперативники, ничего в ней не обнаружили. Труп Веретенникова объявился в лесу под Коломной, когда стаял снег. Такие находки в милиции называют подснежниками.

Актрису Мелентьеву сбила насмерть неизвестная машина, прямо у входа в Театр драмы.

А в пятьдесят пятом, когда Ельцов уже стал подполковником и замначальника МУРа, он на Даунгеровке заловил налетчика-мокрушника Никанорова. Деваться Никанорову было некуда, на нем висело четыре убийства, совершенных с особой жестокостью, и он понимал, что его все равно прислонят к стенке. Поэтому и признался, что на квартиры богатых людей, имевших дорогие вещи, его наводил полковник Нагиев.

Никаноров и еще двое переодевались в форму МГБ в конспиративной квартире на улице Воровского, там же Нагиев давал им эмгэбэшные документы. Они приходили с ордером на арест и обыск, изымали ценности, а хозяев вывозили в песчаный карьер и расстреливали.

Потом, на конспиративной квартире, Нагиев забирал все драгоценности, а остальное барахло – меха, отрезы, пальто и костюмы они делили между собой.

Драгоценности уходили на самый верх, начальству.

Трупы из карьера забирал старшина из МГБ и отвозил в крематорий.

Ельцов задокументировал рассказ Никанорова, а потом начальник Главного управления Уголовного розыска сказал ему:

– Ты, Ельцов, сыщик классный, но об этом забудь, не наше это дело. Рапорт твой я в КГБ отправил, пусть чекисты со своими разбираются.

Потом следователь из военной прокуратуры, который вел дело Нагиева, рассказал ему, как братья Кобуловы вербовали уголовников и те по их наводке грабили и убивали людей, прикрываясь удостоверением МГБ.

* * *

Все это Игорь Дмитриевич вспомнил, пока ехал от дома до Трубной площади. Он пристроил машину на стоянке, рядом с домом Политпросвещения, вылез, огляделся. Город словно качался в утреннем мареве. Солнце еще не начало припекать, было по-утреннему ласковым. Свет его подновил облупленные стены старых домов, залил золотом бульвар.

Нет, не зря сегодня он вспомнил старую историю. Не зря. Все повторяется и будет повторяться, потому что алчность бессмертна. Конечно Болдырев – это сегодняшний Нагиев. И работает он на людей крутых и сановных. Иначе кто бы разрешил ему создавать под эгидой МВД специальную группу.

Игорь Дмитриевич вошел под арку дома и едва увернулся от несущегося на велосипеде пацана лет десяти. Он успел только заметить азартно вытаращенные глаза и закушенную губу юного гонщика. Пролетел велосипедист и скрылся за углом, и Ельцов позавидовал ему. Счастливому и радостному в это отличное летнее утро.

В подъезде дома, где жил Кретов, пахло залежавшимся сукном, нафталином и бумажной трухой. Лифт работал, и, как ни странно, стены его были без наскальной живописи.

Ельцов поднялся на четвертый этаж, взглянул на номер квартиры и нажал кнопку звонка. Тихо. Ни звука.

Тогда он постучал кулаком в дверь и прислушался. Заливисто затявкала собака, потом послышались тяжелые шаги.

– Кто? – спросил хриплый голос за дверью.

– Свои, Витя, свои.

Скрипнул замок, и распахнулась дверь. На пороге стояло некое подобие человека, в синих семейных трусах, грязной майке, с разбитым опухшим лицом.

– Вы Кретов?

– Я, товарищ полковник.

– Значит, узнал меня?

– Так точно, вы начальник МУРа полковник Ельцов.

– Ну что же, тогда можно сразу перейти к делу. Я могу войти?

– Конечно. Только пойдемте на кухню, у меня в комнатах…

– Понятно.

Ельцов прошел на кухню – чистую и прибранную и сел на табуретку, похожую на трехногого паука. Косматый маленький песик подскочил к нему, поставил лапы на его ногу.

Ельцов наклонился и взял собачку на руки.

– Ну что, хороший мой? Что?

Песик преданно заскулил и начал облизывать щеку полковника.

– Славный у тебя пес, Кретов. Любит тебя?

– А кому же еще меня любить, товарищ полковник? – Когда заговорили о собаке, голос Кретова стал нежным и мягким.

– Хорош! – Ельцов внимательно посмотрел на опухшую разбитую рожу Витьки. – Хорош. Такое лицо, братец Кретов, в штанах носить надо. Что, асфальтовая болезнь?

– Упал я вчера.

– Ишь, как у тебя руки-то трясутся. С острова Большой Бодун приехал?

– Было дело.

– Похмелись, иначе умрешь, не дай бог.

– Нечем, – жалобно выдохнул Витька.

– Стакан есть?

– Конечно.

– Давай.

Кретов открыл шкафчик над газовой плитой, вынул из него стакан, поставил на стол.

Ельцов взял его в руку. На удивление, стакан оказался безукоризненно чистым. И вообще эта прибранная кухня, чистая посуда, незахламленный коридор никак не вязались с внешним видом хозяина.

Ельцов достал из кармана пиджака фляжку коньяка. Кретов смотрел на нее не верящими своему счастью глазами и шумно сглатывал слюну, двигая кадыком.

Ельцов налил полный стакан, поставил фляжку на стол.

– Прими, страдалец.

У Витьки так тряслись руки, что он не мог поднять стакан. Он подвинул его к себе, наклонился и сделал первый небольшой глоток, откинулся, закрыл глаза. Горло перехватил спазм. Все внутри протестовало, не хотело принимать жгучую жидкость

– Ты, братец Кретов, видать здорово огорчил организм. Не хочет он принимать коньячок-то, – брезгливо сказал Игорь Дмитриевич.

Наконец кадык на шее Кретова перестал дергаться и он открыл глаза.

– Ну что, прижилась?

Витька не ответил, только вздохнул облегченно. Руки немного успокоились, и он взял стакан и выпил остальное. Постепенно лицо его разгладилось, глаза пояснели, голос обрел звучность и покой.

– Вы извините меня, товарищ полковник, я пойду переоденусь.

– Валяй, Витя, валяй.

Послышался шум воды в ванной, потом шлепающие шаги по коридору. Собачка убежала вслед за хозяином, и Ельцов остался один в этой странной кухне.

Во дворе заиграл аккордеон. Голос его, щемящий и добрый, уверенно выводил забытую мелодию фокстрота «Гольфстрим». Когда-то, очень давно, он танцевал под эту музыку в ресторане «Аврора», и его дружок, лучший ударник Лаце Олах, взрывался внезапно немыслимым брейком и подмигивал ему весело. Он танцевал с барышней по имени Ира. У них тогда только наметился стремительный роман. Господи, как все это было давно. Ира, ресторан «Аврора», ночные московские улицы, по которым он провожал прелестную молодую женщину.

– Я готов, – сказал за его спиной Кретов.

Голос его разорвал зыбкую паутину воспоминаний и вернул Игоря Дмитриевича обратно, на кухню странной квартиры. Ельцов посмотрел на Кретова, тот побрился, надел чистую рубашку, старенькие брюки были аккуратно выглажены. Другой человек вошел на кухню, совсем другой.

– Я пришел к тебе, братец Кретов, чтобы задать один вопрос и дать совет.

– Я слушаю, – упавшим голосом ответил Кретов и показал на фляжку с коньяком.

– Кто вас наводил? – резко, словно выстрел, прозвучал вопрос Ельцова.

– Я… Да…

– Смотри мне в глаза! – рявкнул полковник.

Собачка у ног Витьки испуганно тявкнула.

– Боюсь я, понимаете… не знаю.

– Не знаешь или боишься?

Пауза повисла на кухне. Тяжелая, гнетущая.

– Зачем вам? – тихо спросил Кретов.

– Если спрашиваю, значит, надо, Кретов. Надо. Да ты не межуйся, вспомни, что на пленку наговорил, тебе этого за глаза хватит.

– Боюсь я, – не сказал, а выдохнул Кретов.

Ельцов налил ему полстакана.

– Пей, как солдат перед атакой.

Кретов выпил, зажмурился, вздохнул облегченно.

– Кто наводил, Кретов?

– Макаров, – сказал Витька, словно груз сбросил.

– Кто это?

– Ювелир. Он на Горького в доме шесть живет.

– Ну вот видишь, а ты боялся, – усмехнулся Ельцов. – Теперь мой тебе совет. Кореша твои бывшие, милиционеры-разгонщики, когда их за задницу возьмут, тебя, как свидетеля опасного, замочат и собачку не пожалеют. Понял?

Витька наклонился, поднял пса, прижал его к груди.

– Так что же мне теперь делать, товарищ полковник?

– Вот тебе адрес. Под городом Пено в Калининской области мой товарищ лесничим работает. Я звонил ему, он о тебе знает, даст работу и крышу. Только линяй немедленно. Бери расчет и в понедельник мотай из города. А к Новому году, если захочешь, – вернешься. Понял?

– Спасибо, товарищ полковник.

– Не за что, не на курорт отправляю. Спасай своего песика.

Ельцов потрепал собачку по лохматой голове. Встал и ушел.

Он вышел в колодец двора, поднял голову, посмотрел на окна квартиры Кретова. Тот глядел на него с четвертого этажа. Ельцов повернулся и двинулся к арке.

* * *

Витька Кретов проводил взглядом бывшего начальника МУРа и допил остатки коньяка. Конечно, можно было побежать к Болдыреву и все рассказать, но ведь есть пленка. Прикупил его гад Анохин. Крепко прикупил. Теперь ему деваться некуда. Полковник Ельцов – человек солидный: если сказал, что линять надо, значит, в цвет.

Не знал Ельцов, что Витьку на той неделе выгнали с работы, он еле-еле уговорил начальство на обтекаемую запись в трудовой книжке: «По собственному желанию». Нажрался он и спал на посту, а проверяющий, сука, застукал. В пятницу он получил расчет, нажрался опять, конечно, но полтинник у него остался.

Витька быстро собрался, взял Малыша и поехал в Марьину Рощу на Стрелецкую улицу. Там, в гараже покойного дядьки, стоял новенький «запорожец», который Кретов успел закупить во время службы в группе Болдырева. Ни один человек не знал об этой машине. Ни бывшие коллеги, ни друганы из «Ямы». Не надо было им знать об этом.

Витька открыл гараж, сел в машину, повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал басовито и успокаивающе.