Текст книги "Деньги на ветер"

Автор книги: Эдриан Маккинти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 8

Автосервис

В тринадцать лет я победила в поэтическом конкурсе юных поэтов, выиграла приз доктора Эрнесто Гевары. К участию допускались дети до шестнадцати лет, но было еще и негласное условие: из семей членов партии. Призом была поездка в Санкт-Петербург в Пушкинскую школу, где преподавали практику стихосложения. Стихотворение у меня получилось не очень хорошее, в нем говорилось об огоньках в Гаванской бухте тихой январской ночью. Я представила себе события, свидетелями которых бухта стала на протяжении последних пятисот лет, и описала их. Метафоры были слабоваты, образы – ребяческие, а удачные места перекликались с прочитанным у Хосе Марти и Гарсии Лорки. Неважное вышло стихотворение, но мой папа хорошо ориентировался в ситуации. Он изменил название с «Ночь в бухте» на «Время быть либо волной, либо частицей» и добавил строчку о квантовой физике. Дело было в начале девяностых годов. На Кубе начинались перемены. Обрывались наши связи с Россией, в Америке избрали нового президента, и некоторое, хоть и недолгое, время все казалось возможным. Для нас наступила не то чтобы Пражская весна, скорее ее слабое подобие. Мое стихотворение привело жюри в восторг. Я выиграла приз и на торжественной церемонии в театре Карла Маркса получила медаль из рук Вильмы Эспин, жены Рауля Кастро. В Петербург, разумеется, я не полетела. Поездка все откладывалась и откладывалась, а уж когда отец стал невозвращенцем, о ней все благополучно забыли. После этого стихов я больше не писала. Однако вся эта история не к тому, чтобы поведать о моей несостоявшейся литературной карьере, или злодеяниях партии, или хитром папе, нет, все это к тому, как много зависит от названия. Стихотворение с названием «Ночь в бухте» никогда бы никаких призов не завоевало, но «Время быть либо волной, либо частицей» в те времена звучало очень круто. Как говорил папа, людям надо дать то, что они хотят, а не то, что им нужно. Надо менять себя, приспосабливаясь к обстоятельствам. Тайный детектив должен пользоваться всеми имеющимися возможностями.

Как и многие актеры, я начала с одежды. Ее я приобрела в Мехико. Дорогой на вид темносерый костюм: очень узкая прямая юбка, легкий, хорошо скроенный жакет, белая блузка, черные чулки, черные лакированные туфли на высоких каблуках, черная, под «Гуччи», сумочка без ручек. С жакетом пришлось повозиться, поскольку он, вышвырнутый в пустыне из рюкзачка, валялся в пыли, пока я убивала тех двоих.

У меня был костюм, у меня была легенда, у меня была визитная карточка.

Мой голос был не мой голос. Мое лицо было не мое лицо. Красные губы, темные глаза и неестественного оттенка кожа, покрытая толстым слоем популярного в этих местах тонального крема «цвета загара». Это из-за него скелетоподобные женщины города Фэрвью походили на жертв недавней ядерной катастрофы.

С волосами ничего особенного мне сделать не удалось, нанесла на них гель, чтобы казались пышнее. Я приняла позу американской деловой женщины, скрестила ноги и расслабилась, хладнокровно разглядывая глянцевые журналы в приемной.

Мэрилин, секретарша, симпатичная блондинка лет сорока с небольшим, наконец доложила обо мне:

– Мисс Мартинес из Северной страховой компании.

Я вошла в кабинет.

– Мисс Мартинес, – не вставая, произнес в качестве приветствия сидевший за столом мужчина.

– Мистер Джексон, – ответила я с улыбкой и подала ему карточку с выдуманным именем и номером сотового телефона.

– Я очень занят. В чем состоит ваше дело? – спросил он, взял карточку, изготовленную для меня Рики, смял и бросил в мусорную корзину.

– Следующей бумагой, которую я собираюсь вам вручить, будет вызов в суд; надеюсь, с ним вы поступите более благоразумно, – любезно сказала я.

Мне было досадно, но в душе я благодарила Джексона за возможность войти в роль сразу, без предварительной болтовни.

– Вы не имеете права! Вы же не полицейский, – заявил он, однако голос его чуть дрожал.

– Разве? – Я посмотрела на него так, что он понял: мне все известно. Обо всех аферах, которые он провернул за последние пять лет. Тут преступил закон, там подсунул фальшивые счета. Нет на свете станции техобслуживания, которая хоть раз не ввела бы в заблуждение страховую компанию, и станция на Пёрл-стрит в Фэрвью, конечно, была ничем не лучше других.

Он сморщился, открыл и закрыл рот, как подыхающая водяная черепаха.

Я откинулась на спинку стула. Молчала. Наблюдала.

В телевизионных новостях нам рассказывают, что все американцы – жирные капиталисты, но в Колорадо это, безусловно, не так. Трофейные жены на Пёрл-стрит, голливудские типы, вкалывающие мексиканцы, ночующие в мотеле на горе Потная Спина – все поджарые. Мистер Джексон тоже был худ. На вид лет пятидесяти пяти, но подтянутый. Худые руки, выступающее адамово яблоко, крашеные черные волосы и мертвые, иссиня-черные глаза-бусины. Как у чучела. Я подумала, может, он из тех, кто сидит на голодной диете в надежде прожить подольше.

И было в нем что-то, выдававшее неуверенность в себе.

Капли пота на висках. Едва заметное дрожание губ.

Меня это угнетало. Неужели тут каждый скрывает какую-то тайну? Неужели все врут? Неудивительно, что у полицейских с годами портится характер. Послужишь лет десять, и уж без мачете не пробиться сквозь футляр цинизма, окружающий человека.

Смотреть ему в лицо мне было невыносимо, поэтому я стала разглядывать одежду. Можно подумать, он дальтоник. Бежевая сорочка, малиновые брюки, ярко-красный галстук с рисунком в виде какого-то гребня. Потом осмотрела кабинет. Хозяин, видимо, свихнулся на аккуратности. По стенам несколько пейзажей. Стол абсолютно пуст. Телефон. Фотографии жены и четверых детей. Длинная софа, на которой он, наверно, трахается с Мэрилин.

В окне за спиной Джексона я видела, как вдалеке едут вверх над склоном пустые сиденья подъемника. Пустые оттого, что сейчас мало снега, решила я. Некоторое время смотрела на них.

Молчание, как я и думала, сделало свое дело, он раскололся.

Люди, и особенно люди, занимающиеся коммерцией, не выносят тишины. Она напоминает им о бесконечно большой прибыли, которую они упустят после смерти.

Он выудил карточку из мусорной корзины.

– Инес Мартинес, Северная страховая, – медленно прочел он. Я кивнула. – Чем могу служить, мисс Мартинес?

– Я расследую мошенничество, связанное со страховым случаем, – начала я. – Мне кажется, вы понимаете, о чем я говорю.

Он побледнел и подсунул под себя руки, чтобы я не видела, как они трясутся. Господи, этот тип у нас в подвале, в помещении для допросов, продержался бы ровно тридцать секунд.

– Я… я понятия не имею, что вы имеете в виду, – пролепетал он.

– Мистер Джексон, позвольте вас успокоить. Дело, которым я занята, никоим образом не бросает тени на вашу станцию или выполняемую вами работу.

Слишком заметный вздох облегчения. Попался, голубчик! Тебе бы на сцене подвизаться, для кино ты уже староват, а для театра в самый раз. Вот там бы такое лицо оказалось кстати.

– Так вы к нам не с проверкой? И правда, что нас проверять-то? У нас тут все очень строго. Такого рода вещи нам незнако… То есть мы не… Я хочу сказать, мы всегда следуем высочайшим стандартам… – Он сбился и замолчал.

– Мистер Джексон, перед нашей компанией ваша станция чиста, поэтому позвольте мне еще раз напомнить, что мой визит не имеет никакого отношения к вам или работе, которую вы для нас выполнили.

Он улыбнулся, осмелел, улыбка стала шире, и я поняла, что момент настал – сейчас от испытанного облегчения эндорфины выделялись у него в мозгу в наибольших количествах.

– А дело у меня вот какое: мой руководитель, глава отдела по расследованию мошенничеств, знал, что я буду проездом в Денвере и просил меня заехать к вам, попросить об одолжении.

– Разумеется, чем могу помочь? – оживился он.

– Как вам известно, к мошенничеству чаще всего прибегают при страховании повреждений, полученных самим пострадавшим, но иногда и в случаях, когда страховка покрывает большинство возможных рисков. Это ситуация необычная, но тем не менее такое бывает.

– Ну да, наверно. – Мистер Джексон улыбнулся, но на висках снова выступил пот.

– Обычно риск окупается, если только застраховаться дважды или трижды. В разных страховых компаниях, естественно.

Мистер Джексон с энтузиазмом подтвердил:

– Господи, да, я вас понимаю! Кто-то попал в аварию. Мы выполнили работу, а он получил страховку более чем от одной страховой компании. Ведь вы об этом говорите?

– Именно.

– Следовательно, как вы и упомянули, это, гм… не говорит о недостатках в нашей работе. Мы бы, гм-м… мы…

– Не имеете прямого отношения.

– Да, именно. Не имеем прямого отношения. В самую точку. Итак, что я могу для вас сделать?

– Поскольку расследование не закончено, я не вправе посвящать вас в подробности дела.

– Разумеется, разумеется.

– Но мне нужны ваши отчеты за последнюю неделю мая.

– Этого года? За май две тысячи седьмого?

– Да.

– Ради бога. Подождите, пожалуйста.

Он нажал кнопку переговорного устройства на столе:

– Мэрилин, не могли бы вы принести мне отчеты за май, красная книга. Да, красная.

Секретарша принесла красную книгу с официальными отчетами, наверняка не ту, в которой указывалось, что сколько стоит на самом деле. Я стала просматривать записи.

Под номерами двадцать семь и двадцать восемь значились имена, фигурировавшие в заметках Рики. Я вернула книгу.

Работы оказалось на две минуты. Две тысячи миль. Двое убитых.

– И все? – спросил он.

Да, все. Мэрилин проводила меня до двери.

На Пёрл-стрит было многолюдно. Зомбированные perrasв сапогах на высоких каблуках, бородатые мужчины в сандалиях и рваных джинсах. Духи «Перцовый аэрозоль». Крем после бритья «Горчичный газ».

Я стала выходить из роли. Поникли плечи. Расслабилось лицо.

– Мисс Мартинес!

Я обернулась. Мэрилин.

– Да.

– Мистер Джексон припомнил кое-какие детали, они могут оказаться полезными.

Снова кабинет. Глаза чучела. Софа, на которой они трахаются. Пустой подъемник на горнолыжном склоне. У Джексона бурчит в животе.

– Да?

– Послушайте, не знаю, важно это или нет…

– Я вся внимание.

Он кашлянул и, понизив голос, произнес:

– Короче, может, это и не важно, но о наших записях на конец мая уже два раза спрашивали.

– В самом деле?

– Именно так.

– А вы не могли бы описать…

– Один из них испаноязычный репортер из Денвера, это было несколько недель назад, кажется, он разговаривал с одним из наших механиков.

Рики.

– А кто другой?

– Шериф Бригс.

Солнце уходило за горы, небо на прощание махало желтыми ладонями над оранжевым панцирем черепахи.

Анжела пристально глядела на меня. Отблески заката легли на ее лицо подобно лепесткам лотоса.

– Не в том дело, что Эстебан платит дерьмовые деньги и вообще ненадежен. Он пьет, торгует наркотиками, и потом – у него пистолет.

Пако тупо посмотрел на меня усталыми глазами:

– Что ты собираешься делать, Мария?

Я и сама до смерти устала. Мне не хотелось ничего обсуждать.

– Остаюсь, – просто сказала я.

За окном послышался гудок микроавтобуса. Луиза открыла дверцу и помахала нам рукой: поторапливайтесь. Я махнула в ответ.

– А мне что делать? Я не знаю, – растерянно произнес Пако.

– Поехали с нами. – Анжела прикоснулась к его руке.

– Хуало и почти вся моя команда в другом мотеле, на шоссе Ай-семьдесят, кое-кто в Денвере, вы их сможете взять? – спросил Пако.

Анжела отрицательно покачала головой.

– У нас только два места. Поехали с нами, Франсиско. Поехали, ты нам нужен, в Лос-Анджелесе все будет лучше, чем здесь, пожалуйста, поедем, – настаивала Анжела.

Меня она так не упрашивала. Он ей нравился. Она – девушка благоразумная. В самый раз для него.

– Послушай, что она тебе говорит. Поехал бы ты с ними, Пако, в Лос-Анджелесе будет больше возможностей, – заговорила я.

– Но Эстебан столько всего для нас сделал, – неуверенно возразил он.

– Да пошел он! – выругалась Анжела.

Снова просигналил «фольксваген».

– Хватит вам время тянуть! – крикнул кто-то.

– Ну? – спросила Анжела.

– Сколько до Лос-Анджелеса?

Анжела пожала плечами:

– До Лос-Анджелеса? По-моему, он по ту сторону гор. Несколько часов езды. Недалеко. Не очень далеко.

– У вас есть карта? – спросил Пако.

Анжела стала терять терпение.

– Не знаю. Лос-Анджелес большой. Езжай на запад, мимо не проедешь, – с нотками раздражения ответила она.

Пако взглянул на меня. Убедить его нелегко, может быть, невозможно, но я все-таки попробовала.

– Франсиско, друг мой, брат, ты не думай, что должен оставаться здесь из-за меня. Я в состоянии позаботиться о себе сама, – сказала я на литературном испанском.

Он ухмыльнулся:

– Мария, я и сам это понимаю. Но мы многое пережили вместе, и без тебя я не хочу никуда ехать. – И он отвернулся к стоянке, чтобы скрыть неловкость.

– Ты бы гораздо больше заработал в Лос-Анджелесе. – Я попробовала задеть в нем меркантильные струны.

– Ты тоже.

Анжела плюнула.

– Да вы оба ненормальные, – пробормотала она. – Ну же, мне ваш ответ нужен.

– Я не еду, – сказала я.

– Я тоже, – подхватил Пако.

Анжела мрачно кивнула:

– Что ж, дело ваше.

Я обняла ее и расцеловала в обе щеки. Потом она обнялась с Пако и побежала к микроавтобусу; Луиза помогла ей забраться внутрь.

Они помахали нам на прощание и, сигналя и мигая фарами, выехали со стоянки, как будто уезжали на ярмарку. Впрочем, я бы тоже веселилась, выбравшись из этого поганого города.

Уехали они вовремя. Прошло двадцать минут, и на стоянку въехал «ренджровер» Эстебана.

Мы с Пако отправились на кухню. Кто-то из оставшихся холуев Эстебана, видимо, рассказал ему о случившемся, потому что вскоре послышались его вопли. Он бегал из комнаты в комнату, желая понять, кто уехал. Обнаружив нас на кухне, он не успокоился, а только еще сильнее разозлился.

– Не захотели взять вас с собой? В чем дело-то было, вашу мать? – заорал он.

– Выбирайте выражения в присутствии дамы, – ледяным голосом произнес Пако.

Эстебан фыркнул, испепелил нас взглядом и ушел, не сказав ни слова.

– Что на ужин? – спросил Пако.

– Что-нибудь приготовлю, – сказала я, ужасно довольная, что снова есть для кого готовить. Для мужчины.

Нашла в морозилке кусок вырезки, пожарила ее с чесноком на оливковом масле.

За окном Эстебан как ребенок выкрикивал обвинения, но мы не обращали на него внимания. В другой сковородке я пожарила тыкву с бананами. Пако поставил вариться рис.

Он очистил мне два киви и апельсин. Сок тек у него по пальцам, мне вдруг захотелось, чтобы он покормил меня этими фруктами своими перепачканными соком руками. Челка упала ему на лицо, от него пахло сосной и солнцем.

Я достала из холодильника пиво, приложила бутылку себе ко лбу и велела ему садиться за стол.

В мотеле проживало еще человек двадцать, в большинстве – работники Эстебана, но он, успокоившись, почему-то пришел именно к нам.

Принес бутылку текилы и три стакана.

– Прошу прощения, – извинился он, увидев, что мы едим.

– Берите стул, – предложил Пако.

– Присоединяйтесь, – поддержала я.

Отдала ему половину своей порции вырезки, риса и кукурузной лепешки. Он разлил по стаканам текилу.

– Ваше здоровье, – пробормотал он.

Мы выпили, и Эстебан разлил снова.

– Закусите чем-нибудь, – посоветовала я.

Он закусил.

– Неплохо, – заметил он.

– Как вы после утренней истории? – поинтересовалась я.

Эстебан крякнул и коротко пересказал Пако сегодняшний эпизод с шерифом, причем свою роль в нем основательно приукрасил, так что она приобрела даже отчасти героический характер.

– У шерифа, мне кажется, тут большая власть, – заметила я.

– Его можешь не опасаться. Он у меня во где! – И Эстебан показал кулак. – Он, дурак, замахивается на многое, а у самого мозги коровьи.

– Ребята говорили, он на войне был. В Ираке, – заметил Пако.

– Нет-нет, не на этой, на первой. В морской пехоте служил. Он был в Кувейте. Не на этой. – Эстебан пренебрежительно хмыкнул.

Я вдруг поймала себя на том, что говорю вслух:

– Страшный человек.

Шериф действительно внушал мне страх. Зачем он побывал на станции техобслуживания? Что ему до дорожного происшествия, в котором погиб мой отец? Или Рики что-то упустил?

– Не беспокойся, зайчишка. Он – ничто. Были бы мы с ним в Мексике, я бы его разделал, но здесь… – Эстебан презрительно махнул рукой.

– Похоже, этот пострел везде поспел, – произнесла я и тут же выругала себя, зачем распускаю язык.

Эстебан взглянул на меня, отпил текилы и слегка прищурился. Даже Пако посмотрел как-то странно.

Хватит болтать.

Я изобразила смирение и занялась едой. Смотрела к себе в тарелку. Они заговорили о соккере, я не слушала. Эстебан пил в два раза больше нас и ел с аппетитом. Ненадолго оторвавшись от еды, он хлопнул по столу ладонью и решил вернуться к прежней теме:

– Нет, пусть он тебя не беспокоит. Он считает себя игроком. Думает, будто всем заправляет в этом городе. Если правду сказать, на самом деле это я; я здесь всем заправляю. Он не знает и половины того, что тут творится. И половины. Говноед, он когда-нибудь свое получит, увидишь. Вот увидишь.

Глаза потемнели, стали жестокими.

Я вспомнила о его «ренджровере».

Конечно, как заметил Рики, если ты очень глуп или очень смел, можешь сбить человека, сбить насмерть, и не позаботиться о том, чтобы отремонтировать машину. Просто беззаботно разъезжать себе на ней, зная, что в этих краях жизнь мексиканца не стоит и ломаного гроша.

Эстебан доел вырезку и причмокнул. Щеки у него порозовели, лицо лоснилось.

Я заговорила о спорте, и Эстебан стал объяснять мне разницу между регби и американским футболом. Из множества тем, которые меня не интересовали, эта была самая скучная.

Время шло.

Закончив еду, Пако вежливо меня поблагодарил, а на Эстебана взглянул так, что тот, несмотря на свое настроение, вспомнил о хороших манерах.

– Ох, это было замечательно, Мария, спасибо тебе за великолепный ужин, – сказал он. – Ничто так не поднимет настроение, как хорошая еда.

– Да это я так… кинула кое-что на сковородку, – ответила я, но вынуждена была признать, что подобные комплименты мне небезразличны.

– Нет-нет, очень было вкусно, – настаивал Эстебан.

Ничего сладкого у нас не нашлось, зато были сигареты, и еще оставалась текила.

Мы перешли на балкон.

Эстебан посмотрел на нас и покачал головой.

– Они не доверяли вам. Вы тут совсем недавно. Сволочи. Неблагодарные сволочи. Я им покажу! – погрозил он и, громко топая, пошел к себе в номер в восточном крыле мотеля.

– Напился, – сказала я Пако.

– Нет, это для него пустяки, – ответил он.

То ли я оказалась права, то ли у Эстебана было какое-то серьезное душевное заболевание, но только через несколько минут он вышел из своей комнаты с охотничьим карабином и принялся палить в сторону леса, крича: «Chinga tu madre!» [15]15
  Твою мать! (исп.)


[Закрыть]и другие непристойности. Выпалил, наверно, раз шесть. Потом ему, видимо, надоело, он ушел к себе, включил магнитофон на полную мощность и стал подпевать мексиканской польке или просто выкрикивать слова, стараясь перекричать электрические аккордеоны.

– Отвратительное место. Надо было ехать с ними в Лос-Анджелес, – сказал Пако с досадой.

– Тебе, – ответила я, – а мне нужно быть здесь.

Чувствуя, что я чего-то недоговариваю, Пако долго смотрел на меня.

– Расскажи мне, – попросил он наконец.

– Да нечего тут рассказывать. – Я устало махнула рукой.

– О, вот эту я знаю, – обрадовался Пако.

Я прислушалась к незнакомой мелодии:

– А я – нет.

– Да что ты! Называется «Танец призраков», очень известная. Это про День мертвых, [16]16
  День мертвых – праздник поминовения усопших. Приурочен к католическим праздникам Всех святых (1 ноября) и Всех душ (2 ноября).


[Закрыть]– объяснил Пако, смерив меня скептическим взглядом.

– Кровь и смерть! Кровь и смерть! – кричал наш работодатель, пока совсем не охрип.

Наконец магнитофон выключили, кто-то, видимо, помог Эстебану улечься в постель.

Небо прояснилось. Между ветвями голубой ели висел Марс, рядом с ним Венера, а потом начинался огромный стеклянистый берег звезд, Via Lactea,Млечный Путь.

– А! К черту всё! Пошли укладываться, – сказала я.

Пако улыбнулся.

– Порознь, – сочла я необходимым внести ясность.

– Конечно, – ответил он с еще более широкой улыбкой.

Но ни один из нас не двинулся с места.

Так мы и сидели на балконе, курили, глядя на Млечный Путь, слушали тишину. Мне было необычайно спокойно и легко в этом городе, где нашел приют мой отец, где жил и любил.

– Такой покой долго не продлится, – вздохнула я.

– Это верно, – согласился Пако.

Покой не может длиться долго, потому что кровь и смерть всегда где-то рядом.

– Кровь и смерть, – прошептала я, и Пако ухмыльнулся.

Глава 9

Люди из Саскачевана

Эстебан растолкал меня в полпятого, спросил:

– Машину водишь?

– Что?

На соседней кровати проснулся Пако.

– Я вожу, – сказал он.

Эстебан покачал головой, объяснив:

– Нет, ты нужен на стройке. Подходит срок сдачи объекта. Не закончим к Рождеству, будем платить неустойку по тысяче долларов в день. Эти предатели, удравшие в Лос-Анджелес, подрубили нас под корень.

– Машину я вожу, – вмешалась я.

– Хорошо, вставай, идем.

– А который час?

– Не важно.

– Дайте хоть в туалет сходить.

– Только если по-быстрому.

Через пять минут мы уже сидели в «ренджровере». Правая рука у Эстебана висела на перевязи. Перевязку явно делал любитель.

– Куда ехать? – спросила я.

– Поезжай в центр города, заскочим в «Старбакс», он с пяти работает.

– И куда потом?

– В Вайоминг.

– Вайоминг? – удивилась я. – Вайоминг – это где мормоны и…

– Нет-нет, то – Юта. А Вайоминг неподалеку, часа два по шоссе. Давай, ногу на тормоз, поворачивай ключ, да, вот так.

Я выехала со стоянки и повернула в центр. Напротив мотеля, по другую сторону улицы, на разворотном круге стояла большая, взятая напрокат «тойота-тундра» с нью-йоркскими номерами. Я не обратила на нее внимания, только машинально отметила, что в машине, по-видимому, спит человек.

В «Старбаксе» мы оказались первыми посетителями. Кофе был дрянной, не кофе, а помои. Но Эстебан выпил его, как мне показалось, с удовольствием и еще взял к нему печенья, а для меня два желтых банана и небольшой яркий апельсин.

Как выяснилось, Вайоминг находится в полутора часах езды на север от Фэрвью. По федеральным шоссе туда не добраться, но есть неплохая двухполосная дорога, очень тихая – редко когда кто проедет. За все время пути нам встретилось всего несколько фур и два пикапа. В общем, добираться было несложно. Повсюду стояли знаки, предупреждающие о лосях, оленях и медведях, но я никаких животных не видела.

«Ренджровер» хорошо справлялся с путешествием, только верх иногда здорово парусил. Желая обсудить с Эстебаном качества машины, я позволила ей отклониться от курса чуть больше, чем следовало, но он этого даже не заметил.

– Хорошо держит дорогу, – заметила я.

– Угу.

– Центр тяжести высоковат.

– Да?

– Я вижу, у вас вмятина впереди.

– Что?

– В аварию попали, что ли?

– А, так, пустяки.

– Что было-то?

– Да просто веди, твою мать, Мария, недалеко уже.

Вскоре после пересечения границы штата Эстебан велел свернуть на дорогу, которой пользуются служители парка. Она вела к замерзшему озеру, вокруг высился заснеженный лес.

Мы остановились на небольшой, совершенно пустой стоянке.

– Где это мы? – спросила я.

Эстебан ухмыльнулся.

– Нравится? Идеальное место. Сотрудники Службы национальных парков не бывают здесь со Дня благодарения до конца апреля. Сюда никто не приедет. Подледная рыбалка запрещена: озеро хоть и замерзает, но лед недостаточно прочен, чтобы выдержать человека. Так что место идеальное, – ответил он.

– А мы на рыбалку приехали?

– Нет. Ты что, не слышала? Лед недостаточно прочен. Ходить по нему можно, но для домиков, которые ставят рыболовы, он ненадежен. Будь уверена, тут до конца зимы никто не появится.

– Не понимаю. Тогда что мы-то тут делаем?

– У нас встреча.

Тут до меня стало доходить.

– Понятно. А с кем?

– С людьми из Саскачевана.

Я хотела расспросить поподробнее, но Эстебан приложил палец к толстым обветренным губам. На этом разговор и закончился.

Через несколько минут стало холодно, и он велел включить двигатель и обогреватель.

Ругая уже жару, Эстебан пытался поймать какую-нибудь испаноязычную радиостанцию, но горы блокировали прием из Денвера, а в Вайоминге можно было выбирать лишь между песнями об Иисусе в исполнении бездушных белых людей и песнями в исполнении бездушных белых людей об их любовных страданиях.

Незадолго до семи Эстебан выключил радио, развернул машину, вынул ключ и убрал к себе в карман.

– Что происходит? – заволновалась я.

Он достал из бардачка лыжную маску и натянул себе на голову.

– Вы что, вашу мать, делаете?

Он открыл дверь у переднего пассажирского сиденья, пошел к багажнику, вытащил спортивную сумку и охотничий карабин. Потом подошел к дверце у водительского сиденья и поставил сумку мне на колени.

– Слушай меня, Мария, все очень просто. Ты отдаешь им сумку, они дают тебе другую. Нам нет нужды проверять товар, а им нет нужды пересчитывать деньги. Мы все друг другу доверяем. Просто сумка за сумку – и все.

– А почему вы сами не хотите?

– Буду с карабином в лесу, прикрою тебя, – сказал он. – Не беспокойся, я и одной рукой смогу выстрелить. Вот так. Не бери в голову вчерашнее, поверь мне, я не так уж плох.

– Погодите-ка минутку, мать вашу. Я встречаюсь с вашими ди…

Эстебан нацелил карабин мне в грудь.

– Предлагаю отнестись к этому спокойно. Они сейчас приедут. Я прикрою тебя из-за деревьев, – пообещал он и, глядя на меня, стал пятиться в лес.

Мысли у меня разбегались. Что он будет делать, если я выйду из машины и побегу? Выстрелит? Нет. Но почему же нет? При всех его разговорах о Великой Мексике, какой она была сто пятьдесят лет назад, что я для него? Очередная нелегальная иммигрантка, расходный материал, да к тому же chiqutea– куколка.

Когда он уже почти скрылся за ветвями большой сосны, я крикнула:

– Неудивительно, что все свалили от тебя в Лос-Анджелес!

Он не ответил, и через две секунды я его уже не видела.

Ждала, сидя в машине.

Десять минут. Двадцать. Тридцать.

Тут появились люди.

Точнее – мальчишки. Светловолосые канадцы в толстых шубах. Мешки под глазами их немного старили – можно было дать лет по двадцать с небольшим, хотя водительские удостоверения, наверно, это не подтвердили бы.

Их голубой «додж-рэм» остановился рядом с «ренджровером».

Я вышла из машины. Вышли и мальчишки. Ехали всю ночь, от них пахло усталостью и страхом – так пахнет от людей в здании Министерства внутренних дел на Plaza de la Revolución.

Я им – деньги, они мне – две сумки: большую прозрачную с белым порошком и еще большего размера с марихуаной.

– А что это белое? – спросила я.

– Лед-девять из Японии, доставлен через Гавайи, – сказал один.

Они были рады. Не ожидали увидеть здесь женщину. Им хотелось поговорить о том, как доехали, о деньгах, обо всем. Но меня не оставляло неприятное ощущение в затылке. Я беспокоилась за них. Злой и униженный, Эстебан вполне мог бы убить их обоих и оставить себе и наличные, и наркотики. Убил бы нас троих, снял с руки повязку, нацепленную для вида, и поехал бы обратно, хохоча всю дорогу.

– …а Дейл обосрался, совсем обосрался, слышь, я говорю ему, это не конная полиция, это начальник пожарной охраны… – тараторил один из них.

– Валите отсюда, – оборвала я его.

– Что?

– Валите, пока не поздно. Мой босс с карабином – вон за тем деревом. Я ему не доверяю. Уезжайте отсюда. Сматывайтесь.

Они и смотались.

Через пять минут к машине подошел Эстебан. Отвел затворную раму карабина, внимательно осмотрел патронник. Боевой патрон. Он действительно был готов стрелять.

– Молодец, Мария.

– Спасибо.

На обратном пути мы молчали. Уже когда подъезжали к Фэрвью, Эстебан сел за руль, теперь, по-видимому, рука позволяла вести машину. Он высадил меня у подножия горы Малибу.

– Что дальше? – спросила я.

– А ты как думаешь? Совершаешь обычный обход.

– Что, ни бонуса, ни отгула за мою помощь, ни чаевых?

– Чаевые такие: заткнись и берись за работу.

– У меня рабочей одежды нет.

– Забудь о ней. Иди давай и лучше пошевеливайся, ты и так на час опаздываешь. Да, и завязывай мешки с мусором хорошенько, а то на тебя уже жалуются, – сказал он, передавая мне кольцо с ключами – к ним были прикреплены бирки с кодами отключения сигнализации.

– Завязывать мешки для мусора, – пробормотала я.

– Ты что-то сказала?

– Сказала, что ты и в самом деле урод, Эстебан. Хуже шерифа. Из своих сок жмешь.

Он сжал кулак и угрожающе произнес:

– Выбирай выражения, Мария. В Мексику захотела? Это легко. Один звонок по телефону – и готово. Перед тобой здесь открыты большие возможности, не профукай их.

Я кивнула и опустила глаза.

– Посмотри на меня, – велел он.

Мы встретились взглядами. Он зевнул и проговорил примирительным тоном:

– Слушай, ты мне здорово помогла сегодня. Есть в тебе что-то… Ты человек ответственный. Мне это нравится. Вот что я тебе скажу: мы с Родриго поедем в Денвер продавать лед, а ты можешь взять эту машину. На работу, в автосервис, еще в пару мест для меня съездишь.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Я стояла, отводя глаза в сторону.

– Чего ты еще ждешь? Закрывай рот, поднимайся на гору, нам больше жалобы не нужны.

– Ладно.

Он поднял стекло и уже было поехал, но вдруг взвизгнули тормоза и «ренджровер» резко затормозил.

– Эй, Мария, погоди-ка, – сказал Эстебан.

Я стояла на обочине, а он возился с чем-то на переднем сиденье. Мимо, в гору, направляясь к дому Круза, проехал длиннющий лимузин. Кто сидел внутри, мне рассмотреть не удалось, стекла были тонированные, как у машины Jefe.

– Подойди сюда, Мария, – позвал Эстебан. Он дал мне три маленьких пакетика с белым порошком.

– Это еще зачем? – спросила я.

Эстебан погладил бороду и ответил:

– А то не понимаешь! Номера двадцать два, двадцать четыре и тридцать по Олд-Боулдер-роуд. Это Рику Хансену, Юрию Аматову и Полу Юкилису. Запомнила?

– Что в пакетиках?

– Мет из Азии. Слушай, ты не волнуйся, свою долю получишь. Через пару дней, когда реализуем. Для того и еду в Денвер.

Он внимательно смотрел на меня. Я взяла пакетики и засунула в карман рюкзачка.

– Куда положить? Как у вас принято? – решила уточнить я.

– Не перепутай. Это важно. Уберешься и перед уходом положишь пакетик в аптечку на первом этаже.

– А что это такое?

– Маленький шкафчик с зеркалом на дверце, такой есть в каждом доме. Не вздумай с кем-нибудь поделиться, молчи, даже если спросят, просто положи пакетик в аптечку и уходи.

– У Хансена нет ванной на первом этаже.

Эстебан сплюнул.

– Ну так пошевели мозгами-то, твою мать! Значит, наверху. Если что будет не так, они мне позвонят! – раздраженно сказал он. – Все, хватит дерьмо в ступе толочь, отправляйся на работу.

Взвизгнули шины, оставив черный след на асфальте, и он уехал. Я смотрела вслед машине, думая о том, с какой скоростью он гоняет по этой дороге и может ли при этом различить в темноте человека или оленя.

Было холодно, я пошла вверх по склону к первому дому, в котором предстояло убираться.