Текст книги "Лебединая песня. Любовь покоится в крови"

Автор книги: Эдмунд Криспин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 25

Десять минут спустя все собрались в гримерной Эдвина Шортхауса.

Сэр Ричард повернулся к Адаму:

– Надеюсь, вы не будете настаивать на привлечении Джудит Хайнс к суду? Тем более что она действовала в невменяемом состоянии. Так пусть лучше приходит в себя в родительском доме, чем в психиатрической лечебнице. Правду о муже ей сообщили.

– Я окончательно перестал понимать, о чем идет речь, – негромко проговорил Чарльз Шортхаус.

– Маэстро, вы переутомились, – забеспокоилась Беатрикс Торн. – Вам бы прилечь.

– Вы с ума сошли.

– Но ваше здоровье…

– Помолчите, Беатрикс.

На полу лежали веревки, тряпье и принесенный из бутафорской скелет.

Фен попросил тишины и начал лекторским тоном:

– В ходе расследования удалось выяснить, что Эдвин Шортхаус делал Джудит Хайнс непристойные предложения, а однажды, будучи сильно пьяным, попытался ее изнасиловать. Стейплтон не мог этого стерпеть и замыслил убийство. Причем, будучи умным и изобретательным, он придумал весьма хитрый план, позволяющий уйти от ответственности.

На первом этапе требовалось тайком ввинтить в потолок крюк, чтобы потом на нем повесить Эдвина Шортхауса. Риска тут особого не было, поскольку, если бы даже Шортхаус заметил крюк, то едва ли заподозрил неладное.

Затем последовала возня с нембуталом. Он знал, где хранит его Джоан в своей гримерной, и, стащив нужное количество, подсыпал в бутылку с джином, которая всегда стояла наготове здесь у Шортхауса. При этом Стейплтон проявил опасную небрежность. Он наверняка намеревался потом, когда препарат подействует и Шортхаус отключится, заменить бутылку на чистую, но забыл. Кстати, большинство убийц в процессе совершения преступления допускают по крайней мере одну ошибку. И Стейплтон при всем его уме не явился исключением.

Итак, Шортхаус, как обычно, после сидения в барах явился сюда и принялся накачиваться джином. А Стейплтон в это время на крыше заканчивает приготовления, предварительно установив кабину лифта на третьем этаже. Он знает, сейчас в театре никого нет, а Фербелоу лифта побаивается и трогать его не станет. Стоит напомнить, что подъемный механизм лифта находится поблизости от слухового окна. – Профессор оглядел присутствующих. – Так вот, Стейплтон прикрепляет один конец веревки к крыше кабины лифта. Ее длина выбрана с таким расчетом, чтобы у несчастного Шортхауса не оторвалась голова. Другой конец он бросает в слуховое окно. И следом еще две веревки и тряпки. Вот, – Фен показал на пол, – они здесь валяются. Нужный табурет был занесен в гримерную заранее. Затем на крыше, рядом со слуховым окном, Стейплтон вбивает гвоздь. – Фен поднял голову: – Мадж, У вас все готово?

– Да, сэр, – отозвался инспектор.

– Хорошо. Так вот, подготовив все наверху, Стейплтон без пяти одиннадцать является с визитом к мэтру Шортхаусу, чтобы выслушать его мнение о партитуре своей оперы. Здоровается с Фербелоу. Сторожа можно не опасаться. Он знает, что Шортхаус строго-настрого запретил ему заглядывать в гримерную. Итак, Стейплтон входит. Певец без сознания, нембутал подействовал. Теперь пора действовать самому. – Профессор опять вскинул голову: – Мадж, бросьте, пожалуйста, в слуховое окно веревку. К лифту прикреплять не надо, просто держите конец, а когда я скажу, натяните.

Через несколько секунд из слухового окна упал конец веревки.

– Посмотрите теперь, что делает Стейплтон, – продолжил Фен. – Скелет изображает Шортхауса. Он без сознания под действием смеси джина и нембутала. Первым делом наш герой позаботился о том, чтобы на табурете остались отпечатки пальцев жертвы. Это было нужно для поддержания версии самоубийства.

Фен отодвинул табурет в сторону, взял с пола одну веревку и, встав на стул, надежно закрепил конец на крюке. На другом конце сделал петлю, которую надел на шею скелета. Затем слез со стула, взял веревку подлиннее, обвязал запястья скелета и через пару секунд развязал. Посмотрел на присутствующих.

– Не удивляйтесь. Это Стейплтон сделал для отвода глаз. Так сказать, для камуфляжа. Ему необходимо было связать лодыжки Шортхауса, а чтобы озадачить следствие, он решил заодно оставить следы и на запястьях. И этим заставил меня поломать голову.

Фен перепоясал скелет длинной веревкой, свободный конец перекинул через крюк и натянул. Скелет дернулся и поднялся в воздух. Убедившись, что тот достиг нужной высоты, профессор привязал идущий от крюка конец к дверной ручке. Затем поставил табурет так, чтобы его касались ступни скелета. После чего подложил в петлю тряпку и сильно натянул веревку.

– Иногда самоубийцы желают покидать этот мир с некоторыми удобствами. Стейплтон решил, что Шортхаус один из таких. Но главное для него было проследить, чтобы его жертва не погибла раньше времени.

Фен слез на пол и отвязал веревку с талии скелета. Отчего тот прогнулся вперед, ноги при этом оставались на табурете, а шея в петле.

– Если действовать с осторожностью, то Шортхаус, находясь в таком положении, мог продолжать жить довольно долго. Нужно было только проследить, чтобы язык не упирался в стенку глотки, и исключить давление на синус сонной артерии и блуждающий нерв. Как видите, большая часть веса приходится на ноги.

Он взял конец веревки, свисающей из слухового окна, и обвязал лодыжки скелета, сделав узел сзади. Затем тряпочкой всюду аккуратно вытер свои отпечатки. После чего отвязал веревку от дверной ручки и с помощью узла прикрепил к ножке табурета. Затем выпрямился и пояснил:

– Такой узел называется «разбойничья обвязка». Один конец можно тянуть что есть силы без результата, а второй только потянете, и узел развяжется.

Сделав две короткие петли на обоих концах, Фен влез на стул и, просунув руку в слуховое окно, повесил петли на гвоздь, который вбил инспектор Мадж. Затем слез и тщательно протер сиденье стула.

– Все здесь подготовив, Стейплтон покидает гримерную и в сопровождении сторожа Фербелоу выходит из театра. Быстро находит телефонную будку и звонит доктору Шанду сообщить, что Шортхаусу срочно требуется медицинская помощь. Для его плана необходим квалифицированный свидетель, который под присягой подтвердит, что Шортхаус умер при нем, когда он туда явился, то есть спустя много времени после ухода Стейплтона. Убийца знал, что доктор Шанд не так занят, как многие другие врачи, и приедет быстро. Позвонив, Стейплтон поспешно возвращается в театр, с намерением нажать в вестибюле кнопку вызова лифта, и с удивлением обнаруживает, что кабина уже внизу. Это вы, дорогой Адам, сделали за него работу.

– О боже, – простонал Адам, – если б я только знал…

– Но вы не знали, – утешил его Фен, – и нечего об этом печалиться. Давайте лучше посмотрим, что произошло, когда кабина лифта опустилась. Инспектор, тяните, пожалуйста, свой конец.

Веревка, привязанная к лодыжкам скелета, натянулась, увлекая ноги с табурета в сторону слухового окна. Скелет повис, подвешенный за шею, с ногами выше головы, в нескольких дюймах от слухового окна. Раздался треск, шейный позвонок не выдержал напряжения.

– Вот, пожалуй, и все, – пробормотал профессор Фен. – Уважаемый Мадж, закрепите где-нибудь свой конец и развяжите узел на лодыжках.

– Сейчас, – отозвался Мадж.

Присутствующие увидели его руку, просунутую в слуховое окно. Она нащупала узел и развязала. Скелет качнулся как маятник, и рука исчезла с веревкой.

Фен повернулся к Элизабет:

– Вот почему Стейплтон запаниковал при вашем замечании о нарушении закона гравитации. У повешенного некоторое время ноги были выше головы. – Он глянул наверх: – А теперь табурет, Мадж.

Веревка дернулась, «разбойничья обвязка» ослабла, и табурет упал набок.

– Сегодня повезло, – сказал Фен. – С первого раза у меня такое не всегда получается.

Эта веревка также исчезла в слуховом окне. И остался лишь скелет, висящий в петле на крюке.

Фен улыбнулся:

– Видите, как он все хитро задумал. И не подкопаешься. Сторож, проводив его, вернулся через три минуты. И Стейплтону помогло то, что сторож имел привычку бодрствовать до полуночи с открытой дверью, опасаясь дышать вредными газами, выделяемыми электрическими приборами. Все это обеспечило ему бесспорное алиби. Удалив с крыши все свои приспособления, убийца спустился вниз и вышел из театра, пока доктор Шанд и сторож Фербелоу возились с повешенным Шортхаусом. Но все же Стейплтон умирал от мышьяка, которым снабдил его именно этот самый Шортхаус, которого он убил.

Все долго молчали. Было слышно, как Мадж громко топает, спускаясь по железной лестнице с крыши.

– Дорогой, – прошептала Элизабет Адаму, – я была несносной. Но теперь все позади. Мы больше никогда не будем ссориться. Я так тебя люблю.

А Пикок повернулся к Джоан:

– Дорогая, Леви дал мне постоянный ангажемент. Давай скорее поженимся.

И в комнате, где всего неделю назад почти в то же самое время Эдвин Шортхаус ушел в мир иной, две пары обнялись и поцеловались.

Остальные сделали вид, что занимаются своими Делами.

Маэстро подошел к Фену:

– Превосходно, мой друг. Я слушал вас, затаив дыхание, и теперь окончательно убедился, что вы не агент Метрополитен-оперы. Но у меня к вам одна просьба – пожалуйста, продайте мне ваш чудесный маленький спортивный автомобиль.

На следующий день любой посетитель бара отеля «Булава и скипетр» перед ланчем мог заметить троих за столом в углу. Молодая женщина, невысокая красивая шатенка с серьезным лицом, держала в одной руке раскрытый блокнот, а в другой – карандаш. Из двух мужчин тот, что помоложе, сидел с благодушным видом, потягивая пиво из большой кружки. А высокий, худощавый, чисто выбритый, с темными всклокоченными волосами, сжимал в руке бокал с виски.

Затем он повернулся к женщине:

– Итак, на чем мы тогда остановились?..

Любовь покоится в крови

* * *

Посвящается клубу «Карр»

Глава 1
Lasciva puella[30]30
  Соблазнительная малышка (исп.).


[Закрыть]

Директор школы вздохнул. Вздох получился удрученным и даже жалким, но сдержаться ему не удалось. Он извинился.

– Жара… – Директор вяло махнул рукой в сторону окна, за которым под ярким солнцем раскинулась просторная лужайка. – Все из-за жары.

Это объяснение вполне могло сойти за правду. В самом деле, день выдался знойным, почти тропическим, и в темном кабинете с высокими потолками, где тяжелые шторы были наполовину опущены, чтобы избежать выгорания дерева и тканей, стояла тягостная духота. Но голос директора прозвучал неубедительно, и его посетительница поняла, что это отговорка.

– Простите, что отнимаю у вас время, – затараторила она. – Разумеется, вы должны быть очень заняты подготовкой к актовому дню. К сожалению, у меня нет выбора. Родители настоятельно требуют провести расследование.

Директор мрачно кивнул. Это был невысокий Щуплый мужчина лет пятидесяти, чисто выбритый, с острым носом, гладко прилизанными черными волосами и обманчивым выражением рассеянности и добродушия на лице.

– Ну да, родители, – пробормотал он. – Разумеется. Вечно их пустые тревоги, на которые приходится тратить столько времени…

– В данном случае, – возразила посетительница, не желая уходить от темы разговора, – кое-что действительно произошло.

Директор уныло взглянул на нее из-за стола. Безудержная энергия мисс Пэрри действовала на него угнетающе. Его немного пугали все эти самоуверенные, прямолинейные и неутомимые женщины средних лет, с одинаковым успехом проявлявшие себя в организации благотворительных ярмарок, посещении бедных и больных, разбивке приусадебных садов или обучении прислуги. По каким-то причинам, в которые он не вдавался, мисс Пэрри сошла с этой орбиты, но вокруг нее продолжала царить атмосфера кипучей деятельности; и директор не сомневался, что ее высокая должность в Кэстривенфордской школе для девочек скорее укрепила, чем развеяла этот дух. Он стал набивать свою трубку.

– Неужели? – уклончиво произнес он.

– Информация, доктор Стэнфорд. Мне нужна информация.

– Вот как? – Директор вытащил из трубки табачный стебелек и снова кивнул, на сей раз твердо и уверенно. – Позволите, я закурю?

– Я и сама не откажусь.

Мисс Пэрри вежливо, но решительно отклонила предложенные ей сигареты и достала из сумочки портсигар.

– Предпочитаю американские сорта, – объяснила она. – В них меньше химии.

Директор чиркнул спичкой и поднес огонь к сигарете.

– Наверное, будет лучше, – заметил он, – если для начала вы изложите мне все обстоятельства дела.

Мисс Пэрри выпустила длинную струю дыма с таким видом, будто это был сильный яд, от которого она хотела скорее избавиться.

– Полагаю, вы догадываетесь, – сказала она, – речь пойдет о постановке пьесы.

Услышав ее слова, директор решил, что, возможно, все не так плохо, как он думал. На протяжении многих лет Кэстривенфордская школа для девочек и Кэстривенфордская школа для мальчиков совместно разыгрывали пьесу для актового дня. Эта старая традиция создавала для обоих учреждений множество проблем, смягчавшихся отчасти тем, что все они были хорошо известны и легко предсказуемы. Главным образом проблема сводилась к тому, что ученики и ученицы норовили украдкой обниматься за кулисами, и для подобных случаев у руководства были предусмотрены соответствующие меры, отработанные почти до автоматизма.

Директор немного повеселел:

– Значит, эта девочка играет в пьесе? В последнее время я почти не следил за постановкой. Кажется, будут давать «Генриха V»?

– Да. Не самый лучший выбор, как считают мои девочки. Мало женских ролей.

– Уверен, мальчики расстроены не меньше.

Мисс Пэрри рассмеялась, но тут же замолчала, словно давая понять, что никакие шутки – как бы они ни были полезны для беседы, – не должны отвлекать их от серьезной темы.

– В общем, сплошное разочарование, – отозвалась она. – Девочка, о которой я говорю, играет роль Екатерины. Ее зовут Брэнда Бойс.

Директор сдвинул брови и поднес вторую спичку к своей трубке.

– Бойсы? Кажется, они из местных? Пару лет назад к нам поступил мальчик с такой фамилией. Насколько я помню он из светской семьи.

– Скорее всего, это ее брат. Слово «светский» характеризует их семью. Богатые родители, вечеринки с коктейлями…

– Да, я их помню. – Директор аккуратно положил использованную спичку в серебряную пепельницу в форме слона. – Приятные люди… Впрочем, это не имеет отношения к делу.

– Почему же, родители как раз имеют. – Мисс Пэрри откинулась в кресле и решительно скрестила крепкие ноги. – Дело в том, что их искушенность в современной жизни позволяет, так сказать, исключить некоторые варианты. Брэнда, как легко догадаться, довольно бойкая девица, – кстати, ей уже шестнадцать, и это ее выпускной класс, – причем миленькая. Вряд ли ее могут смутить какие-либо проявления… юношеского эротизма. – И мисс Пэрри взглянула на собеседника с подчеркнутой серьезностью.

– Продолжайте, – попросил директор.

Он знал, что мисс Пэрри не нуждается в подбадривании, но вежливость требовала заполнить образовавшуюся паузу.

– Как вы уже знаете, – произнесла мисс Пэрри, – вчера вечером состоялась репетиция «Генриха V». Когда в половине десятого Брэнда вернулась домой, ее поведение, по словам родителей, было необычным.

– То есть?

– Взвинченным. Нервным. Испуганным.

Было слышно, как секретарша в соседней комнатке печатает на машинке, а на окне сонно жужжат мухи.

– Разумеется, – продолжила мисс Пэрри, – родители спросили у нее, что произошло. Но Брэнда ничего не ответила – как и мне, когда я беседовала с ней сегодня утром.

– Родители вам позвонили?

– Да. Они обеспокоены – а это плохой признак, доктор Стэнфорд. Какую бы жизнь ни вели эти люди, они не из тех, кто поднимает шум из-за пустяков.

– Что сказала вам девушка?

– Уверяла, будто родители все придумали и говорить не о чем. Но я заметила, что ей по-прежнему не по себе, и убедилась, что она лжет. Иначе я не стала бы вас беспокоить.

Директор задумался, машинально обводя взглядом знакомую обстановку комнаты: густо-синий обюссонский ковер, репродукции Констебля и Коро на стенах, мягкие кожаные кресла и просторный стол, за которым он сидел. Помолчав немного, он промолвил:

– Вы правы, семья в данном случае важна. Значит, вы считаете, что если кто-то стал приставать к этой юной леди…

Он запнулся, и мисс Пэрри закончила за него:

– Это бы ее нисколько не смутило. Боюсь, наоборот, скорее понравилось бы.

– Вот как? – Директор пытался осмыслить этот пример женской эмансипации. – То есть вы полагаете, что произошло нечто более серьезное?

Мисс Пэрри кивнула:

– Похоже, что так.

Директор посмотрел на нее с сомнением. Они уже и раньше обсуждали темы секса, но всегда неопределенно и в общих чертах, а теперь требовалась грубая прямолинейность.

– Совращение? – предположил он.

– Да, я уже об этом думала, – кивнула она, но тут же сделала нетерпеливый жест. – Хотя мне кажется, дело не в этом. Вы позволите говорить откровенно?

– Естественно.

Мисс Пэрри улыбнулась нервной и натянутой улыбкой, не вязавшейся с ее обычной прямотой, и для директора это стало своего рода откровением. Он вдруг осознал, что прежде она избегала скользкой темы не из ханжества или напускной жеманности, а из-за строгих представлений о приличиях, которые теперь ей приходилось нарушать. Это вызвало в нем уважение и симпатию, и он улыбнулся.

– Есть две возможности, – продолжила мисс Пэрри. – Изнасилование, которому она не могла помешать; или совращение, о котором она позднее пожалела. Понимаю, что говорить в таком тоне о шестнадцатилетней девушке не совсем корректно, но… боюсь, у нас нет выхода. Если допустить изнасилование, мне трудно представить, чтобы кто-нибудь из ваших мальчиков…

– Вы правы, – кивнул директор. – Я не знаю ни одного, кто осмелился бы на подобный поступок.

– Что касается совращения, то, во-первых, Брэнда – неглупая и вполне самостоятельная девочка, которая может позаботиться о себе. А во-вторых…

– Да?

– Сегодня утром я прямо спросила, не случилось ли с ней что-нибудь такого. Ее единственной реакцией было удивление – по-моему, искреннее.

– Рад слышать. – Директор вынул из нагрудного кармана носовой платок и вытер взмокший лоб. – В таком случае я не понимаю, что могло так расстроить девушку и почему она не хочет об этом говорить?

Мисс Пэрри пожала плечами.

– Я тоже. Ясно, что секс тут ни при чем, а строить какие-то другие версии можно лишь на конкретных фактах.

– Так чем я могу вам помочь?

– Единственное, чего я хочу, – удостовериться, что во время репетиции или непосредственно перед ней не случилось ничего необычного.

– Что ж, это не так уж трудно. Я поговорю с Матисоном, постановщиком пьесы… и если хотите, мы сделаем это прямо сейчас. Он должен находиться в преподавательской, я могу его вызвать.

– Срочность ни к чему. – Мисс Пэрри встала и погасила сигарету. – Вероятно, вся эта история – легкое недоразумение. Если вы позвоните мне позднее…

– Разумеется. – Директор тоже поднялся и указал на статуэтку Афродиты, стоявшую на столике из розового дерева. – Я очень рад, – добавил он, – что эта дама тут ни при чем. Обычно, когда у нас возникают проблемы с постановкой пьесы, можно с уверенностью сказать, что они связаны именно с ней.

Мисс Пэрри улыбнулась:

– Платоновские половинки…

– Платоновские половинки следует держать подальше друг от друга, пока они не закончат школу. В конце концов, принудительное воздержание только обостряет чувства. – Он спохватился, вспомнив про долг гостеприимства: – Хотите остаться на обед?

– Нет, спасибо. Я должна вернуться до окончания утренних занятий.

– Жаль. Но вы придете… завтра на церемонию?

– Конечно. Кто будет вручать награды?

– Мы ждали лорда Уошбертона, – ответил директор, – но в последний момент он заболел, и мне пришлось заменить его одним своим знакомым, профессором английского из Оксфорда. Интересный человек – честно говоря, я боюсь, что даже слишком интересный. Сомневаюсь, что он впишется в рамки того светского лицемерия, которое требуется в подобных случаях.

– Я останусь послушать речи. Вы знаете, что обычно я избегаю их.

– Хотел бы я сказать то же самое о себе, – вздохнул директор. – Не только в этом случае, но и вообще… Хотя все эти мелкие неприятности оправдывают мои три тысячи фунтов в год.

Он проводил мисс Пэрри и вернулся к своей корреспонденции, разложенной на столе. Миссис Бродриб подробно рассказывала о результатах экзаменов в Школе Генри – предмет, о котором сам директор имел довольно смутные представления. Сообщалось, что в ближайшие две недели состоится съезд школьных директоров. Кто-то предлагал учредить премию за лучшее эссе года на тему «Будущее Британской империи»… Директор застонал. Премий у них и так хватало. Учащиеся тратили уйму времени на то, чтобы выиграть конкурсы, а преподаватели – чтобы их организовать. Увы, за этим предложением стоял солидный спонсор, и с его мнением необходимо было считаться. Оставалось надеяться, что, проявив должный такт, ему удастся уговорить щедрого благотворителя самому читать все эти эссе и самому же награждать.

Директор бегло просмотрел оставшиеся письма и отложил их в сторону. История про lasciva puella вызвала в нем любопытство, и он решил, что поскольку ему все равно придется заниматься этим делом, незачем откладывать его в долгий ящик. Директор подошел к металлическому шкафчику с картотекой и просмотрел его содержимое: судя по документам, в настоящий момент Матисон преподавал английский в пятом классе. Директор взял свою мантию и шапочку и, сунув их под мышку, направился к двери.