Текст книги "Притяжение Андроникова"
Автор книги: Е. Шелухина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
2013
АНДРЕЙ ХРЖАНОВСКИЙ. Сила слова Андроникова
Ираклий Луарсабович Андроников с детства был моим кумиром. Ещё до того, как я стал читателем его книг и зрителем телефильмов, где серьёзнейшие научные открытия были облачены в форму захватывающих детективов, которые, в свою очередь, поражали блеском изложения.
Более того, я испытывал какое-то странное ощущение родства – то ли из-за того, что Андроников был одним из кумиров моей бабушки, то ли потому, что кто-то из родни называл меня «Андроником».
Сейчас я думаю, что беспросветная темнота нашей молодёжи в вопросах литературы, даже в рамках школьной программы, обусловлена отчасти тем, что «нет на них», как сказали бы раньше, нет на них Андроникова, который сумел бы приковать внимание любого слушателя или зрителя к «Загадке Н. Ф. И.» или к трагической судьбе автора «Маскарада».
Потом появилось телевидение. Тут уже случилась реальная влюблённость в этого человека, и в мой отроческий пантеон, состоявший из Игоря Ильинского, Эраста Гарина, Аркадия Райкина, а также Вадима Синявского, Алексея Хомича и Константина Бескова (трое последних стали кумирами после триумфальной поездки «Динамо» в Англию и Швецию) вошел Ираклий Андроников.
Лицо его всегда светилась улыбкой любви. Причем было ясно ощутимо, что любовь эта имеет два равноправных адресата: героя (героев) рассказа и зрителя. Фигура Андроникова не отличалась ни выдающимся ростом, ни идеальным телосложением, но я не помню, не знаю людей со сходными данными, которые обладали бы таким изяществом и артистизмом во всём – в движениях, в чувстве сцены, в неслыханном мастерстве подачи текста, где невероятная выразительность фразировки сочеталась с идеальной дикцией. И вот наступил момент, когда Андроникова я увидел воочию. Один из телевизионных фильмов с участием Андроникова «оформил» (сказать «оформил» – ничего не сказать: придумал для фильма оригинальное пластическое решение и остроумно воплотил его) замечательный художник Николай Двигубский. Не знаю, кому на телевидении пришла счастливая мысль пригласить Двигубского. Я учился вместе с ним во ВГИКе, где все его звали «Коля-француз», потому что он приехал поступать во ВГИК прямо из Парижа, как суп в кастрюльке из монолога Хлестакова. Изысканность и остроумие французской школы Николай принёс с собой в нашу среду, и, глядя на его работы, коллеги всегда цокали языком и приговаривали: «Одно слово – француз».
И эта манера Двигубского в полной мере проявилась в его работе с Андрониковым. А поворот сюжета, благодаря которому мне удалось «живьем» увидеть Андроникова и, так сказать, вкусить его искусство, заключался вот в чём.
Двигубский, как и я, работал в это время (середина шестидесятых) на киностудии «Союзмультфильм». И в благодарность за сотрудничество с этим художником Ираклий Луарсабович согласился приехать на студию, показать фильм и повстречаться с работниками студии. Просмотровый зал был переполнен, и когда кончился фильм и зажегся свет, зрители фильма увидели перед собой героя фильма – приветливо улыбающегося, в безупречном костюме, белой рубашке с накрахмаленным воротничком и элегантном галстуке, завязанном широким узлом – то есть не так, как завязывали его молодые пижоны, называвшие галстук «селедкой», а так, как завязывали его интеллигентные люди Москвы и Ленинграда, унаследовавшие эту манеру от своих предков. Когда мы, сидевшие в зале, посмотрели влюбленными глазами на Андроникова, то он, без всяких просьб или намеков, обратился к публике: «А сейчас, если хотите, я расскажу вам…» Не помню, что именно рассказал тогда Андроников, но помню, что зал взорвался благодарным возгласом и аплодисментами.
Андроников, выступающий перед публикой, – это зрелище незабываемое ещё и потому, что помимо наслаждения многообразным мастерством артиста, вы наслаждались созерцанием того, с какой полнотой и блеском воплощаются у вас на глазах сами понятия «талант» и «призвание».
Позже я узнал, что уникальный дар Андроникова-имитатора высоко ценил такой строгий в своих оценках Мастер, как Мейерхольд. Давая артисту указание имитировать манеру всем известного персонажа, Мейерхольд, если его не устраивал актерский показ, говорил: «Пойдите к Андроникову, пусть он обучит вас этой технике».
Я знал, что искусством Андроникова восхищался также любимый ученик Мейерхольда и мой Учитель – Эраст Павлович Гарин. Я записывал Гарина, когда делал мультфильм «В мире басен». Фильм этот не хотели принимать в Главке (так сокращенно называли Главное управление по кинематографии), и Гарин, которому фильм очень понравился, решил предпринять что-либо в его защиту. И вот однажды я прихожу к Гариным и слышу ещё из передней, как Эраст Павлович раскатистым голосом, каким начинающие артисты обычно тренируют дикцию, произнесением скороговорок, громко произносит: «Луар… Лаур… Лаур… Луар…» Я решил, что Эраст Павлович собрался в туристическую поездку во Францию и разучивает названия французских рек. Но на всякий случай, войдя в комнату, спрашиваю:
– Что это за упражнение Вы проделываете?
– Да вот, – отвечает Гарин, – разучиваю (именно так он и сказал: разучиваю) отчество Андроникова. Хочу ему позвонить, рассказать ему про Ваш фильм – пусть посмотрит. Ему, как специалисту по русской литературе, думаю, будет интересно…
Не помню, звонил ли в этот раз Эраст Павлович Ираклию Луарсабовичу. Но вот пришел черед и мне уже по другому поводу, набравшись храбрости, обратиться к Андроникову. Я задумал тогда фильм по рисункам Пушкина. Сценарий фильма в Главке отказались утверждать и даже формулировку для этого придумали: «По причине несоответствия специфике мультипликации». Чиновники всегда знают, что чему соответствует, а что – нет.
Ну ладно, чиновники. Но известные литературоведы-пушкинисты – Д. Благой, Т. Цявловская – также подозрительно посматривали на идею мультфильма. Дело в том, что они кормились, в прямом и переносном смысле, от попыток атрибуции пушкинских рисунков и научной трактовки этих доказательств, а чаще – сомнительных предположений. Естественно, иной подход к пушкинской графике, трактующей её прежде всего в образном плане, казался им чуть ли не кощунственным.
Прочтя сценарий в моём присутствии, Ираклий Луарсабович тут же сел за пишущую машинку и написал отзыв, в котором говорилось, что при всем уважении к бесценным заслугам коллег, он поддерживает идею фильма и надеется, что студия сможет «подарить нас» оригинальным произведением. Оборот «подарить нас» из лексикона пушкинского времени произвел на меня и впоследствии на всех, кто знакомился с этим документом, неизгладимое впечатление.
Своим приходом я оторвал Ираклия Луарсабовича от излюбленного занятия – он остановил в проигрывателе вращение черного диска с симфонией Шостаковича. Но вручив мне напечатанную страницу, Андроников не выпроводил меня тотчас же, а велел милейшей Вивиане Абелевне нести к столу арбуз. Арбуз был неописуемо сладкий и неправдоподобно красный. Я в жизни не ел более вкусного арбуза, чем тот, которым угощали меня Андроников и его жена.
А меня, после многочисленных мучений, всё же запустили с фильмом, впоследствии увенчанным Государственной премией России.
Такова была сила слова Андроникова.
2014
АЛЕКСЕЙ ПЬЯНОВ. Чугунок для гурьевской каши
Я нашел его, разбирая старый кухонный шкафчик, предназначенный на выброс.
Чугунок этот, заставленный кастрюлями, сковородками и прочей вышедшей из употребления посудой, не напоминал о себе более тридцати лет, хотя имел на это право, ибо с ним связана одна из страничек жизни удивительного человека – Ираклия Андроникова. Страничка, координаты которой точно вписываются в ныне широко и заслуженно известный литературный маршрут «Пушкинское кольцо Верхневолжья».
И координаты эти не случайны: в «Пушкинском кольце» есть и его, андрониковские, звенья, поскольку много лет он плодотворно дружил с «губернией Тверской», помогая и словом, и делом возвращать из забвенья еще полные живого и животворного тепла страницы истории древней русской земли, её культуры.
Читатель вправе спросить, какое отношение к сказанному выше имеет означенный в заголовке чугунок.
Имеет. Самое непосредственное…
Лето 1974 года оказалось для калининцев щедрым на «культурный урожай»: существенно приросло «Пушкинское кольцо» музейными экспозициями, новыми тропинками и большаками, обогатившими заповедный маршрут, неожиданными изданиями. Венчались все эти радостные события открытием в областном центре памятника поэту, созданного выдающимся скульптором Олегом Комовым.
Когда радостная суматоха торжеств по случаю 175-летия со дня рождения Пушкина улеглась на необозримых просторах страны, у бессменного председателя Пушкинского комитета Ираклия Луарсабовича Андроникова выдалась, наконец, возможность выполнить данное калининцам три года назад обещание: основательно попутешествовать «по гордым волсжким берегам».
Мне же снова выпало счастье сопровождать чету Андрониковых: Вивиана Абелевна без долгих уговоров согласилась принять участие в этом путешествии. Началось оно, как и следовало ожидать, с любимой Ираклием Луарсабовичем Старицы. На всякий случай напомню читателям истоки этой любви.
Летом 1942 года военкор Андроников оказался на Калининском фронте, неподалеку от древнего русского городка Старицы. Оказался не случайно: целью поездки была встреча с генералом Чанчибадзе Порфирием Георгиевичем. Личностью легендарной. Он к тому времени вышел из тылов противника и занял оборону на одном из важнейших участков Калининского фронта. Встреча эта позднее обернулась широко известным рассказом Андроникова «Генерал Чанчибадзе принимает пополнение».
Однако Старица для Ираклия Луарсабовича – не только героические годы войны, но и Пушкин, любивший этот городок, гостевание в котором зимой 1828 года неожиданно и так радостно обернулось для поэта стихами, «которые словно подбоченились, словно плясать хотят», – «Подъезжая под Ижоры», посвященные голубоглазой дочери старицкого исправника – Катеньке Вельяшевой, с которой отплясывал он вальсы на святочном балу…
В Старице встречала нас хозяйка здешних мест – первый секретарь райкома партии Зоя Иосифовна Михайлова. Должен сказать, что это была удивительная женщина. Во-первых, единственная среди коллег такого ранга во всей области. Во-вторых, несмотря на довольно грозный вид, могучую фигуру и тяжелую руку, была она человеком добрым, чутким, умным и тонким. Потому я не очень удивился, когда с первого знакомства Зоя Иосифовна нашла общий язык с четой Андрониковых. И прежде всего – с Вивианой Абелевной. О чем только ни говорили они! И я видел, что им интересно друг с другом. Как, впрочем, и самому Андроникову. Когда мы с ним осматривали Успенский монастырь и остались вдвоем, он сказал, широко улыбаясь и имея в виду нашу хозяйку:
– Чудо! Она интересна не меньше самого города! Именины сердца!
Потом зашли мы в только что отреставрированную трапезную, под шатровыми сводами которой, сработанными здешними мастерами в 1570 году, и голоса наши зазвучали как-то необычайно торжественно и нездешне, словно ожил вдруг мир, отдаленный от нас четырьмя столетиями. Пораженные этим странным эффектом, мы замолкли.
А потом Андроников запел!
Лицо его озарилось какой-то по-детски светлой улыбкой. Он пел, закрыв глаза. Звуки какой-то незнакомой мне мелодии наполнили трапезную, гулким эхом отразились от белёных стен, вылетели в зарешеченное оконце и поплыли над медленно текущей внизу Волгой…
Умолк так же неожиданно, как и начал это волшебное, сказочное песнопение, и, растерянно улыбаясь, поглядел на меня.
Я молчал, потрясенный всем этим, чему у меня ни тогда, ни потом не было ни названия, ни вразумительного объяснения.
Это было чудо. Вероятно, для нас обоих.
Мы молча спустились по каменным ступеням, и яркое летнее солнце вернуло нас в сегодняшний день, который я не забуду никогда.
Наше путешествие по городу продолжилось. Андроников останавливался у старых каменных домов, рассматривал их фасады, заходил во дворы. Заговаривал с жителями.
В книжном магазине задержались на целый час. Вышли не с пустыми руками.
– Богатства несметные! – восхищался Ираклий Луарсабович. – Откуда такие сокровища?
– Спросим у Зои Иосифовны, – отвечал я.
– Здесь видна её рука, – соглашался он. – Кстати, где же она? И куда подевалась Вива? Вы не знаете, Алексей Степанович?
Я знал, ибо был заранее извещен, что нашим дамам предстоит осмотр местных универсальных магазинов, которых, кстати, в Старице был всего один, где мы застали пропавших. Там и увидел я на полке целую шеренгу тех самых чугунных горшочков, выстроившихся согласно ёмкости, которые и стали вещественными свидетельствами нашей поездки в Старицу.
Показывая на них, Вивиана Абелевна воскликнула:
– Ираклий, посмотри, какое чудо! Я не видела их с самого детства!
Они действительно были хороши: светленькие, сверкающие полудой, с аккуратными крышечками, на которых изображены бледные розочки. Прямо как из русской сказки – волшебная посуда!
Отойдя в сторонку, Зоя Иосифовна подозвала продавщицу и что-то шепнула ей на ухо. И через несколько минут перед нами на прилавке появился полный набор ретропосуды в двух экземплярах.
Когда Вивиана Абелевна попыталась расплатиться, Зоя Иосифовна вежливо, с улыбкой, но твердо остановила её, сказав:
– Дорогая Вивиана Абелевна, в Старице испокон веков не принято брать деньги за подарки. Еще со времен Ивана Грозного. Алексей Степанович может подтвердить.
– Не будем огорчать Грозного, – в тон ей ответил я. – Берём!
– Только с одним условием! – вмешался Ираклий Луарсабович. – Непременно отработать. Честным творческим трудом. Согласны, Алексей Степанович?
Отработаны чугунки были добросовестно. И в местах, где когда-то прошел военными дорогами фронтовой корреспондент Андроников, и в заповедных усадьбах, где еще слышатся чуткому уху звуки пушкинской лиры. Отработан встречами, беседами, спорами, советами.
Поездка наша завершилась в Осташкове, на берегах легендарного озера Селигер. Оно в те дни было тихим и приветливым. Хозяева – искренними и радушными. Ираклий Луарсабович здоров, весел и счастлив. И когда однажды, совершив долгую прогулку по вечернему Селигеру, отшвартовались мы у причала Ниловой Пустыни, Андроников, пораженный величием хотя и порушенного временем и людьми древнего монастыря, сказал, глядя на поднявшееся над водой, всплывшее, словно град Китеж, чудо:
– Ради этого стоило проехать не сотни, а тысячи километров. Спасибо!..
Здесь и следовало бы поставить точку в истории, где уральский чугунок был, как вы уже поняли, лишь поводом вспомнить одну из страничек истории, точнее – летописи «Пушкинского кольца» и причастности к ней Ираклия Андроникова. Однако история с чугунком должна быть завершена, хотя, к сожалению, конец её грустный. Но жизнь, увы, состоит не из одних только праздников. Давно уже нет среди нас «колдуна, чародея, чудотворца и кудесника». Ушла из жизни его верная спутница и соратник. Но память о них осталась не только в семье младшей дочери – Екатерины, её мужа Ивана, внучки Ирины и внука Ираклия. Эта память – в книгах, фильмах, в мемуарах и исследованиях, посвященных феноменальному человеку, обогатившему нашу культуру, нашу духовную жизнь, что особенно важно сегодня.
Как заметил когда-то с горечью выдающийся русский словолюб Владимир Иванович Даль: «У нас всё родное теряется». А нынче теряется и заменяется чуждыми эрзацами с пугающей быстротой и активностью.
Чтобы не утратить любовь к своему, истинному, родному, но и не зашорить ум и сердце «квасным» патриотизмом, читайте Андроникова! Смотрите Андроникова! Учитесь у Андроникова! Ибо, кроме всего прочего, он был гениальным педагогом.
Что же касается чугунков…
Заканчивая эти заметки, я позвонил Екатерине Ираклиевне, сказал, что пишу о нашей давней поездке с Ираклием Луарсабовичем и Вивианой Абелевной по пушкинским местам Верхневолжья, и спросил про чугунки. Она сказала:
– Да, я их помню. Мама очень любила эти чугунки, в них всегда что-нибудь варилось. Но теперь их больше нет. Они пропали, когда несколько лет назад сгорела наша дача в писательском посёлке на Истре.
Значит, мой чугунок остался единственным.
Значит, не напрасно я взял его в заголовок этой истории. Взял, дабы не забылся он и всё, что связано с ним. Потому что есть вещи и предметы – самые простые, обыденные, в которых запечатлелось Время.
2013
АЛЕКСАНДР СВОБОДИН. Пушкинская роль Андроникова
Километрах в двухстах от Москвы белой февральской ночью в бревенчатой избе, стоящей на отшибе от деревни в темных соснах, я увидел эту передачу. На телевизор собралось несколько человек – люди местных трудных профессий, занимавших их с утра до ночи, не слишком образованные, редко читающие книги, да и не очень близко знакомые друг с другом.
Этот час рухнул на нас внезапно, длинный и трудный. Мы прожили его вместе, охваченные чувством горького сожаления и такой любви к Пушкину, какая в привычном и отстраненном его присутствии в нашей жизни еще никогда не возникала в нас.
Я точно знаю, что наша жизнь, жизнь разных, случайно сошедшихся и в обычное время не слишком подходящих друг другу людей была бы много беднее без этого часа.
– В редакцию «Нового мира» пришло письмо из Нижнего Тагила от инженера и краеведа Боташева Николая Сергеевича…
Так начал Андроников свой рассказ. Он говорил медленно, со вкусом, основательно выговаривая каждое слово, как бы втолковывая: то, что я расскажу, не имеет второстепенных деталей.
– В 1939 году умер в Тагиле 84-летний маркшейдер Павел Павлович Шамарин.
Произнеся эту фразу, Андроников впервые в рассказе показал человека. (Порой кажется, что, рассказывая о людях, он показывает их невольно, даже когда это не входит в его намерения.)
– В 1939 году умер в Тагиле 84-летний маркшейдер…
Мы увидели старика, по-уральски неразговорчивого, низкорослого, согнутого, широченного, видавшего виды, образованного на манер просвещенных купцов, но не афишировавшего свое образование.
– Умер маркшейдер…
Точно в ту секунду, когда произносил он это необычное слово, Андроников написал его портрет, написал этим самым словом, жирным и сочным, как репинский мазок в этюдах к «Государственному совету».
Маркшейдер…
До этой фразы он уже рассказал, как попали письма Карамзиных в Тагил. Назвал Павла и Анатолия Демидовых, красавицу Аврору Карловну Шернваль, Андрея Карамзина. Упомянул Италию, Флоренцию, Сан-Донато, Малую Валахию – перечислил десятка полтора имен и названий. Но увидели мы первым маркшейдера. Нельзя было показать ни Павла, ни Анатолия Демидовых, ни красавицу. Нельзя, потому что для нас, его слушателей и зрителей, было еще рано. Надо было подвести их к нам как можно ближе, соединить с нами через живого человека.
Поэтому появилась Елизавета Васильевна Боташева, библиотекарь Тагильского музея. Андроников улыбнулся, лицо его сделалось мягче и выразило добрую любовь к Елизавете Васильевне и саму ее, скромнейшую, тихую, чувствующую рукопись и старинную вещь так, как мы чувствуем другого человека. Голос рассказчика становится чуть тоньше, на каком-то слове даже прискрипывает – Елизавета Васильевна не так уж молода.
К Елизавете Васильевне приходит Ольга Федоровна Полякова, племянница умершего маркшейдера, приносит потертый сафьяновый альбом, найденный среди его вещей.
Она больше не появится в рассказе, и, должно быть, поэтому Андроников называет ее по имени, отчеству и фамилии, выговаривая их не спеша, так, словно знаком с ней всю жизнь.
Наконец сафьяновый альбом попадает в руки Андроникова. Празднично глядя на нас, он говорит:
– Не берусь передать, с каким неизъяснимые волнением я перелистывал эти листочки…
У него нет текста этой фразы – он сочинил ее сейчас, но мыслит он стилем пушкинской поры. «Не берусь передать…» – ясно и величественно, «с неизъяснимым волнением…» – романтично и возвышенно. И вся фраза – как белый стих.
Имитации Андроникова основаны не на способности изображать внешность и манеру говорить другого человека – такой способностью (и даже в большей мере, нежели он) обладают некоторые эстрадные пародисты. Имитации Андроникова – следствие его способности думать за другого человека, и этот его талант уникален. В «Тагильской находке» он думал за людей, умерших столетие назад, имитировал ушедший век, хотя понятие «имитировал» для этой передачи бледно и неточно.
Своей фразой он пригласил нас в девятнадцатое столетие, и мы вошли в него, взволнованные, умолкнувшие в предчувствии значительного и страшного.
Впечатление светского Петербурга возникло незаметно и быстро. Андроников действовал, казалось бы, вопреки логическому правилу устного рассказа – на коротком временном пространстве поселял огромное количество лиц, и все прибавлял, и прибавлял их. Неужели он надеялся, что мы все это запомним?
Они все заняты, ведь им так много надо успеть – и поехать в Красное, и на прогулку в Парголово, и, конечно, принять участие в кавалькаде, и выяснить сложные и путаные отношения, и узнать и обсудить все слухи, доносящиеся «оттуда», «сверху», и построить сообразно этим слухам и сведениям общественную конъюнктуру на завтрашний день, и говорить всем об этом под строгим секретом, и конечно же читать литературные новинки и высказывать свое компетентное мнение, и иронизировать над глупостью «верхов», и по первому же зову отправиться к этим «верхам», в обширные петергофские сады, на традиционные именины императрицы, чтобы увидеть парад знакомых лиц, и оценивать их туалеты и их окружение, и ревниво наблюдать, как оценивают твои туалеты и твое окружение, и невзначай в аллее встретить великого князя, а может быть, и самого императора, известного своей солдатской ласковостью.
Здесь перемешаны все – и умные, и глупые, и честные вообще, и честные до известных пределов. Так или иначе – это одно общество. Там, где кончаются сферы одного кружка, начинаются сферы другого. Все всех знают. Мир тесен. Андроников создает эту тесноту сочно, густо, но уже почти торопливо перечисляя Вяземского, Мальцова, Балабина, какого-то Пьера, Веневитинова, Мещерского, братьев Карамзиных, Гоголя (и Гоголь идет здесь общим фоном), Екатерину Мещерскую, Трубецкую, княгиню Бутеру, красавицу Аврору Шернваль, Муханова, Баратынского, Надин Соллогуб, Бутурлиных…
Чем-то это похоже на Толстого, повторяющего в «Войне и мире» одну обязательную фразу, конец светского разговора – «здоровье графини Апраксиной…» и тем создающего впечатление множественности и суеты.
Создав объемную панораму петербургского общества и сохраняя ее в течение всего рассказа как обязательный фон разворачивающихся событий, Андроников задерживает наше внимание на семействе Карамзиных и их ближайшем окружении. Голосом и почти неуловимой мимикой, чаще не мускулами лица, а выражением глаз, он рисует портреты – сквозные темы своей удивительно музыкальной картины. (Казалось, что, описывая петербургские балы, он подчинялся ритму музыки, звучавшей в отдалении. Но музыкальность рассказа – в его построении, совершенно симфоническом.)
Софья Николаевна Карамзина, душа салона Карамзиных, дочь историографа от первого брака, умна, блестяща, великолепно пишет письма, не может отказать себе в иронии и не желает отказывать себе в удовольствии общаться с широким кругом людей умных, значительных, забавных, и просто милых, и просто красивых. Обо всем она может судить верно, но редко – глубоко.
У Андроникова появляется голос Софьи Николаевны, ее обворожительный взгляд. Она видится в белом платье, с высокой прической. Обозначив ее голос, Андроников не расстается с ним, употребляя его всякий раз при ее появлении.
Екатерина Андреевна Карамзина, вдова историографа, – к ней Андроников относится не просто с большим уважением, но с затаенным удивлением перед душевными качествами этой женщины, глубокой сердечной привязанности Пушкина. С Софи Карамзиной он обращается запросто, целует ручку, говорит комплименты. К Екатерине Андреевне сохраняет дистанцию. Голос ее глубокий и ровный. Говорит она просто и чаще по-русски.
Александр Карамзин, так же как и его брат Андрей, которому адресованы письма из сафьянового альбома, офицер гвардейской артиллерии. Честный, смелый, ловкий, умный, насмешливый, то и дело попадающий на гауптвахту за манкирование службой. Знает цену обществу, но жить без общества не может. («Свет» всегда изобилует знающими ему «цену», но как редки в нем те, кто могут пренебречь им!)
А вот и Жорж Дантес появляется в доме. Он никакой. В этом отвратительная прелесть его образа. У него нет голоса, нет облика. Он складывается из отношения к нему других. Каждый раз, показывая его, Андроников избирает посредника. Софи Карамзина считает его очень милым. Ей кажется, что она не принимает его всерьез. Это часто случается с умными женщинами, питающими тайную склонность к статным рассказчикам анекдотов. Даже проницательная Екатерина Андреевна как-то уже и не представляет себе общества без Дантеса, находит его веселым и остроумным. Он дружит с Александром Карамзиным, достает французскую помаду для Софи. Он при литераторах, он при дамах, он при военных и, что придает ему особую привлекательность, – он при дворе. Об этом, разумеется, не говорят вслух, и многие из кружка Карамзиных вряд ли себе в этом признаются – какое это имеет значение? Увы, имеет! Обаяние высшей власти – рабство, которое не выдавить из себя даже независимому и образованному дворянину.
У Карамзиных постоянно бывают Петр Андреевич Вяземский (брат Екатерины Андреевны), Василий Андреевич Жуковский, Александр Иванович Тургенев – для каждого из них у Андроникова свой голос. Чуть ли не ежедневно заходит сановник и композитор Михаил Юрьевич Виельгорский. В произношении фамилии композитора рассказчик подчеркивает первую, певучую часть, и для его образа этого оказывается достаточно.
Мы ждем Пушкина. Он есть или его еще нет? Не пропустили ли мы в нашем напряженном внимании той секунды, когда он вошел? Как странно – можно приблизиться к Софье и Александру Карамзиным, к Дантесу, к случайным, едва мелькнувшим фигурам, чуть ли не потрогать их, а к Пушкину нельзя. Мы видим его, чувствуем, но он все время на расстоянии.
Мы поняли его приближение по тому, как изменилось вдруг наше отношение к людям, населявшим этот мир. Их повседневность обернулась своей неприглядностью. Не было Пушкина – все было изящно, мило, умно. Показался Пушкин – и то же самое стало плоско, убого, бездушно. А его еще нет, он там, за кадром, и чем ближе к нему, тем нам труднее, точно мы приближаемся к огню. Один лишь раз в рассказе мы подошли к нему вплотную, но это случилось много позже.
Приблизиться нельзя – образ поэта создается не приемом, а болью рассказчика, который не смеет подойти к Пушкину, страдает за него и заражает страданием нас.
Они все живут – поэт мучается. От всего – малого, пустякового, большого, сложного. Оттого, что надо ехать на один раут и нельзя не быть на другом, оттого, что, придя усталым домой, во втором часу ночи застает у себя веселящихся друзей и к ним надо непременно выйти, а он все-таки не выходит, запирается у себя и раздражен, раздражен до крайности. Оттого, что надо брать деньги у ростовщиков под залог столового серебра, и оттого, что цензура запретила статью о Радищеве. И все словно сговорились – ни в чем не видят ничего особенного, не видят того, что видит он, – искажения естественных человеческих отношений. Ах, Дантес без ума от Натали, он ухаживает за женой поэта – что ж тут такого; это так комично. Владимир Федорович Одоевский, друг и соратник по «Современнику», затевает издание журнала в пику «Современнику» и намеревается перетянуть к себе его авторов. Отчего бы и нет? И Александр Карамзин, честный и умный Александр Карамзин, друг сердечный, собирается печататься в этом журнале и приглашает туда брата, хотя верно знает, так же как знает это и Одоевский, что новое предприятие подорвет положение «Современника», и без того трудное. Знают и все-таки делают. Успокаивают себя, должно быть, тем, что не важно, где ты печатаешься, важно – что ты пишешь (милая сентенция, нередко облегчающая предательство). Здесь норма – компромисс разного толка, общественный и интимный. А он ненавистник компромисса, и каждый шаг по правилам «святого благоразумия» сжигает его.
«…Мы могли открыть настоящий бал, и всем было очень весело, судя по их лицам, кроме только Александра Пушкина, который все время был грустен, задумчив и озабочен. Он своей тоской и на меня тоску наводит. Его блуждающий, дикий, рассеянный взгляд поминутно устремлялся с вызывающим тревогу вниманием на жену и Дантеса, который продолжал те же штуки, что и раньше, – не отходя ни на шаг от Екатерины Гончаровой, он издали бросал страстные взгляды на Натали, а под конец все-таки танцевал с ней мазурку. Жалко было смотреть на лицо Пушкина, который стоял в дверях напротив, молчаливый, бледный, угрожающий, боже мой, до чего все это глупо!»
Так писала о своих именинах 17 сентября 1836 года Софи Карамзина.
Вот как прочитал это Андроников. Первые несколько слов голосом Софи, а мы помним, что в ее голосе заключены и отношение к ней рассказчика и ее характеристика, затем там, где это касается облика Пушкина, голосом самого Андроникова, в котором нарастающая боль, отчаяние, затем, где говорится о Дантесе, «продолжающем те же штуки», – вновь Софи, все видящая, за всем наблюдающая, потом фразу «Жалко было смотреть на лицо Пушкина…» опять голосом рассказчика, потому что нельзя доверить эту фразу Софи, ибо что значит ее «жалко смотреть» по сравнению с нашим, сегодняшним «жалко Пушкина», и, наконец, последнюю фразу опять за Софью Николаевну, которой не по себе от серьезности поэта, потому что все танцуют, всем весело, и она искренне не понимает, откуда такие мрачные переживания и что такого уж особенного происходит. Все это в ритме бала и с картинной наглядностью в расположении действующих лиц. (Андроников группирует рассказ вокруг таких мест переписки, которые, если отвлечься от того, что это документ, – истинные драматические сценарии, где есть все, вплоть до точного построения сцены и указания планов.)
Они в разных измерениях – Пушкин и все остальные. С ним в рассказ вошла безысходность. Повествование строится теперь концентрическими кольцами, каждое следующее – у́же предыдущего. Драма Пушкина – драма знания среди моря незнания или, что еще хуже, – полузнания. Пушкин Андроникова уже не принадлежит своему времени. Житейски это обнаруживается в равнодушии к нему части «публики». Его считают – и это мнение разделяют многие его друзья – «светилом в полдень угасшим». Софи Карамзина повторяет слова Булгарина как всеобщую мысль. Поведение поэта многим представляется мрачным чудачеством, а между тем это Пушкин времени «Памятника» и гениальных прозрений историка и философа.
