Текст книги "Низина"

Автор книги: Джумпа Лахири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 3

С наступлением лета она стала проводить больше времени в библиотеке, где работал кондиционер, где она могла, не привлекая к себе внимания, сосредоточиться над книгой.

Она садилась всегда перед огромным окном, выходившим в университетский двор. Солнце пробивалось сюда сквозь кроны деревьев, чья зелень с каждой неделей становилась все гуще и пышнее. Отсюда виднелись окрестные леса и поля. Во дворе уже были натянуты квадратом веревочные заграждения, и внутри белели ряды складных стульев, приготовленных для выпускного дня.

В июне библиотека опустела. Занятия закончились, студенты разъехались, и в читальном зале стояла тишина. Лишь бой башенных часов во дворе каждый раз напоминал Гори о том, что прошел еще час. Да еще периодически раздавался скрип резиновых колесиков библиотечной тележки.

Часто Гори сидела в зале вообще одна. Атмосфера чистоты и безукоризненного порядка напоминала больничную, только со знаком плюс.

Гори сидела рядом с отделом философии, периодически вставала, брала с полок книги, что-то записывала и всегда возвращала книги на место. Монотонное жужжание флуоресцентных ламп над головой навевало сонливость. Ребенок ворочался внутри ее, и она не чувствовала себя в одиночестве.

В июле ей стало тяжелее ходить по улице. Коротенький пеший путь до библиотеки и обратно вызывал у нее сильное потоотделение. Повисшая в воздухе духота все никак не могла пролиться дождем.

Гори вообще-то выросла в жарком и душном климате, но здесь, где еще несколько месяцев назад можно было видеть собственный пар изо рта, такая погода казалась убийственной и почти неестественной.

Семестр закончился, многие университетские здания, административные и жилые, сейчас закрыли. Иной раз она возвращалась к себе домой из библиотеки и не встречала по дороге никого. Как будто происходила какая-то забастовка или объявлен комендантский час. Только монотонный стрекот цикад в зарослях нарушал эту тишину.

Схватки начались в библиотеке, за три дня до предсказанного доктором Флинном срока. Головка ребенка теперь оказалась почему-то тяжелой, как свинцовый шарик, она рвалась наружу. Гори вернулась в квартиру, собрала сумку и села дожидаться Субхаша.

От новых болезненных схваток ее скрутило в ванной комнате так, что она вцепилась в вешалку и чуть не сорвала ее со стены. Когда Субхаш вернулся, то сразу повел жену к машине.

В салоне машины Гори казалось, что тело ее сейчас разорвется на части от боли, и она цеплялась руками за бардачок перед собой.

Как назло, с неба хлынул проливной дождь. Субхашу даже пришлось снизить скорость – лобовое стекло сплошь залила вода, и «дворники» на стекле не справлялись с ее потоками. Гори вдруг обуял страх – она боялась, что машина потеряет управление и выскочит на встречную полосу.

Ей вспомнился туман по дороге в аэропорт в тот вечер, когда она покидала Калькутту. Тогда ей отчаянно хотелось поскорее выбраться из этого тумана. Сейчас же, несмотря на боль и острую ситуацию, ей почему-то хотелось, чтобы машина остановилась. Ей хотелось, чтобы она осталась беременной этим ребенком, чтобы боль прекратилась, чтобы все произошло хотя бы немножечко позже.

Но Субхаш старательно выруливал среди потоков воды, и они наконец подъехали к кирпичному зданию больницы на вершине холма.

Она стискивала зубы и корчилась в судорогах, но не кричала. Было восемь вечера, за окном еще было светло, и больше никакого дождя.

Родилась девочка, как и ожидала Гори. Она испытала огромное облегчение, узнав, что сынок – маленькая копия Удаяна – не придет жить к ней. И ее еще радовало одно: теперь ребенку можно было дать имя, придуманное Субхашем, и тем самым вознаградить его за все. Пуповину обрезали, и ребенок перестал быть частью Гори.

Медицинский персонал суетился вокруг нее, а потом из приемной позвали Субхаша и вручили ему маленькую Белу.

Ей снились чайки на морском берегу в Род-Айленде. Они кричали, клевали друг друга, заливали песок кровью и усыпали его вырванными перьями. И опять как тогда, после смерти Удаяна, к ней вернулось какое-то обостренное ощущение времени. Будущее теперь слилось с жизнью ее ребенка, начав затмевать и вытеснять из сознания ее собственную жизнь. Это была нормальная логика материнства.

Дома они с Субхашем окружили девочку нежной заботой, каждый по-своему. Поначалу Гори чувствовала какие-то уколы ревности, ловила себя на том, что не хочет делить с ним на двоих эту заботу. Одно дело, когда он был просто ее мужем, и совсем другое, когда стал отцом Белы. Хотя его имя было прописано в детском свидетельстве о рождении, и никому не приходило в голову подвергнуть сомнению эти фальшивые данные.

Бела большую часть времени спала, питалась только материнским молоком. В головке ее не было пока никаких мыслей, а ее сердечко работало только как насос для качания крови.

Дочь требовала вроде бы мало и в то же время все. Ее существование поглощало Гори целиком, до последней частички тела, до последнего нерва. И медсестра в больнице оказалась права – сказала, что Гори не сможет справляться со всеми заботами одна. Поэтому каждый раз, когда Субхаш принимал у нее дежурство, чтобы она могла поспать, принять душ, попить спокойно горячего чаю, Гори испытывала чувство облегчения во время полученной передышки.

Бела спала с ней на ее двуспальной кровати, обложенная с обеих сторон подушками. Просыпаясь, она медленно вертела головкой, и ее мутные младенческие глазки озирали комнату, словно что-то искали.

Когда она дышала во сне, тельце ее вздымалось, словно какое-то животное или механизм. Это дыхание и завораживало Гори, и в то же время беспокоило.

Когда Гори была беременна, она вообще не волновалась за ребенка, но теперь ей казалось: малейший недосмотр с ее стороны может привести к губительным последствиям для Белы. Она испытывала настоящий страх за девочку, когда несла ее по вестибюлю больницы и потом к парковочной стоянке, где везде суетились люди, и она тогда поняла – в некотором смысле Америка такое же опасное место, как и все остальные. Поняла, что, кроме нее и Субхаша, никто не может защитить Белу от опасности и вреда.

Ей стали мерещиться ужасные сцены, например такая: головка Белы откинулась назад, и ее хрупкая шейка сломалась. Когда Бела засыпала у нее на груди, она боялась, что тоже уснет, не успев оторвать Белу от соска, и та задохнется. По ночам она боялась, что Бела упадет с постели на пол, или что она сама во сне раздавит ее.

Когда они первый раз вышли с девочкой погулять по студенческому городку, Гори стояла на террасе университетского корпуса и ждала Субхаша, побежавшего купить бутылочку кока-колы. Она сначала стояла на краю террасы, но потом отступила назад – испугалась, что может оступиться и уронить Белу. В тот погожий безветренный день в воздухе не улавливалось ни малейшего дуновения, но Гори все равно боялась, как бы какой-нибудь налетевший ветер не вырвал ребенка из ее рук.

Вечером, уже у себя дома, она попробовала, из чистого любопытства, ослабить руку, поддерживавшую шейку девочки, и заодно расправить плечи. Но у ребенка тотчас сработал инстинкт самосохранения. Она мгновенно проснулась, громким криком заявив свой протест.

Избавиться от этих жутких картин Гори могла лишь одним способом – реже держать Белу на руках, отдавая ее Субхашу.

Она напоминала себе, что все матери нуждаются в помощнике. Что Субхаш не отец девочки, а просто добровольно исполняет эту роль. И что она, мать и единственный родной человек Белы, не должна так надрываться, а должна ради девочки беречь себя.

Теперь Субхаш входил в комнату Гори без стука, когда по ночам Бела просыпалась и начинала кричать. Он брал ее на руки и ходил с ней по квартире. Она была такая легкая, что, казалось, весила столько, сколько весили одеяльца.

Она уже узнавала его, тянулась к нему. В такие минуты он забывал, что он всего лишь ее дядя, ненастоящий отец, а самозванец. Она реагировала на его голос, когда лежала у него на коленях, смотрела на него, ей было очень уютно. И он чувствовал себя нужным, у него появилось теперь острое ощущение важной жизненной цели.

Однажды вечером, выключив телевизор, он вошел в спальню с Белой на руках. Гори спала. Он присел на край постели, потом откинулся на спину и, переложив Белу на постель, вытянул ноги, чтобы они не мешали ребенку. Голова девочки покоилась на его согнутой руке.

Так он лежал поверх одеяла, устремив взгляд в темный потолок. Хотя Бела лежала практически на нем, он сильно ощущал в тот момент близость Гори, больше уже не беременной. И эта тяга, это желание владеть ею с каждым мигом усиливались. И он внутренне не мог поверить, глядя на нее, так безмятежно и доверчиво спящую в уютной позе на боку, что она вообще могла родить этого ребенка, который находился сейчас рядом с ним.

Он не заметил, как его сморил сон, а когда проснулся, то Бела уже на руках у Гори сосала грудь. В комнате было темно, ставни закрыты. За окном чирикали птички. Ему было жарко – он так и уснул в одежде.

– Сколько сейчас времени?

– Утро.

То есть они провели ночь в одной постели. Лежали рядышком, с Белой посередине.

Он понял это и сел на постели, принялся бормотать извинения.

Но Гори покачала головой. Она посмотрела на спящую Белу, а потом устремила взгляд на него, протянула руку, не касаясь его, и произнесла:

– Останься.

Она сказала: ей помогло то, что он ночевал с ней в одной комнате, сказала, что теперь она готова.

Очень помог ее изменившийся вид – подстриженные волосы, осунувшееся после родов лицо, модные американские одежки. А также круги под глазами, и запах материнского молока, исходивший теперь от ее кожи, и отсутствие большого живота, как память об Удаяне.

Поначалу она не выказывала какого-то откровенного желания – просто согласие. И все же даже это вызвало у него восторг. Они соорудили для Белы манежик, и, когда она в нем уснула, постель осталась целиком в их распоряжении.

Гори лежала на животе или на боку, отвернув голову и с закрытыми глазами. Поднимая подол ее ночной рубашки, он видел ложбинку, разделяющую ее спину пополам.

Обладая ею, он вдыхал аромат ее волос, обхватывал рукой ее грудь, и все же волновался – вдруг ему не удастся овладеть ею целиком, сама она не захочет принадлежать ему полностью.

Кожа ее была везде ровная по цвету и никаких полос загара, никаких родимых пятен и веснушек, как на теле у Холли. Никаких порезов на ногах от бритья волос, никаких волосков или щетинки. Кожа ее везде, на всем теле, была нежная и гладкая, какой бывает у женщин в самых сокровенных местах.

Но при этом ее кожа не покрывалась синяками или краснотой от его прикосновений. Солоноватого запаха на его пальцах, когда он трогал ее между ног, утром не оставалось.

Она не разговаривала с ним вообще, но после нескольких раз начала класть его руку туда, где ей хотелось. Наконец она начала поворачиваться к нему лицом, стоя в кровати на коленях, и они достигли того момента, когда дыхание ее стало частым и громким, кожа светилась, а тело напрягалось до предела.

Однажды наступил момент, когда он почувствовал: ни единая частичка ее тела не сопротивляется ему. Она наблюдала, как он кончил на нее, вытерла живот. И, не противясь, выдержала его вес, когда он потом устало навалился на нее.

Глава 4

В четыре года у Белы уже развивалась память. Слово «вчера» вошло в ее словарь, хотя его значение было растяжимым – все, что происходит не сегодня. Прошлое состояло у нее в голове из кусков и обозначалось другим словом.

Она использовала английское слово. Это по-английски прошлое получалось у нее каким-то односторонним, на бенгали же слово «вчера» – «каль» – означало также «завтра». В бенгальском языке, чтобы показать прошедшее время, нужно использовать прилагательное или временные формы глагола – только так можно было отличить то, что уже произошло, от того, что еще произойдет.

Время у Белы текло в противоположном направлении. «День после вчера», – иногда говорила она.

Произнесенное несколько по-другому, имя Белы обозначает название цветка, а еще и является наименованием промежутка времени, отрезка дня. «Шакаль бела» означало «утром», «бикель бела» – «днем», «ратрир бела» – «ночью».

«Вчера» у Белы служило вместилищем всего, что хранила ее память. Любой опыт, впечатление или переживание. Память ее была короткой, содержимое памяти – ограниченно. События в ее голове не знали хронологии и распределялись наугад.

Поэтому она однажды сказала Гори, когда та пыталась расчесать ее спутавшиеся волосы:

– Я хочу короткие волосы. Как вчера.

Когда-то давно, много месяцев назад, у Белы действительно были короткие волосы. Гори постаралась объяснить ей – это было очень давно. Не один день назад. Может быть, сто дней назад, но никак не один день.

Но для Белы было равнозначно – что три месяца, что один день назад.

Она обижалась на Гори, когда та спорила с ней, расстраивалась, и личико ее мрачнело. В нем, кстати, не было явно похожих черт ни Гори, ни Удаяна. Было непонятно, откуда взялся слегка выпуклый лобик и немного опущенные внутренние уголки глаз. Кожа у нее была гораздо светлее, чем у Гори, кремовый оттенок явно достался ей от свекрови Гори.

– А где моя другая куртка? – спросила как-то Бела у Гори, когда та дала ей новую куртку, собирая ее в детский сад.

– Какая другая?

– Ну, вчерашняя, желтая.

Прошлой весной Бела действительно носила желтую курточку с капюшоном с меховой оторочкой. Но сейчас она уже была бы ей мала, поэтому ее сдали в благотворительный пункт при церкви.

– Так это была прошлогодняя курточка. Ты носила ее в три года.

– Мне вчера было три года.

Гори ждала, когда Бела перестанет расхаживать туда-сюда по коридору, наденет наконец куртку и они выйдут из дому. Но Бела продолжала упрямиться, и Гори схватила ее за плечи.

– Мне больно! Ты мне делаешь больно!

– Бела, мы торопимся.

Уже надев куртку, Бела долго возилась с молнией, и Гори хотела застегнуть ее сама.

– А вот папочка всегда разрешает мне застегиваться самой!

– Но папы сейчас нет здесь.

Мать резко застегнула молнию на куртке дочери – возможно, даже слишком резко, кажется, даже чуточку прищемила кожу на горле. Она мысленно корила себя за такое нетерпение – просто ей хотелось, чтобы дочка поскорее приобрела необходимые навыки.

Гори отвела Белу в детский сад, а сама выпила чашечку кофе в университетском буфете и изучила расписание занятий на философском факультете.

В том семестре не было удобных для нее занятий, совпадавших по времени с пребыванием Белы в саду. Тогда Гори отправилась в библиотеку. Там она могла на час-другой сосредоточиться над книгой, отвлечься от всех своих забот, напрочь забыть о времени.

Она умела чувствовать время, но теперь стала учиться понимать его. Гори исписывала целые тетрадки своими вопросами и наблюдениями. Существует ли время независимо, в физическом, материальном мире, или оно существует лишь в нашем сознании? Только ли люди осознают время? Почему иной раз коротенькие мгновения кажутся нескончаемыми часами, а долгие годы пролетают как один день? Чувствуют ли время животные?

В древней индийской философии три времени – прошедшее, настоящее и будущее – считались существующими одновременно в Боге. Бог считался вечным и существовал вне времени, но время было персонифицировано в виде бога смерти.

Декарт в «Третьих размышлениях» утверждал, что Бог воссоздает тело в каждый следующий момент. Таким образом, время является формой поддержания жизни.

На земле время отмечалось солнцем и луной, чередование этих светил позволяло отличить день от ночи, что, в свою очередь, привело к изобретению часов и календарей. Настоящее представлялось даже не отрезком времени, а неким коротким мгновением, яркой вспышкой где-то посередине между жизнью и смертью. Неким текущим моментом, быстро ускользающим.

В одной из ее калькуттских тетрадок остались записи, сделанные рукой Удаяна, по поводу основных законов классической физики. Теория Ньютона о том, что время является абсолютной сущностью, неким потоком, самостоятельно текущим размеренным однообразным ходом. И замечания Эйнштейна о том, что время и пространство взаимно переплетены.

У него время описывалось применительно к частицам и скорости их движения. Как система взаимосвязи различных событий. Как реверсивная инвариантность, в которой не было фундаментального различия между взглядом вперед и назад и в которой движение частиц было определено точнейшим образом.

Будущее приходило, но оставляло ее живой. У Гори был дневник, но она никогда не записывала в нем свои впечатления и ощущения – только зарисовки и различные вычисления. С самого детства каждая новая, чистая еще страничка дневника наполняла ее ощущением чего-то грядущего и неизведанного. Это походило на подъем по лестнице в кромешной тьме. Никакой гарантии, что, например, наступит следующий декабрь.

Большинство людей верят в будущее, считают – там перед ними развернется предпочитаемая ими версия. Слепо основываясь на этом, они строят свои планы и заранее предвидят несуществующие пока события. На самом деле это просто срабатывает желание. Именно желание всегда дает миру такое понятие, как цель и направление. Не то, что имелось, а то, чего пока не имелось.

Древние греки не имели четкого представления о будущем. Для них будущее было категорией бесконечной и вечной. В учении Аристотеля говорилось, что человек не может с точностью сказать, будет ли завтра битва на море.

В предвкушении осуществления своих желаний, в неведении и в надежде – вот как жили в большинстве своем люди. Ее свекор со свекровью, например, ожидали, что Субхаш с Удаяном состарятся в доме, который для них выстроили родители. Они хотели, чтобы Субхаш вернулся в Толлиганг и женился на местной девушке. Удаян отдал свою жизнь за будущее, в надежде на хорошие изменения самого общества. Гори думала, что проживет замужем за Удаяном не каких-то два года, а всю свою жизнь. Субхаш здесь, в Род-Айленде, надеялся, что он, Гори и Бела станут настоящей семьей. Что Гори будет не только заботливой матерью Белы, но и настоящей женой ему.

Иногда понимание истории, какой ее видела Бела, казалось Гори даже удобным. Если рассуждать, как Бела, то Удаян мог считаться живым еще вчера, и Гори могла считаться его женой, хотя прошло уже пять лет после его гибели. Уже почти пять лет она была замужем за Субхашем.

То, что она видела с террасы в тот вечер, когда полиция схватила Удаяна, теперь был каким-то пробелом в ее памяти. Пространство защищало ее гораздо надежнее, чем время, – это огромное расстояние между Род-Айлендом и Толлигангом. Эта картина виделась ей словно бы издалека – через океаны и континенты. И те пережитые моменты как бы поблекли, становились все менее и менее видимыми, а потом и вовсе невидимыми. Но она знала – они есть. То, что хранится в памяти, отличается от наших воспоминаний, как сказал Огюстен.

С другой стороны, рождение Белы воспринималось Гори как вчерашний день. Тот летний вечер врезался в память яркой картиной. Ей вспоминался дождь на пути в больницу, лицо акушерки над ней, море за окном. Больничная сорочка, липнувшая к телу, игла шприца, вонзившаяся в руку. Казалось, будто все происходило только вчера. Будто только вчера она впервые взяла на руки Белу и посмотрела на нее. Будто только вчера эта тяжесть беременности внезапно исчезла, и ушла специфическая уродливость ее собственных телесных форм.

Днем она забирала Белу из садика – это всегда была только ее обязанность, никогда не Субхаша. Он сейчас занимался научной работой в лаборатории в Нью-Бедфорде, в пятидесяти милях езды отсюда. Уходил и возвращался в одно и то же время, и вся ответственность за Белу лежала в эти часы на Гори.

Она приходила в садик и находила Белу, уже одетую в курточку, сидящую перед узеньким шкафчиком в раздевалке. Он напоминал Гори вертикальный гробик. Бела не бросалась, как другие дети, в объятия Гори, спеша показать рисунки и дожидаясь от матери похвалы. Она степенно шла навстречу, спрашивала, что сегодня будет на обед, а иногда интересовалась, почему за ней не пришел Субхаш. Она никогда не рассказывала, как проходил день сегодня в группе.

Потом они с Белой возвращались домой. В подъезде Гори заглядывала в почтовый ящик под фамилией Митра.

В Калькутте имена на ящиках всегда были красиво написаны кисточкой, здесь же они были намалеваны наспех, а на некоторых дверцах и вовсе отсутствовали. Из ящика она доставала счета, квитанции и научные журналы, которые выписывал Субхаш.

Ей самой редко что приходило. Иногда только письмо от Манаша. Читать эти письма было даже как-то боязно – слишком много воспоминаний они навевали. Как Манаш с Удаяном занимались вместе в квартире ее дедушки и бабушки и как благодаря их дружбе она познакомилась с Удаяном. Те времена оставались в ее памяти и в ощущении от прикосновения к бумажному листку письма.

От Маната, а также из газет в библиотеке она получала кое-какие новости. Поначалу она еще пыталась представить себе, что там происходит, но информация была слишком скудной. Пролитая кровь множества людей сливалась в одно огромное расплывчатое пятно.

Кану Санъял, пока еще живой, находился в тюремном заключении. Чару Маджумдара тоже поймали и заточили в одну из камер Лаль-Базара. Он умер в калькуттской тюрьме в то лето, когда родилась Бела.

Многие соратники Удаяна по-прежнему подвергались пыткам в тюрьмах. Нынешний мэр Калькутты Сиддхартха Шанкар Рай, поддерживаемый партией «Индийский национальный конгресс», отказался от проведения расследований в отношении тех, кто уже погиб.

Повстанческое движение в Индии к этому времени стало предметом внимания некоторых знаменитых интеллектуалов на Западе. Симона де Бовуар и Ноэм Чомски написали дочери Неру письмо с требованием освободить политических заключенных. Но перед лицом возрастающего массового протеста против коррупции и неправедной внутренней политики Индира Ганди объявила в стране чрезвычайное положение. В прессе ввели мощную цензуру, чтобы пресечь всякие разговоры о происходящем.

Даже теперь Гори подсознательно еще ждала новостей от Удаяна. Ждала, что он узнает о существовании Белы и о возможности воссоединиться с ними. Или хотя бы узнает, что их жизнь продолжается своим чередом.