Текст книги "Дом у кладбища"

Автор книги: Джозеф Шеридан Ле Фаню

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Глава XLII
ДОКТОР СТЕРК ВСЯЧЕСКИ ПЫТАЕТСЯ ОТСРОЧИТЬ СВОЙ БЛИЗЯЩИЙСЯ КРАХ

Время потихоньку шло, и настал тот день, когда Стерку предстояло выплатить арендную плату или считаться с последствиями, весьма тяжкими. Предыдущий день он провел в Дублине. Все его финансовые усилия свелись к тягостной и бесплодной суете. Ему приходилось обращаться с просьбами к людям, которых он ненавидел, и выслушивать отказы, притворяться, что верит лживым отговоркам, изображать беззаботность, меж тем как каждая очередная неудача оглушала его, как удар дубиной по голове; непринужденно удаляясь с вымученной улыбкой на устах, он чувствовал, что близок к безумию. Когда дорогой, шедшей через низину, Стерк возвращался в Чейплизод, было уже темно; упавший духом, измученный, он хмуро созерцал ровную темную ленту дороги, а минуя печально знаменитую Конуру, желал одного: чтобы на него напал грабитель; это оправдало бы его полное безденежье, и ни один кредитор в мире не отказал бы при таких обстоятельствах в небольшой отсрочке; доктор – ей-богу! – согласен был даже, чтобы при этом прострелили его несчастную, больную голову. Однако разбойники, как и банкиры, словно чуяли, что тут им не светит ни гинеи, и не оказали ему даже этой ничтожной услуги.

Вернувшись домой, Стерк послал в «Феникс» за Клаффом и попросил его отозвать в сторонку Наттера (тот тоже находился в «Фениксе») и поговорить о небольшой отсрочке платежа или хотя бы его части. От самого Клаффа, впрочем, Стерку не было бы никакого проку: тот не мог сейчас выложить на стол и десяти фунтов, даже под угрозой смерти. Но Наттер сказал только:

– Арендная плата идет не в мой карман; я не полномочен делать уступки или отменять ее; Стерк к тому же ненадежен. Выможете ссудить ему нужную сумму? Яне могу.

Его слова образумили Клаффа. Он ведь взялся за это дело по-приятельски, с великодушным пылом.

– Клянусь Юпитером, Наттер, не берусь вас осуждать; между нами говоря, боюсь, что вы правы. Скажу вам на ухо: мы, из Королевской ирландской, сделали все, что могли. Мне жаль, конечно, что бедняга загнал себя в угол, но, черт возьми, нужно иметь совесть, и если вы считаете, что деньги могут пропасть, то все, я не настаиваю.

Читатель мог подумать, будто во фразе «мы, из Королевской ирландской…» содержался намек на некоторую полученную Стерком денежную поддержку и, более того, благоразумный капитан самолично уделил хирургу толику своих средств, однако это не так; Стерк, правда, упомянул как-то в доверительной беседе о «руке помощи», но Клафф сперва закашлялся, а затем поведал, что на прошлой неделе взял в долг у Паддока пятнадцать фунтов.

Так оно и было, несмотря на то, что из всех офицеров корпуса трудно было найти кого-нибудь беднее коротышки Паддока. Однако же он не предавался порокам, со своими скудными средствами обходился бережливо и всегда любезно и с готовностью ссужал содержимое своего тощего кошелька тем из собратьев по оружию, кто оказывался в затруднительном положении; к даянию он не присовокуплял советов, поскольку был для этого слишком хорошо воспитан, а также никогда публично о такого рода незначительных сделках не упоминал.

Стерк, нахлобучив шляпу, стоял у окна гостиной, наблюдал за дверью «Феникса» и дожидался возвращения Клаффа. Потом он, не выдержав, спустился на крыльцо. Клаффа не было, и Стерк все больше утверждался в мысли, что переговоры удались и его посланник обсуждает с Наттером детали. Стерку было невдомек, что все дело не заняло и двух минут, а теперь Клафф в углу клубной гостиной болтал за триктраком с его заклятым врагом Тулом.

Появившийся из дверей «Феникса» Клафф вспомнил о Стерке, только когда случайно заметил, как тот под взглядами луны бродит вблизи деревенского вяза; Клафф направился к нему. Стерк стоял, на лице его шевелилась тень от поредевшей кроны, а вокруг падали листья; заложив руки в карманы, он крепко сжимал холодными пальцами свое, вероятно единственное в ту пору, достояние – монету в одну крону; в висках у доктора стучало, но он насвистывал, изображая беззаботность.

– Ну что, – спросил Стерк, – отказал, конечно?

Клафф кивнул.

– Хорошо, тогда поступим иначе, – проговорил Стерк уверенно. – Покойной ночи. – И он живо зашагал к дорожной заставе.

– Мог бы сказать «спасибо», – проворчал Клафф, провожая хирурга взглядом и высокомерно усмехаясь, – за то, что я взялся улаживать его паршивые дела и попрошайничать у такого человека, как Наттер.

Стерк, миновав «Феникс», в нерешительности застыл на углу, и Клаффу пришло в голову, что он сейчас повернет назад и попросит у него в долг; из осторожности Клафф тут же развернулся и поспешил к себе.

Тул и О'Флаэрти, стоя у дверей «Феникса», наблюдали краткую тайную встречу под вязом.

– Это Стерк, – произнес Тул.

О'Флаэрти хрюкнул в знак согласия.

Тул внимательно смотрел, пока джентльмены не расстались, а потом с многозначительной улыбкой лукаво «подморгнул» собеседнику (как выражались в те дни).

– Дело чести? – встрепенулся О'Флаэрти. Он всюду чуял порох.

– Скорее уж дело бесчестья, – отозвался Тул, застегивая пуговицы сюртука. – Где только он сегодня не пытался перехватить монету. Наттер может завтра потребовать ареста его имущества, если не получит арендную плату. Клафф вызывал Наттера из буфетной, чтобы поговорить с глазу на глаз. Вот и сопоставьте все это, сэр.

И Тул пошел восвояси.

На самом деле Стерк понятия не имел, как ему поступить, и был неспособен в те минуты что-нибудь придумать. Сам не зная почему, он свернул, быстро пересек мост и прошагал немалый путь по Инчикорской дороге, затем развернулся и пошел обратно, через мост, к Дублину; внезапно засияла луна, доктор вспомнил, что уже поздно, и направился домой.

Минуя ряд домов, обращенных окнами к реке, доктор услышал хорошо знакомый голос, окликнувший его с крыльца Айронза:

– Чудешная ночь, доктор… луна как шеребро… воздух бархатный!

Это был маленький Паддок, простерший руку и обративший лицо к эмпиреям.

– Замечательная ночь, – отозвался Стерк и на секунду остановился. Паддок обыкновенно проявлял удвоенное дружелюбие и любезность по отношению к своим должникам, и Стерк, не без основания полагавший, что мир от него отвернулся, был тронут его приветствием и сердечным тоном.

– В ночь, подобную этой, дорогой мой сэр, – продолжал лейтенант, – только и остается, что перенестись мысленно под мраморный балкон дворца Капулетти ^{113} и повторять: «В такую ночь сидела на диком берегу Дидона» – вы ведь припоминаете? – «и взмахами ивовой ветви звала свою любовь обратно в Карфаген» ^{114} , или на площадку, где схороненный Датчанин вступает вновь в мерцание луны ^{115} . Дорогой доктор, это чудесно, не правда ли, что в своем восприятии красот природы мы столь многим обязаны Шекспиру? Не будь творений Шекспира, наш мир был бы совсем иным…

Последовала короткая пауза, Стерк не двигался.

– Благослови вас Бог, лейтенант, – сказал он, внезапно взяв Паддока за руку, – если бы на земле было больше таких людей, как вы, меньше разбивалось бы сердец.

Глава XLIII
КАК НА ДОКТОРА СТЕРКА ОБРУШИЛ УДАР ЧАРЛЗ НАТТЕР И КАКУЮ РОЛЬ СЫГРАЛ ПРИ ЭТОМ СЕРЕБРЯНЫЕ ОЧКИ

Наутро в дом Стерка, вместе со смотрителями, явилась беда.

Не будем слишком строго судить Наттера. Речь шла о нешуточном деле, это было сражение не на жизнь, а на смерть. Стерк напал как хищный зверь – не на самого Наттера, конечно, а на должность управляющего у лорда Каслмэлларда. Волчий инстинкт заставлял его алкать этой добычи, ее мяса, крови и костей. Только так Стерк мог жить и нагуливать жир. Либо он, либо Наттер – одному из них предстояло быть побежденным. У самого своего горла видел маленький джентльмен его громадную красную пасть и грозные клыки. Стоило отпустить Стерка с миром, и он пожрал бы соперника, натянул бы на голову его чепец и улегся в его постель, в окружении кувшинов с подкрепляющим питьем и склянок с сердечными лекарствами – в точности так же, как поступил волк с бабушкой Красной Шапочки; так что Наттер схватил то оружие, что подвернулось под руку (а подвернулось тяжелое), и с божьей помощью готовился нанести сокрушительный удар.

Когда наутро Стерк узнал, что удар и в самом деле нанесен, он вскочил, сел на край кровати, и его начала бить дрожь. Маленькая миссис Стерк с перепугу сделалась белее своего ночного чепца, однако же, как обычно в критических случаях, не растерялась и вспомнила о бутылке бренди; после двух стаканов доктор перестал стучать зубами и с его лица сползла голубизна, уступив место оттенку более натуральному.

– Барни, дорогой, мы разорены? – пролепетала бедная маленькая миссис Стерк.

– Как же, разорены! – вскричал Стерк с проклятием. – Пойдем-ка сюда. – Стерк забыл, что его кабинет расположен ниже, а не рядом со спальней, как в их старом доме, в Лимерике ^{116} , который они покинули лет десять-двенадцать назад.

– Там детская, Барни, дорогой, – запротестовала супруга: несмотря на свой ужас, она, как истинная мать, охраняла сон детей.

Доктор опомнился и побежал вниз, в кабинет; там он вытащил пачку долговых расписок, векселей, отсроченных векселей – все вместе представляло собой зрелище очень внушительное.

– Разорены, как же! – вопил доктор с яростью, грубым голосом, поскольку перед его глазами вместо бедной маленькой миссис Стерк маячил образ Наттера, не оставлявший в покое его воображение. – Вот, смотри, один парень должен мне это… и это… и это… а здесь… здесь дюжина расписок от другого… а вот еще две пачки, скрепленные вместе… а здесь все это перечислено и выведена сумма: две тысячи двести… почти две тысячи триста… две тысячи триста – вот сколько мне должны, а этот негодяй не желает дать ни дня отсрочки.

– Ты об арендной плате, Барни?

– Об арендной плате? Ну конечно, о чем же еще? – прокричал доктор, топая ногой.

И бледная миссис Стерк выскользнула из комнаты, а ее повелитель тем временем со злобным бормотанием бросал свои сокровища, сиречь неоплаченные векселя, обратно в секретер; жена слышала, как он хлопнул дверью кабинета и бросился вниз, где принялся осыпать угрозами и проклятиями незваных гостей, находившихся в холле, – под действием страха и ярости доктор потерял голову. На нем были чулки, домашние туфли, старый малиновый капот в цветочках и больше ничего, разве что рубашка; говорили, что он походил на сумасшедшего. Один из пришедших курил, и Стерк, выхватив у него изо рта трубку, разбил ее на мелкие кусочки и громовым голосом потребовал, чтобы посетители объяснили, какого… их сюда принесло; потом, не дожидаясь ответа, заорал:

– У меня здесь в доме коробка с инструментами – надо полагать, вы мне ее забрать не дадите, она ведь стоит пятьдесят фунтов, да будет вам известно; но, черт возьми, если в госпитале кто-нибудь из наших пациентов из-за этого умрет, я предъявлю вам обвинение в убийстве– вам обоим, и вашему нанимателю заодно!

Доктор бранился, пока, почувствовав удушье, не потерял голос; в ушах у него начался гул, в голове все как будто онемело – доктор решил, что это припадок; тогда он поднялся обратно в кабинет, подумал, что нужно бы послать Наттеру вызов, но тут же вообразил, как тот ответит: «Сперва внесите арендную плату», а потом… потом ославит его по всему Дублину, и Чейплизоду, и Лейкслипу, где пребывал лорд-наместник со двором.

Стерк уселся перед листом бумаги, левой рукой вцепился в край стола и, скрежеща зубами, принялся в поисках подходящих выражений мысленно перебирать свой словарь, однако – увы! – правая рука так сильно дрожала, что писать он не смог, – это его даже испугало. «Ей-богу, похоже, что-то со мной не в порядке!» – пробормотал доктор, рывком поднял раму и рассеянно выглянул в окно, где за кладбищем виднелся парк и крутой росистый холм, купавшиеся в веселых утренних лучах.

Тем временем маленькая миссис Стерк, которая в ответственных случаях умела быстро принять решение, оделась со скоростью, можно сказать, невероятной и через парадную дверь потихоньку выскользнула на улицу. Она подумала прежде всего о докторе Уолсингеме, но вспомнила, что недавно ее муж забрал детей из класса катехизиса и вдобавок послал пастору грубую и дерзкую записку – из-за высокомерной причуды, какие находили на него нередко; бедняжка не стала поэтому пытать счастья у доктора Уолсингема. Она плохо знала священника – кротость и незлопамятность его благородной души.

Итак, она повернула не к городу, а в противоположную сторону, и торопливо зашагала к Медному Замку. Еще не пробило и восьми, но, как мы уже убедились, черт поднялся ни свет ни заря и немало уже успел натворить из того, что наметил на день. Несчастная женщина задумала обратиться к Дейнджерфилду. Она беседовала с ним в Белмонте, и этот разговор оставил у нее приятное впечатление: Дейнджерфилд расспрашивал о бедных и ее горестные рассказы воспринял с большим сочувствием; миссис Стерк было известно, что Дейнджерфилд очень богат и что он ценит ее Барни; она спешила вперед, полная надежды, но, думаю, люди, лучше знающие свет, оценили бы ее шансы на успех невысоко.

Дейнджерфилд принял гостью в малой гостиной, где расположился после завтрака писать письма, и был весьма любезен. Он окинул ее пристальным взглядом, когда она вошла, и еще раз, когда она села; выслушав до конца ее долгий и печальный рассказ, Дейнджерфилд отпер сейф, извлек оттуда тетрадь в четверть листа и, быстро переворачивая страницы, стал читать:

– Ага, вот он где: Чейплизод; Стерк Барнабас, хирург, Королевская ирландская артиллерия, уполномоченный – Джон Лоу… о, а вы говорите: всего лишь один день!.. сентябрь. Откуда долг? Арендная плата, сорок фунтов. Выходит, он должен за целый год, сорок фунтов, мадам. Сентябрь кончился, льготный срок истек. Он должен был внести плату.

Последовала устрашающая пауза; тишину нарушало только тиканье часов на столе.

– Ну что ж, мадам, – произнес Дейнджерфилд, – когда обстоятельства мне ясны, я не тяну с ответом, а тут же говорю «да» или «нет». Ваш супруг мне симпатичен, и я одолжу ему требуемую сумму.

Бедная маленькая миссис Стерк подскочила в восторге, почувствовала головокружение и с жалкой улыбкой на помертвевшем лице, едва не теряя сознание, опустилась на стул.

– Но я ставлю одно условие: скажите откровенно, дорогая мадам, чем вы руководствовались, направляясь сюда, – прямым указанием или намеком со стороны вашего супруга?

Нет, нет, ничего подобного; она решила все сама; она ни словом не обмолвилась мужу, а то бы он ее не пустил, а теперь не знает, как ему признаться.

– Он не станет особенно сердиться, уверяю вас, любезная мадам; придя ко мне, вы поступили мудро. Я склоняюсь перед вашим здравым смыслом и энергией; и если вам впредь понадобится дружеская услуга, прошу вас, вспомните о том, кто всегда готов вам помочь.

Дейнджерфилд сел и быстро настрочил:

«Дорогой сэр, от миссис Стерк мне стало известно, что у вас возникла срочная нужда в сорока фунтах; осмелюсь также предположить, что сюда еще необходимо добавить некоторую сумму на сборы и проч. Поэтому беру на себя смелость приложить к письму пятьдесят гиней – полагаю, этого достаточно, чтобы покончить с вашими неприятностями. О возврате долга договоримся позже. Миссис Стерк дала мне расписку. Ваш всепокорный, нижайший слуга

Пол Дейнджерфилд.

Медный Замок, Чейплизод, 2 октября 1767».

Тут бедная маленькая миссис Стерк принялась благодарить как одержимая. Однако Дейнджерфилд мягко тронул ее за рукав и с легким поклоном настоятельно проговорил:

– Прошу вас, не нужно слов, дорогая мадам. Просто черкните строчку, – Дейнджерфилд указал на листок бумаги на столе, – пишите: сего дня мистер Дейнджерфилд предоставил мне ссуду в пятьдесят гиней для моего мужа, доктора Барнабаса Стерка. Теперь, пожалуйста, распишитесь и добавьте дату. Очень хорошо!

– Боюсь, получилось неразборчиво. У меня слегка дрожат пальцы, – извиняющимся тоном сказала миссис Стерк, смущенно хихикнула и впервые чуть не расплакалась.

– Все в порядке, – вежливо заверил ее Дейнджерфилд. Затем он сопроводил даму, крепко сжимавшую в руке письмо и столбик монет, через садик; у калитки произнес: «Поистине прекрасное утро» и «Благослови вас Бог, мадам» – и с обычной своей странноватой улыбкой выпустил гостью на дорогу. И миссис Стерк пошла прочь, не чуя под собой ног, а Дейнджерфилд, очень прямо неся свою седую голову и сверкая очками сквозь заросли сирени и золотого дождя, довольный собой, отправился обратно.

Миссис Стерк приходилось сдерживать себя, чтобы не перейти на бег; она стремительно шла по дороге и все удивлялась, что дело уладилось так быстро – а ведь оно казалось ей чудовищно значительным и сложным. Дейнджерфилд не торопил ее и не торопился сам, и, однако же, через пять минут она получила желаемое и покинула его дом.

Прошло немногим более четверти часа, и доктор Стерк, при полном параде, спустился с крыльца и двинулся по улице мимо артиллерийских казарм; оставив позади свою павшую под натиском врага крепость, он шагал с развернутыми знаменами и барабанным боем, а за щекой держал пилюлю. В маленькой комнате «Феникса», где Наттер в то утро принимал арендную плату, доктор выложил деньги перед ним на стол; с лица доктора не сходила улыбка ненависти и торжества, а в громком звоне отсчитываемых монет звучали, чудилось, отголоски проклятий. Лицо маленького Наттера потемнело от разочарования; на яростный взгляд врага он ответил с не меньшей твердостью и злобой. Сквозь звон монет доносился вызывающий голос Стерка, который отсчитывал золотые, и больше не было сказано ни слова.

Наттер через стол швырнул Стерку расписку и смахнул золото в ящик.

– Том, – обратился Наттер к бейлифу суровым низким голосом, – иди и проследи, чтобы служащие не покинули дом, пока не будут уплачены сборы.

И Стерк, направившись к двери, рассмеялся через плечо – приятно и мелодично, надо полагать.

Когда он ушел, Наттер встал и повернулся к пустому камину. Мне случалось видеть, как в самых простых лицах вдруг проглядывала чистейшая одухотворенность, а иной раз – адская злоба; и то и другое придавало невзрачным чертам внушающее трепет величие. Каждая складка смуглого, словно бы вырезанного из дерева лица Наттера озарилась поразительным светом ненависти и разочарования, и столь сильны они были, что в них чудилось нечто возвышенное.

Глава XLIV
КАК В НОЧНУЮ ПОРУ СТЕРКУ ЯВИЛОСЬ ВИДЕНИЕ И ОЧИ ЕГО ОТВЕРЗЛИСЬ

Торжество Стерка было недолговечным. За завтраком он был настроен свирепо, поглотил несчетное число тостов с маслом и яиц, опрокидывал в себя одну чашку за другой, беспрестанно что-то злобно бормотал, а иногда стучал кулаком по столу, так что ложка в блюдце звенела, а бедная маленькая миссис Стерк пугалась и шептала: «О, дорогой!» Стерк успел уже на словах призвать к ответу весь мир, убедить жену, что он умнейший и лучший из смертных, и наполовину сам в это поверить, но тут ему подали письмо; там содержалось сухое и краткое напоминание о тех чудовищных и, вероятно, непреодолимых опасностях, какие грозили ему в ближайшем будущем. Стерк удалился в свой кабинет, чтобы вновь размышлять над встающими в воображении печальными картинами, писать письма и рвать их на мелкие кусочки; позже, уже после госпиталя, он, по обыкновению, поехал верхом в Дублин докучать своему поверенному пустыми прожектами и не выдерживающими критики планами спасения.

В тот вечер Стерк приплелся домой как побитая собака: измученный, притихший и почти отчаявшийся. Однако он потребовал виски, подкрепил себя стаканчиком, затем молча сварил кувшин пунша и стал глотать стакан за стаканом. От этого доктор немного воспрял духом, раскраснелся и принялся громко и хрипло болтать, то и дело икая; спать он отправился раньше, чем обычно.

Вскоре после полуночи доктор внезапно пробудился: он что-то припомнил.

– Ну, все ясно! – вскричал Стерк с проклятием и случайно лягнул при этом спинку кровати, отчего его супруга очнулась от сна и подскочила.

– Что такое, Барни, дорогой? – взвизгнула она и в панике нырнула под одеяло.

– Да это просто открытие! – Стерк снова выругался, и больше ничего по этому поводу миссис Стерк пока услышать не довелось.

Хирург, однако, не засыпал, а раздумывал над своим открытием, в чем бы оно ни заключалось. Он сидел в постели, энергически сжав губы и насупившись; его хитрые холодные глазки задумчиво скользили в темноте по кроватному пологу; временами постепенно накипавшее волнение разряжалось в удивленном восклицании или коротком ругательстве, как на поверхности бродящего раствора назревают и лопаются пузыри.

В голове у Стерка гудело. Полсотни разнообразных планов, как ватага непослушных чертенят, теснились там и шумно требовали: «Выбери меня», «Нет, меня», «Нет, меня». Как безумец, он грезил наяву; его мозг беспрестанно осаждали фантасмагории, воображаемые образы, догадки, а также странные и до боли четкие воспоминания; все кружилось в буйном, но отнюдь не радостном карнавальном разгуле: маски и игроки в кости, смех, проклятия, барабанный бой, прекрасные дамы и подвыпившие юнцы; слышались звонкие серенады, зловещий стук игральных костей и протяжные отдаленные крики.

Стерк пытался привести свои мысли в порядок, но это было все равно что требовать соблюдения общественного спокойствия от сборища ведьм в Вальпургиеву ночь ^{117} . И потому доктор сидел и бессознательно что-то бормотал, словно глядя с балкона и выжидая, пока бунт стихнет сам собой; когда за окном прояснилось и стало слегка холодать, перед его мысленным взором осталось одно-единственное лицо, бесстрастно и невозмутимо подмигивающее.

К этому моменту воспоминания выстроились в единую картину и к Стерку вернулась способность думать; будучи человеком действия, доктор вскочил и засветил огонек, быстро натянул панталоны, чулки, поспешно накинул короткий плащ и, обутый в домашние туфли, бесшумно, как призрак, скользнул вниз, в заднюю гостиную, где, как мы знаем, помещался его кабинет.

Ночь была безоблачная и тихая. Небо очистилось, на пологих косогорах парка покоился в дремоте туманный лунный свет. Доктор размышлял у открытого окна, а ночной пейзаж охлаждал и успокаивал его разгоряченный мозг. Стерк не шевелился, пока его неспешно блуждающий взгляд не упал на кладбище.

Оно лежало, простертое, там, внизу, со своими белыми надгробиями и тенями, и, казалось, говорило: «Вот я; смотри, куда ведут все твои планы. Взгляни на любой из памятников, смутно различимых во тьме: под ним покоится то, что было некогда вместилищем хитроумных замыслов, пестрых воспоминаний и свято хранимых тайн. Усталый раб, лишь пядь-другая земли отделяет тебя от твоих собратьев по интригам; угрюмый Капитан Смерть сурово скомандовал им „смирно“, и они лежат навытяжку, обратив к луне невидящие глаза и бездумное чело. Доктор Стерк, здесь достаточно свободных уголков, выбирай любой: этот… или этот… а может быть, этот».

И Стерк закрыл окно, вспомнил свой сон и, подойдя к приоткрытой двери, украдкой, но уверенно выглянул наружу; резко захлопнув дверь, он засунул руки в карманы панталон и быстро вернулся к окну; он вновь был готов к трудам и принялся размышлять. Доктор снял со свечи нагар и снова быстро прошелся по комнате, чтобы подхлестнуть свою изобретательность, а потом открыл конторку и сел писать письмо.

«Да, – сказал он сам себе, застыв на мгновение с пером в руке, – это так же верно, как то, что я здесь сижу».

Итак, письмо было закончено. На лице доктора (а все это время его не покидала бледность) появилось подобие улыбки; доктор перечитал письмо и откинулся на спинку стула, снова перечитал – и оно ему не понравилось; он порвал листок.

Стерк оперся на локоть и задумался; он вдохнул две большие понюшки табаку и таким путем обрел вдохновение, схватил перо, взмахнул им и набросал новое письмо – перечитал, одобрил, слегка кивнул, словно говоря: «Пойдет». Сочинение это, едва ли стоившее таких затрат времени и умственных усилий, представляло собой всего лишь нижеследующую короткую записку:

«Дорогой сэр! Не окажете ли Вы мне честь посетить мой дом этим утром, когда будете в городе? Я до полудня никуда не собираюсь и надеюсь кратко переговорить с Вами с глазу на глаз.

Ваш нижайший, всепокорнейший слуга

Барнабас Стерк».

Затем он запечатал письмо большой красной печатью – такая, наверное, была бы уместна на жалованной грамоте – с гербом Стерков: кабанья голова вверху, развернутый свиток, а на нем: «Dentem fulmineum cave». [41]41
  Остерегайся смертоносного клыка (лат.).


[Закрыть]

Доктор снова выглянул в окно, чтобы узнать, не занялся ли рассвет: часы остались под подушкой, а ему хотелось скорей начать действовать.

Затем Стерк взошел наверх, пристроил записку, как заряженный пистолет, на каминную полку и нырнул в постель, где предался взволнованным размышлениям; он готов был поверить, что никогда больше не увидит этих грозных призраков: жирных бейлифов, гладкого поверенного с самодовольной ухмылкой и – чтоб ему пусто было – этого желчного судебного исполнителя, прыщеватого, с фиолетовыми щеками и кончиком носа; движущимся кольцом эта публика окружала кровать – один совал повестку, другой мял в руках развернутый пергамент, третий, завладев ключами Стерка, простирал ладонь, готовясь объявить о вызове в суд. Прочь! Стерк нашел заклинание, способное обратить их в бегство; им до него не добраться, он знает, как отделаться от них в один момент, – и я думаю, так оно и было.