Текст книги "Дом у кладбища"

Автор книги: Джозеф Шеридан Ле Фаню

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Глава XXXIX
КАК ЛИЛИАС УОЛСИНГЕМ ЗАСТАЛА В ВЯЗАХ ДВУХ ДАМ, КОТОРЫЕ ОЖИДАЛИ ЕЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ

Когда портшез внесли в холл Вязов и Лилиас Уолсингем вышла и откинула капюшон, она обнаружила двух женщин, которые при виде ее поднялись с места и сделали реверанс. Старшая женщина, немного худая, выглядела лет на пятьдесят. Она была смуглолица, но большие глаза выдавали былую красоту. Вторая, молодая девушка, на дюйм или два выше спутницы, с формами стройными и округлыми, куталась в красный капюшон, откуда выглядывала лишь пара таких же, как у старшей женщины, больших и темных глаз, взиравших на мисс Уолсингем, как ей показалось, серьезно и печально.

– Добрый вечер, милые соседки, – как всегда приветливо проговорила мисс Лили. – Хозяин в городе и вернется только завтра; но, может быть, вы хотите что-нибудь сказать мне?

– Таким, как вы, здесь не место, – грубовато вмешался Джон Трейси, пользуясь привилегиями старого слуги. Он знал посетительниц. – Если хотите встретиться с его преподобием, приходите завтра.

– Но вдруг у них неотложное дело, Джон, и я могу помочь, – сказала Лили.

– Правда ваша, миледи, все так и есть, – вновь присев, произнесла старшая. – С вашего позволения, мэм, я не могу ждать и пяти минут; а такие, как вы, – бросила она в сторону Джона Трейси и сверкнула своими большими глазами, – чистили бы кастрюли и костяные безделушки, а вы норовите встрять между бедными людьми и теми, кто хочет их пожалеть, чтоб вам пусто было.

Младшая дернула свою спутницу за юбку; но Лили этого не заметила. Она была уже в комнате.

– Ах вот как! – ухмыльнулся старый Джон, качая головой.

В холл вышла старушка Салли, пригласила женщин войти и посидеть, пока Лили снимала у столика перчатки и капюшон.

– Прежде всего скажите, моя милая, кто вы такая (мы ведь раньше, кажется, не встречались), а потом – что я могу для вас сделать, – промолвила Лили.

– Я вдова Глинн, мэм, к вашим услугам, живу за Палмерзтауном, добираться ко мне через переправу, с вашего позволения; а это моя малютка, мэм, если позволите. Нэн, дряннушка, посмотри на госпожу.

Приказание это было излишним: девушка и без того смотрела на госпожу любопытными и очень-очень печальными глазами.

– А то, о чем я собираюсь говорить, миледи, с вашего позволения, лучше будет сказать между нами.

Матрона покосилась на Салли и снова присела.

– Хорошо, – ответила мисс Уолсингем. – Салли, дорогая, эта добрая женщина хочет поговорить со мною наедине, так что можешь идти и подождать в моей комнате.

Молодая леди осталась одна с двумя посетительницами, и старшая дама, не переставая приседать, затараторила:

– До нас дошло, мэм, что капитан Деврё, из здешней, чейплизодской артиллерии, тот самый, что уехал в Англию, метил вам в ухажеры, миледи; вот я и пришла сюда, мэм, со своей малюткой, чтобы, с вашего позволения, сказать, что если оно так и есть, то он отъявленный негодяй и по нем тюрьма плачет. Кто бы вы думали, мэм, довел мою бедную малютку до срама и беды?

Нэн Глинн захныкала в передник.

– Это ты, Ричард Деврё, пообещал ей жениться – стоя на коленях и положив руку на Библию. Ты, Ричард Деврё, закоренелый негодяй, обманщик и изменник, – не реви, дурочка, – надел ей на палец это самое кольцо, и в той же комнате был священник, и если когда-нибудь мужчина был мужем женщины перед лицом Бога, то он женат на Нэн Глинн, этой вот бедной и простой девушке.

– Хватит, мама, – всхлипнула Нэн и потянула ее за руку, – не видишь: леди стало худо.

– Нет, нет… ничего подобного… просто… просто я поражена, – чуть слышно произнесла бедная Лилиас, белая как мрамор, – но не могу сказать, что капитан Деврё вел со мной такие разговоры, как вы полагаете; и это все. Больше мне нечего добавить.

Нэн Глинн, продолжая всхлипывать и прижимать к глазам передник, скользнула к дверям, но ее мать, в глазах которой читалось примитивное коварство, продолжала вглядываться в юную даму (можно назвать ее жертвой) и заговорила уже строже:

– Ну что ж, миледи, рада это слышать; но, как бы то ни было, правду знать не повредит и предупреждение мое не лишнее; а вот, мэм, бумага от адвоката, – извольте прочесть – мистера Багшота с Томас-стрит; там говорится – не откажите взглянуть, – что брак настоящий; а если он женится на какой-нибудь другой женщине – знатной или простого сословия, – то адвокат вступится за мою дочь через суд, а бесстыдный изменник, с клеймом на руке, пойдет на каторгу за двоеженство; и я не зря сюда явилась, миледи, потому как в городе судачили, будто бы он, мисс, вроде бы задумал против вас худое, а он, изменник, если захочет, то и птицу с дерева сманит, а завтра утром я пойду к его преподобию и все ему скажу, потому что надо и ему знать. Пожелай леди спокойной ночи, Нэн, дряннушка, – и я вам того же желаю, мэм.

В который раз присев, миссис и мисс Глинн из Палмерзтауна удалились.

Глава XL
О ПОСЛАНЦЕ, ЯВИВШЕМСЯ ИЗ ЧЕЙПЛИЗОДСКОГО СКЛЕПА В ДОМ С ЧЕРЕПИЧНОЙ КРЫШЕЙ К МИСТЕРУ МЕРВИНУ

Приблизительно в то же время Мервин поднимался по крутой Баллифермотской дороге. Дорога эта была тогда пустынна и густо затенена большими кустами и живой изгородью, и, когда прочие чувства отступили, к Мервину подкралась легкая жуть и возбуждение, навеянные одиночеством. Через пятнистые скопления облаков пробиралась луна. Дуновения ночи отзывались в кустах едва слышным шорохом; эти странные звуки, похожие на вздохи и хихиканье, следовали по ее стопам. Мервин остановился и обернулся. Сзади, под навесом старого колючего куста, виднелся горизонт, где на фоне темного неба выделялись еще более темные очертания заросшей плющом церковной башни; Мервин подумал о лежавшем там мертвеце и о том, что могли бы поведать эти запечатанные уста, и в его памяти замелькали старинные поверья о таинственных встречах с духами умерших – на вересковых пустошах или в других уединенных местах. Ощутив печальное дыхание ночного воздуха, он повернулся и уже быстрее двинулся вперед, к своему унылому жилью, мимо баллифермотского кладбища, которое тянулось по правую руку. В зарослях щавеля и крапивы торчало множество надгробий: высоких и низких, прямых, покосившихся, покореженных; в глубине, меж недвижных теней, холодно поблескивал каплями росы старый одинокий ясень; наконец показались густые скопления старых вязов и бледный фасад Дома с Черепичной Крышей, который местами проглядывал за ними; в нижних окнах не было света; темный маленький двор не оживлял даже неслышный промельк летучей мыши. Мервин сам открыл ключом дверь. Он знал, что слуги уже спят. В его независимости чудилось что-то аморальное. Он не привык к такой воле, это выходило за чинные рамки обыденного и пребывало в ладу с горьким и нелюдимым настроением, владевшим Мервином в последнее время.

Шаги его гулко звучали в холле; ему было известно, какие рассказы ходят об этом месте. Однако Мервин не собирался поддаваться дурацким страхам; зная, что в его спальне горит свеча, он все же у подножия парадной лестницы свернул в сторону и неуверенно, ощупью добрался до задней комнаты со старой отделкой из деревянных панелей; ее большое окно-фонарь выходило в сад, где видели призраков; здесь он, в мрачном одиночестве, и уселся.

Мервин раздумывал о своей тяжкой судьбе, о низости рода человеческого; он не сомневался в том, что семья его претерпела в прошлом жгучие обиды от своей неумолимой преследовательницы – фортуны, ныне же между ним самим и той, которую он любил, разверзлась адская бездна; душой его овладевало отчаяние и неопределенные, но злые, неправедные мысли.

Темнота и воспоминания о связанных с этим местом историях действовали угнетающе; Мервин готовился уже удалиться в общество своей свечи, но внезапно уловил какой-то звук – не в саду, где гулял ветерок, а ближе.

В комнате раздавалось чье-то размеренное дыхание. Напряженно прислушиваясь, Мервин сам старался не дышать. «Это собака», – подумал он и стал негромко звать, но собака не появилась. «Значит, ветер в камине», – и Мервин решительно встал, намереваясь распахнуть полуприкрытые ставни. Ему показалось, что дыхание приблизилось, что по пути к окну он миновал в темноте какое-то живое существо.

Не ожидая ничего хорошего, он откинул ставни и увидел – в этом он нисколько не усомнился – темную фигуру, сидящую на стуле; можно было констатировать лишь одно: что это человек. Несколько секунд Мервин стоял, придерживая открытый ставень, и созерцал неизвестного с самым что ни на есть неподдельным страхом – подобного он раньше не испытывал. Бледная Геката ^{111} , словно бы намеренно, внезапно откинула с лица завесу и залила загадочную фигуру своими лучами. Незнакомец был худ, высок, одет в темное; лица его Мервин не припоминал; волосы черные, кожа бледная, губы, легко складывающиеся в зловещую усмешку, густо-синий подбородок, прикрытые глаза.

Оцепеневший от странного ужаса, Мервин стоял, не сводя глаз с мертвенно-бледного лица незваного гостя, и не удивился бы, если б с этим лицом случилась какая-нибудь жуткая метаморфоза.

– Эй! Кто это? – вопросил Мервин громко и сурово.

Незнакомец поднял веки с изумленным видом, словно не открывал глаз уже лет сто; он неуверенно привстал, воззрился на Мервина и, кажется, не понимал, где находится.

– Кто вы? – повторил Мервин.

Призрак медленно приходил в себя; вместо ответа он спросил только:

– Мистер Мервин?

– Кто вы, сэр? – снова выкрикнул Мервин.

– Зикиел Айронз, – ответил гость.

– Айронз? Кто вы такойи зачем явились сюда, сэр?

– Чейплизодский клерк. – Голос гостя звучал спокойно и очень строго, но слегка хрипловато, как у человека выпившего.

Мервин начал сердиться:

– Чейплизодский клерк… здесь… спит в моем доме? Какого дьявола вам здесь нужно, сэр?

– Вы о сне, сэр… о сне! Есть и такие, кто спит с открытыми глазами. Вы… вы знаете, кто они, сэр; кто-то спит обыкновенно – вроде нас с вами, а кто-то ходит во сне, – загадочно отозвался Айронз.

Мервин от этого почему-то смягчился и спросил спокойнее:

– Хорошо, любезный, но к чему вы ведете?

– К посланию. – Айронз говорил тихо и ровно, однако за этим чувствовалось упорство, даже неистовство.

– Раз так, дайте его мне, – потребовал Мервин и протянул руку, ожидая записки.

– Взять его нельзя, сэр; можно только услышать.

– Тогда от кого оно и о чем гласит? – Мервин вновь стал терять терпение.

– Прошу прощения, мистер Мервин; у меня в церкви – в чейплизодской церкви – масса дел, приходится возиться то в одном конце, то в другом, то ни свет ни заря, а то и поздно вечером, и все в одиночку, сэр; и когда я прохожу над южным склепом, я часто думаю о вас.

– Я хочу знать, сэр, что за послание вам поручено передать и кем? – настойчиво повторил Мервин.

– Вашим отцом.

В мрачном диком недоумении Мервин взирал на Айронза, гадая, в своем ли тот уме; ему, казалось, пришлось подавить некоторый испуг, прежде чем вновь дать волю негодованию.

– Вы ошиблись, мой отец умер.

В его приглушенном голосе ярость боролась с волнением.

– Умер, сэр, совершенно верно, – отозвался угрюмый пришелец с той же слабой улыбкой и вызывающим спокойствием.

– Говорите, любезный, кто прислал вас?

– Достопочтенный лорд виконт Дьюноран, ныне покойный.

Я говорил уже, что хрипотца в голосе выдавала его недавнее общение с бутылкой.

– Да вы пьяны и при этом имеете наглость приплетать имя моего отца к своим вздорным хмельным фантазиям, забулдыга вы несчастный!

В тот же миг пробегавшее облако заслонило луну; Айронз потемнел – казалось, он, как обиженное привидение, вот-вот исчезнет. Продолжалось это не более минуты, в вернувшемся свете Айронз возник вновь и заговорил:

– Глоток виски в «Доме Лосося» – перед приходом сюда, для храбрости. Я не пьян – и близко нет.

Ответ прозвучал совершенно безразлично, словно Айронз беседовал сам с собой.

– Но… но почему же вы о нем заговорили? – повторил Мервин, охваченный странным волнением.

– С вашего позволения, сэр, не о нем – от его имени. Что, если мне поручено передать вам послание, – вы не хотите его выслушать?

– Вы спятили, – смерив Айронза ледяным взглядом, проговорил Мервин; ему начало казаться, что происходящее он видит во сне.

– Скорее спятили вы, сэр, – ответил Айронз тоном грозным и зловещим, но в лице его не дрогнул ни единый мускул. – Я пришел сюда не шутки шутить – я пришел с посланием… оно… вот что! Ваш достопочтенный отец, что покоится, укрытый свинцом и дубом, в безымянном гробу, желает, чтобы вы знали: он заявил… как и должно быть… и я могу это доказать…

– Что? Что он заявил? О чем? Что вы можете доказать? Говорите, любезный! – Белки Мервина сверкали в лунном свете, рука потянулась к глотке Айронза; он трясся и выглядел как безумный.

– Держите руки при себе или ничего больше не услышите, – предостерег Айронз, также слегка изменившись в лице.

Мервин молча опустил кулак и, поджав губы, нетерпеливо кивнул клерку.

– Да, сэр, он желал, чтобы вы узнали: он этого не делал… и я могу это доказать – но не стану!

В этот миг в руке Мервина что-то сверкнуло; с грохотом опрокинув стул, он двинулся к Айронзу.

– Вы у меня в руках, один шаг, и вы мертвец, – хрипло произнес клерк, удаляясь в глубокую тень, к двери; в его вытянутой руке тускло поблескивал пистолетный ствол.

– Стойте – не уходите, – отчаянно крикнул Мервин, – заклинаю вас… умоляю… кто бы вы ни были, вернитесь… видите, я безоружен. – И он швырнул шпагу назад, к окну.

– Вы, молодые джентльмены, чуть что готовы напуститься на бедняг вроде меня; хорош бы я был, сэр, если бы не позаботился о себе заранее, – сказал Айронз своим обычным ровным тоном.

– Не знаю… мне все равно… я не прочь умереть. Да, да, верно; я готов пожалеть, что вы меня не застрелили.

– Помните, сэр, вы дали слово, – в прежнем тоне произнес клерк, медленно отступая к двери; правую руку он держал в кармане, глаза спокойно, но подозрительно следили за движениями Мервина.

– Не знаю, кто вы и что вы, но если вы знавали когда-нибудь человеческие чувства… я хочу сказать, если вы хоть сколько-нибудь способны к состраданию, то лучше убейте меня одним ударом, чем дразнить жуткой надеждой, что была моей пыткой – вернее, безумием – всю мою жизнь.

– Хорошо, сэр, – произнес Айронз мягко, с тенью безмятежной улыбки, – если вы хотите говорить со мной, придется вам вести себя иначе, потому что, сказать правду, вы и не знали, а ведь были на волосок от смерти; ни одна живая душа не должна проведать, что Зикиел Айронз, клерк, побывал здесь в ночь на вторник; я не желаю вам зла, но если бы заподозрил, что вы меня выдадите, застрелил бы вас прямо сейчас.

– Вы хотите, чтобы ваш визит остался тайной? Что ж, клянусь молчать. Продолжайте.

– Мне немногое осталось сказать, ваша честь, но сперва: как вы думаете, ваши слуги слышали только что шум?

– Старуха глуха, а ее дочь после захода солнца боится даже шевельнуться. Не бойтесь, они не помешают.

– Как же, знаю: все думают, что в доме водятся призраки. Но мертвые не разболтают – я боюсь живых; я думал, будет темнее – чудное дело, как прорвало облака; жизнь бы отдал, только бы меня не заметили вблизи Дома с Черепичной Крышей. Потом, если случится встретиться, не заговаривайте со мной и виду не подавайте, что мы знакомы, хорошо, сэр? Я сам не подарок, но есть и кое-кто похуже.

– Согласен, я вас не узнаю.

– Те, кто следит за мной, могут прочесть в облаках или в бегущей воде, о чем вы думаете, даже если вы далеко – в целой миле; они умеют двигаться как бестелесные духи, но, если нужно, вцепляются мертвой хваткой. Немного терпения… послание я вам передам… и оно истинное; а доказать это я могу, но мне нельзя. Однако час придет, только имейте терпение и клянитесь, сэр, душой и честью, что будете молчать, иначе вы меня погубите.

– Душой и честью клянусь молчать. Продолжайте.

– Не говорить никому – ни знатному, ни простому, ни богатому, ни бедному, ни мужчине, ни женщине, ни ребенку, – что я здесь побывал, потому что… но не важно.

– Обещаю и это; ради бога, продолжайте.

– Нет, сэр, с вашего позволения, больше ни слова, пока не придет время, – отвечал Айронз. – Я уйду так же, как пришел.

Он поднял оконную раму, легко спрыгнул на траву и заскользил прочь, огибая разросшиеся фруктовые деревья; не прошло и минуты, как он пропал из виду.

«Возможно, вначале он намеревался сказать больше. Некоторое время он собирался, казалось, открыть все, – думал Мервин, – а потом заколебался и, поразмыслив, отступил». Этот странный, бесплодно дразнящий любопытство разговор стоил, однако, многого: теперь стало ясно, откуда ждать новостей, на что надеяться.

Глава XLI
СВЯЩЕННИК ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ, И ЛИЛИ ОТВЕЧАЕТ НА ЕГО ВОПРОС, И ВРЕМЯ НЕЗАМЕТНО ПРОХОДИТ, И В ВЯЗЫ ЯВЛЯЕТСЯ ТЕТЯ БЕККИ

Следующим утром, ровно в час завтрака – а завтракали в те дни рано, – у садовой ограды перед Вязами раздался веселый голос священника, и, поздравляя его преподобие с возвращением, навстречу примчался из конюшни сияющий Том Клинтон, схватил под уздцы лошадь и придержал стремя; пастор приветливо улыбался и сыпал вопросами – он походил на человека, который, возвратившись через долгий срок из далеких краев, рад видеть свой дом и знакомые лица (отсутствовал он, правда, ночь и часть дня, но, как всегда, успел соскучиться по дочери и всем домашним); Лилиас, выбежав к калитке, приветствовала его улыбкой и еще более нежными, чем обычно, словами; отец с дочерью расцеловались, обнялись и снова расцеловались; похлопывая Лилиас по щеке, доктор заметил, что она слегка бледна, но пока промолчал, дабы ничем не омрачать минуты встречи; и Лилиас, тесно обхватив отца, сжимая в правой руке его ладонь, а левой обняв за плечо, повела его по гравиевой дорожке к дому, как драгоценного пленника, – все двадцать-тридцать шагов, что отделяли их от двери.

За завтраком доктор рассказал о всех своих приключениях: кто присутствовал на обеде и какие красивые наряды были на двух дамах (а доктор, надо сказать, был искусник по части изготовления дамских шляп – мало известный публике талант; подобным обладал Дон-Кихот, который мастерил птичьи клетки и зубочистки, о чем, как мы помним, поведал честному Санчо в ходе одной из их бесед под пробковыми деревьями). Доктор имел обыкновение излагать свои невинные сплетни безыскусно и приятно; маленькая Лили смотрела на дорогого старика и улыбалась, но говорила мало, и глаза ее часто наполнялись слезами; замечая это, доктор на мгновение задумывался и мрачнел, но вслух ничего не говорил.

Чуть позже, когда дочь случайно проходила мимо кабинета, священник позвал ее:

– Лили, войди.

И она вошла. Доктор стоял один перед книжными полками, вынимая и ставя на место книги. Не прерывая работы, он произнес:

– Закрой дверь, Лили, малышка. Вчера вечером, дорогая, я получил письмо от капитана Деврё; он пишет, что очень к тебе привязался. Чему я не удивляюсь: как же ему не влюбиться в мою маленькую Лили.

Ласково усмехнувшись, доктор принялся вытаскивать застрявшую книгу, так что оглянуться на дочь у него не было никакой возможности. Правду говоря, он подозревал, что Лили покраснела, и не желал смущать ее еще больше; он и сам был не в своей тарелке и чувствовал, что щеки его горят, хотя разговор повел просто, без недомолвок, и продолжал при этом привычными движениями похлопывать переплеты и сдувать пыль с обрезов. Доктор был готов к тому, что рано или поздно дочь выйдет замуж, однако это событие все же казалось ему делом далекого будущего. И вот сегодня, сейчас наступило то время, когда Лили пойдет под венец… уедет… покинет родной дом навсегда; смолкнут клавикорды, не прозвучит вечерами ее приветливый голосок, опустеет сад и Вязы охватит печаль.

– И он хочет взять в жены мою Лили, если только она согласна. Так что же, душечка, мне ему ответить? – произнес доктор очень весело.

– Я тебя люблю, папочка, тебя; твоя Лили никогда тебя не покинет. Она останется с тобой.

Ее голос прервался, она заплакала, обнимая отца за шею; старик тоже плакал, и улыбался, и гладил ее хорошенькую головку, пытался смеяться и приговаривал: «Господь тебя благослови, мое сокровище».

– Ну хорошо, малышка, как же: ты согласна? – немного помолчав, спросил он.

– Нет, папа дорогой, нет! – сквозь слезы ответила Лили.

– Ты не хочешьза него замуж?

– Нет… нет… никогда!

– Ну хорошо, Лили, сегодня я ему отвечать не стану; спешить нет нужды, ты же знаешь. Если ты и завтра не переменишь решения, просто скажи мне, чтобы я написал ответ.

– Нет, не переменю – это невозможно; и завтра и послезавтра я скажу тебе то же самое.

Лилиас снова поцеловала доктора и направилась к двери, но обернулась; глаза ее были сухи, и она с улыбкой сказала:

– Нет, твоя малышка останется со своим дорогим старым папой и сделается, как тетя Бекки, милой старой девой; и я буду играть и петь твои любимые песни и вдвоем с Салли вести дом; и я решила: теперь мы в Вязах будем жить еще счастливее, чем раньше. Когда соберешься уходить, скажешь мне, папа?

Лили сорвалась с места и взбежала по лестнице, и стоило ей покинуть кабинет и его обитателя, как с каждым шагом воздух вокруг, казалось, стал темнеть и все больше щемило сердце. Она повернула ключ в замке, вошла в свою комнату, бросилась на постель и, зарывшись лицом в подушку, отчаянно зарыдала.

Цветущее лето сменилось осенью с листопадом, а Деврё не возвращался; в клубе поговаривали (ссылаясь на лиц осведомленных), что он получил назначение в штаб главнокомандующего; Паддоку пришло из Англии письмо от Деврё, но особых новостей там не содержалось, а доктор Уолсингем получил длинную эпистолу из Малаги: честный Дэн Лофтус добыл в Испании сведения, важные для ирландской истории, а также с немалым сожалением сообщал, что его благородный ученик подхватил лихорадку. Эти скудные сведения быстро распространились, в клубе их обсуждали с большим интересом и не без доли веселья; было заключено много пари.

Обстановка в Белмонте почти не менялась. Генерал еще не вернулся, а тетя Ребекка с Гертрудой все так же сражались из-за Дейнджерфилда. Этот джентльмен многого в жизни добился благодаря простому умению ждать, и его ничуть не смущало, что такое препятствие, как каприз молодой леди, не даст ему осуществить свои планы немедленно. Когда Дейнджерфилд что-нибудь задумывал, он не отступался от своего из-за безделицы.

Наконец тетя Бекки и мисс Гертруда пришли к перемирию; согласно выработанным условиям, вопрос, от которого зависело блаженство или крушение Дейнджерфилда, предстояло решить не ранее, чем вернется генерал; влюбленный пастушок ответствовал тетушке Ребекке на это известие искусной и галантной речью, в которой изъявил абсолютную готовность повиноваться; с низким поклоном и мрачной улыбкой он приложился к ее изящным, унизанным кольцами пальцам – тетя Бекки приняла все это весьма милостиво.

Безусловно, Дейнджерфилд прекрасно понимал положение вещей; он был не из тех, кто живет в мире грез, факты являлись для него хлебом насущным. Он знал, сколько ему стукнуло лет и месяцев и как сказались прожитые годы на его внешней привлекательности. С точностью, граничащей с цинизмом, он взвесил условия, на каких мог бы (если судьба окажется благосклонной) заполучить в жены и удержать при себе мисс Чэттесуорт. Однако же он не оставлял своих намерений, поскольку Гертруда Чэттесуорт как нельзя лучше ему подходила; он знал: буде венчание свершится, он утвердит свое господство с легкостью; прав, данных законом, для этого будет достаточно.

Дейнджерфилд не имел ничего общего с Петруччо ^{112} , не собирался также сделать орудием своей власти любовь. Он привык действовать иначе. Он владел искусством, не прибегая ни к угрозам, ни к уговорам, добиваться от подчиненных полной и безграничной покорности; рано или поздно все они начинали бояться его, как ребенок боится привидений. Ему не приходилось опасаться за мир в своем доме.

Гертруда тем временем повеселела и почти что пришла в себя; у тети Ребекки были собственные соображения по поводу того, кому дарит свои симпатии молодая леди и что она скрывает от окружающих.

Тетя Ребекка явилась в Вязы повидаться с Лилиас Уолсингем и села рядом с ней на диван.

– Лили, детка, да тебя просто не узнать. Я пришлю тебе капель. Тебе нужно позаботиться о своем здоровье. Жаль, что я не захватила с собой доктора Тула.

– Вот и хорошо, что не захватили, тетя Бекки; я прекрасно справлюсь сама. Я уже целых три дня сижу дома.

– Не выходи пока, дорогая, восточный ветер тебе вреден. Хорошо? А знаешь, дорогая, я, кажется, догадываюсь, отчего Гертруда отказывается от такой прекрасной партии, как мистер Дейнджерфилд.

– О, в самом деле? – заинтересовалась Лили.

– От тебя ведь не укрылось, что у нее естьтайна? – спросила тетя Ребекка.

– Могу вам сказать только, дорогая тетя Бекки, что со мнойГертруда не делилась.

– Так вот, послушай, душечка. – Тетя Бекки тронула веером руку Лили. – Это верно, как то, что ты здесь сидишь: Гертруда к кому-то неравнодушна, и, думаю, я скоро узнаю, кто он. Ну как, догадываешься, дорогая? – Тетя Бекки сделала паузу; она улыбалась и, как отметила про себя Лили, была слегка бледна.

– Нет, – ответила Лили, – нет, правда, понятия не имею.

– А если я скажу, что это один из наших офицеров (у меня есть причины так думать)? Теперь догадываешься? – Тетя Бекки глядела прямо на нее, прижимая к губам веер.

Настал черед Лили побледнеть, а потом вспыхнуть так, что она почувствовала жар в ушах и опустила взгляд на ковер. Однако же у нее было время прийти в себя; как я уже сказал, тетя Бекки, слегка бледная, смотрела прямо на нее и терпеливо ожидала, каков окажется итог ее предполагаемых размышлений. Лилиас поняла, что речь идет не о Деврё (на это ей хватило мгновения), и быстро взяла себя в руки.

– Офицер? Нет, тетя Бекки; конечно, есть капитан Клафф – он всегда присоединяется к вам, когда вы с Гертрудой отправляетесь вниз по реке послушать оркестр, – и лейтенант Паддок, который поступает точно так же, но, знаете…

– Ну хорошо, дорогая, всему свое время. Гертруда очень скрытна и горда к тому же, но скоро я все узнаю. Мне известно точно, дорогая, что недавно вечером на луг под окно приходил какой-то офицер и спел строфу из французской песни; он был с гитарой и в плаще. Я могла бы назвать его имя…

– Назовите; пожалуйста, назовите, – изнывая от любопытства, взмолилась Лили.

– Да, но… не сейчас, дорогая. – Тетя Бекки опустила взгляд. – Это… на это есть причины; могу только сказать, что началось все в тот самый день, когда она отказала мистеру Мервину. Впрочем, я и забыла, что тебе и об этомничего не известно… но, как бы то ни было, ты не проговоришься.

Тетя Бекки поцеловала Лилиас в щеку и назвала ее «моя мудрая маленькая Лили».

– Дорогая, он появляется с тех пор регулярно и до самого последнего времени почти не прятался; удивляюсь только, как его не заметили все вокруг. Лили, дорогая, – энергично продолжила тетя Ребекка, поднимаясь с дивана (что-то за стеклянной дверью в сад привлекло ее внимание), – твои чудесные розы все утопают в грязи. О чем только думает Хоган? А прямо у двери коробка с гвоздями! Да будь он у меня на службе, я бы этими самыми гвоздями прибила к стене его уши.

И тетя Ребекка принялась зорко высматривать сквозь стекло, где обретается проштрафившийся садовник; к счастью, тот не появился. И тетушка Бекки обратилась к иным предметам, а в скором времени вспомнила о своем славном учебном заведении на Мартинз-роу; она посмотрела на часы, в крайней спешке откланялась и удалилась, сопровождаемая Домиником в ливрее и двумя собачонками; Лилиас же осталась наедине со своими грустными мыслями.