Текст книги "Дом у кладбища"

Автор книги: Джозеф Шеридан Ле Фаню

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Глава XXXVI
КАК МИСС ЛИЛИАС ПОСЕТИЛА БЕЛМОНТ И ЗАМЕТИЛА В ТЕНИ У ОКНА СТРАННУЮ ТРЕУГОЛКУ

В те времена в холле каждого приличного дома имелся портшез – собственность хозяйки. Прибыли носильщики и приладили к портшезу шесты; верный Джон Трейси облачился в коричневый, отделанный белыми кружевами сюртук и взял трость (в фонаре надобности не было, поскольку лила свой нежный, приятный свет луна), а мисс Лилиас Уолсингем надела на свою хорошенькую головку красный капюшон и забралась в портшез; дверцу закрыли, натянули крышу, и ноша ничуть не обременила носильщиков. Столь многое нужно было передумать и рассказать о сегодняшних приключениях, что, очутившись в аллее под сенью тополей, Лилиас удивилась: ей казалось, впереди еще добрая половина пути; из окошка было видно, как гостеприимный дом распростер навстречу свой белый фасад, словно желая заключить ее в объятия.

Дверь холла была приоткрыта, хотя стемнело уже давно. С тихим ворчанием, непрестанно принюхиваясь, подскочили собаки и тут же завиляли хвостами: с носильщиками и Джоном Трейси они были друзья и Лилиас тоже любили. В холле Лилиас вышла из портшеза и повернула направо, в прилегающую комнатушку, открыла дверь следующей, большой комнаты – свечи не горели, там было почти совсем темно – и увидела Гертруду, которая стояла у окна, выходившего на лужайку и реку. Фасад, обращенный к реке, был погружен в тень, но Лилиас разглядела, что окно открыто. Ей казалось, что Гертруда стоит лицом к ней, но почему-то не двигается с места. Удивляясь, почему Гертруда ее не встречает, Лилиас подошла ближе и, неприятно пораженная, застыла: ей послышался шепот, а за окном ясно виднелась человеческая фигура; незнакомец, закутанный, вероятно, в плащ, опирался на подоконник и – как почудилось Лилиас – держал Гертруду за руку.

Особенно врезался Лилиас в память резкий контур треуголки и ощущение, что такой шляпы – с непривычным образом обжатыми углами – ей раньше в чейплизодском приходе встречать не доводилось.

Лили попятилась, Гертруда тут же обернулась и, заметив ее, негромко вскрикнула.

– Это я, Гертруда, дорогая… Лили… Лили Уолсингем, – сказала Лилиас, испуганная не меньше Гертруды, – я вернусь чуть позже.

Она видела, как фигура за окном поспешно скользнула в сторону вдоль стены.

– Лили… Лили, дорогая; нет, не уходи… я тебя не ждала. – Гертруда внезапно умолкла; затем так же внезапно сказала: – Я тебе очень рада, Лили. – Она опустила оконную раму и после новой паузы произнесла: – Пойдем лучше в гостиную, и… и… Лили, дорогая, я очень тебе рада. Ты поправилась?

Она взяла Лили за руку и поцеловала.

Маленькая Лили от крайнего смущения за все это время не произнесла ни слова. Сердце ее в странном испуге колотилось, и ей казалось, что холодная рука Гертруды трепещет в ее ладони.

– Да, дорогая, конечно же пойдем в гостиную.

И юные леди молча, рука об руку пошли наверх.

– Тетя Бекки отправилась довольно далеко – к своему больному пенсионеру. Вернется она не раньше чем через час.

– Да, Гертруда, дорогая… я знаю… она ко мне заходила; сама я сюда не собиралась, это она меня попросила и… и…

Лилиас остановилась, поняв, что оправдывается за вторжение. Она ощутила, что между нею и подругой внезапно разверзлась пропасть, и это ее потрясло. Было мучительно сознавать, что прежняя девическая взаимная доверчивость ушла навсегда: недавнее происшествие, перемена в облике Гертруды и их враз изменившиеся взаимоотношения – все представлялось страшным сном.

Гертруда выглядела такой бледной и несчастной; раз или два Лилиас ловила на себе испытующий взгляд растерянно-встревоженных глаз подруги и чувствовала, что обычный поток веселых сплетен не идет у нее с языка и что ей не спрятать от Гертруды свое недоумение и страх.

– Лили, дорогая, сядем подальше от свечей и будем смотреть в окошко; терпеть не могу свет.

– Ради бога, – согласилась Лили.

Несомненно, среди тех, кто любовался пейзажем в ту лунную ночь, не было никого бледнее Гертруды Чэттесуорт и Лилиас Уолсингем.

– Терпеть не могу свет, Лили, – не глядя на подругу, повторила Гертруда; через окно-фонарь она наблюдала очертания лужайки, ближнего берега и высокого дальнего. – Свет мне ненавистен… да, ненавистен, потому что в мыслях моих тьма… да, тьма. Никто из людей меня не знает; я – как человек, которому являются призраки. Скажи, что ты заметила внизу, когда вошла в гостиную?

– Гертруда, дорогая, мне не следовало врываться так внезапно.

– Нет, Лили, ты вела себя правильно… правильно и очень мило: как близкая подруга, от которой нет секретов; я была тебе такой же подругой всегда, всю мою жизнь. То есть, мне кажется… по крайней мере… до последнего времени… но ты всегда была чистосердечней, чем я… и верней. Твой путь залит светом, Лили, и ведет он к миру и покою. А я свернула, и моя тропа окутана тайной; и, чудится мне, я ступила ныне в долину смертных теней. Как бы то ни было, я странствую, я произношу слова среди могильного одиночества и мрака. Что ты видела, Лили, – я знаю, ты скажешь правду, – когда вошла в гостиную, где я стояла у окна?

– Я заметила снаружи как будто очертания человека в плаще и шляпе, и он разговаривал с тобой шепотом.

– Очертания человека… Ты права, Лили: не человек, а очертания человека, – с горечью продолжала Гертруда, – ибо мне иногда представляется, что чары, сковавшие меня, едва дающие дышать, не могут исходить от человека. – Помолчав, она добавила: – Это покажется невероятным. Ты знаешь о предложении мистера Дейнджерфилда и о том, как я на него ответила. Слушай же.

– Гертруда, дорогая! – пугаясь, воскликнула Лили.

– Я собираюсь, – прервала ее мисс Чэттесуорт, – открыть тебе свою необычную, но не преступную – нет, не преступную – тайну. Мне не в чем сейчас себя упрекнуть: все вершится помимо моей воли. Но сначала ты должна поклясться всем, что свято, никому не выдавать мою тайну: ни моему отцу, ни твоему, ни моей тете, ни кому-нибудь еще – пока я не освобожу тебя от этого обещания.

Бывало ли такое, чтобы женщина отказывалась выслушать тайну? Мгновение Лили колебалась. Затем внезапно склонилась к подруге, поцеловала ее и произнесла:

– Нет, Гертруда, дорогая, не сердись на меня, но не говори ничего. У тебя есть оправдание, а у меня его не будет; ты не собиралась заводить секретов – ты втянута против воли, шаг за шагом, – но мне их лучше не знать. Я не смогу смотреть в лицо тете Бекки и милому генералу, если буду думать, что я их… – Она запнулась, пытаясь подыскать слово.

–  Обманываешь, Лили, – простонала Гертруда.

– Да, Гертруда, дорогая, – Лилиас еще раз поцеловала подругу. – И это может принести тебе большие неприятности. Но все же я благодарю тебя от всего сердца за доверие и любовь; ты и представить себе не можешь, Герти, как я рада, что не лишилась их.

И две девушки молча обменялись горячим поцелуем, а бедная Гертруда Чэттесуорт кротко плакала, глядя в темную даль.

– А когда ты станешь счастливей, дорогая, – а так будет непременно, – ты скажешь мне об этом? – попросила Лили.

– Скажу… правда, скажу. Иногда я бываю веселее… совсем счастливой… но сегодня, Лили, мне очень грустно.

Потом Лили постаралась утешить и приласкать подругу. Должен признаться, что ей было очень любопытно; она бы непременно выслушала признание Гертруды, если бы ее не пугали условия, на каких придется хранить тайну. Однако на обратном пути она возблагодарила Небеса за свою решимость и не сомневалась в том, что от этого стала счастливей и лучше.

Их тет-а-тет прервал стук тети Бекки в дверь холла; вслед за тем под окном послышались голоса – ее и Доминика.

Глава XXXVII
ОДНИ КОНФЛИКТЫ В ЧЕЙПЛИЗОДЕ РАЗГОРАЮТСЯ ВСЕ БОЛЬШЕ, А ДРУГИЕ, НАПРОТИВ, ЗАВЕРШАЮТСЯ ТОРЖЕСТВЕННЫМ ПРИМИРЕНИЕМ

К тому времени вблизи «Феникса» случайно оказался маленький доктор Тул и, по своему обыкновению, зашел в клуб. Стерк играл в шашки со старым Артуром Слоу, за его спиной стоял Дейнджерфилд, прямой и сумрачный, и наблюдал за игрой. В последнее время Тул и Стерк держались друг с другом еще более отчужденно и холодно, чем обычно, однако проявлялось это у каждого по-своему. Тул при встрече с коллегой задирал нос, приподнимал брови и отвешивал чрезвычайно чопорный, исполненный презрения поклон. Стерк, напротив, коротко и хмуро кивал – не более того – и молча обращал к сопернику сутулую спину.

Дело в том, что не далее как неделю-другую назад оба джентльмена едва не дошли до обмена пистолетными выстрелами или ударами шпаги, и все из-за ни о чем не подозревающего господина, который, улыбаясь со всегдашней своей приятностью, стоял за стулом Стерка. Так легкое расстройство пищеварения у Дейнджерфилда едва не оказалось тем целительным средством, которое на веки вечные избавило бы того или другого из деревенских лекарей от сердечных и всех иных болезней – наследия плоти. Дейнджерфилд начал с Тула; маленький доктор, заполучив пациента, на третий же день обнаружил, что Стерк забрал его, буквально захватил в свои цепкие руки.

Я наблюдал однажды, как одна обезьяна разжала челюсти другой, решительно проникла пальцем в заповедное пространство за щекой, извлекла лесной орех, запасенный собратом для питания и услаждения своей плоти, разгрызла его и в себялюбивом восторге поглотила; представляю, каковы были чувства пострадавшего четверорукого: челюсти его болят, защечное святилище поругано, лакомство в зубах у злодея; они сходны, надо полагать, с чувствами медика, жестоко оскорбленного подобно доктору Тулу.

Дейнджерфилда Тул простил совершенно. Этот джентльмен дал доктору понять, что, будучи свободен в выборе, не колеблясь предпочел бы попечения Тула, а не его соперника.

– Однако, – поведал он Тулу под строжайшим секретом, – решение его вынуждено… навязано… э-э… одним аристократом… собственно говоря, лордом Каслмэллардом, которым доктор Стерк вертит сейчас как хочет; а вы ведь знаете, с милордом не приходится спорить. Мне это неприятно, очень и очень огорчительно, уверяю вас; уж не знаю, кто побудил его светлость вмешаться, но, на мой взгляд, этот человек – бесстыдный наглец; и все же, как видите, я ничего не могу поделать.

– Не знаете кто? Да ведь это ясно как день, – воскликнул Тул, злобно усмехаясь. – Кто же еще вечно нашептывает, подкапывается и притом глуп как пробка? Дай Бог вам дешево отделаться, сэр.

Если бы не безусловный запрет тети Бекки, которая вечно расстраивала такого рода предприятия, на следующий день соперники схватились бы, как неудачно выразился Наттер, «парики в клочья».

Дело кончилось тем, что при встрече оба джентльмена стали вести себя так, как я описал выше; Наттер также проявлял все большую неприязнь. После приезда Дейнджерфилда, когда Стерк, с намерением подсидеть Наттера, начал открыто добиваться расположения лорда Каслмэлларда, Наттер и Стерк перестали друг с другом разговаривать. Завидев Наттера, Стерк, будучи выше ростом, принимался разглядывать какой-нибудь отдаленный предмет за его спиной; что касается Наттера, то лицо этого низкорослого джентльмена в то же мгновение темнело – на него набегала тень, затем еще одна – и оно уподоблялось грозовой туче; Наттер не только не удостаивал ни единым словом Стерка – он вообще редко открывал рот в его присутствии.

В то время как часть конфликтов принимала все более ожесточенный характер, другие, в истинно христианском духе, мирно уладились; я говорю прежде всего о ссоре Наттера и О'Флаэрти. Вечером после их памятной встречи на Пятнадцати Акрах Паддок обедал в гостях, а О'Флаэрти был слишком изнурен, чтобы предпринять шаги, ведущие к лучшему взаимопониманию. Однако через сутки, когда члены клуба собрались в гостиной короля Вильгельма на торжественный ужин, все было подготовлено (с согласия Наттера) к публичному примирению в лучших традициях джентльменства; соответственно, к девяти часам, когда ожидалось прибытие Наттера, в просторную гостиную с подобающей важностью и помпой вступил Паддок; за ним следовал О'Флаэрти, готовый произнести речь.

С порога они услышали многоголосый хохот, стук и бурные веселые овации; в середине комнаты на полу сидел, обхватив колени. Том Тул, рядом валялась обнаженная шпага; глаза доктора были заведены к потолку, а чудаковатую физиономию исказила такая неописуемо смешная гримаса, что Паддок едва не прыснул самым неподобающим образом.

К счастью, Деврё, сидевший у двери, заметил их появление и громко объявил:

– Лейтенант Паддок, эсквайр, и лейтенант-фейерверкер О'Флаэрти.

Ибо хотя Цыган Деврё ничего не имел против небольшого скандала, ему все же не улыбалось стать свидетелем слишком уж бурного выяснения отношений, к каковому неминуемо привела бы шутка, касающаяся недавней битвы на Пятнадцати Акрах и нацеленная, следовательно, в самое больное место фейерверкера О'Флаэрти (уроженца Галлоуэя, между прочим).

Тул мгновенно вскочил на ноги, поправил парик и встретил вошедших сугубо чинным, но несколько настороженным взглядом, что вызвало у членов клуба сдержанное веселье.

Мир и спокойствие деревенских обитателей спасло то, что О'Флаэрти готовился произнести небольшую речь, а в таких обстоятельствах рассудок если и служил ему, то лишь наполовину. И все же, отдавая себе отчет в некоторой щекотливости своего положения, фейерверкер усмотрел в общем гуле и лицах присутствующих нечто для себя обидное и сказал Деврё (достаточно громко, чтобы слышал Тул):

– Удостойте нас с прапорщиком Паддоком знать, что за комедиант здесь ломал комедию, а то мы, как ни жаль, немного опоздали.

– Выбирайте выражения, сэр, – взвился маленький доктор, который был задиристый петушок.

– В самом деле, какой ко-медиант, какая ко-медия, – вмешался Деврё. – Ко-медик, ко-медицина – вот как следует выражаться. Но позвольте мне поговорить о вещах более серьезных. Я имею поручение, лейтенант Паддок и лейтенант О'Флаэрти (Деврё отвесил каждому по поклону), от мистера Мэхони, который в недавних событиях выступал секундантом со стороны мистера Наттера; он лишен возможности присутствовать на нашей сегодняшней, весьма приятной – как все мы надеемся – встрече и поэтому просит принять его нижайшие извинения. Наш достопочтенный друг отец Роуч, у которого мистер Мэхони имел честь пребывать в гостях, сможет сообщить точнее, в чем заключается неотложное дело, вынудившее его уехать.

Отец Роуч посылал Деврё укоризненные взгляды, но, несмотря на это, бесчувственный капитан завершил речь жестом и поклоном в сторону достойного клирика, а затем тут же сел, оставив его в фокусе всеобщего внимания.

Правда заключалась в том, что тем утром, в неприлично ранний час, в жилище преподобного отца проникли хитростью бейлифы ^{106} – было их трое, поскольку вылазка почиталась небезопасной, – и схватили мирно почивавшего благородного Патрика Мэхони, к ужасу простодушной служанки, которая их впустила. Честный отец Роуч желал показать, что не намерен давать гостя в обиду. Заслышав шум, его преподобие сразу заподозрил причину (опасаясь такого же рода неприятностей, Пат бежал из графства Керри); он грузно выпрыгнул из постели, затем, не сумев найти в темноте одежду, схватил стихарь, который всегда лежал у изголовья, в шкафу на полке, и молниеносно облачился; при этом полетел на пол двух с половиной фунтовый кусок наилучшего бекона, запрятанный в складках священного одеяния – там он хранился, скрытый от домашних грабителей женского пола, и в часы веселья хозяин с гостем услаждали себя ломтиками этого лакомства.

К тому времени ставни в спальне бедного мистера Мэхони были уже открыты, и в сером утреннем свете в комнату угрожающе вплыла мрачная фигура отца Роуча, облаченного в стихарь. Бейлифы, однако, были парни отборные: широкоплечие, настоящие атлеты; устрашающий вид имели к тому же их дубинки. Veni, vidi, victus sum! [40]40
  Пришел, увидел, побежден (лат.).


[Закрыть] ^{107} Один взгляд убедил святого отца в том, что все потеряно.

– Благослови тебя Бог, Пег Финиган! Это ты их впустила? – яростно прошипел его преподобие.

– Кто предъявитель иска? – осведомился, восседая среди одеял, благородный разбойник.

– Миссис Элизабет Вулли, вдова и душеприказчица покойного мистера Тимотеуса Вулли, портного с Хай-стрит в Дублине, – ответствовал корифей чиновничьего хора.

– Вулли… так я и знал, – простонал арестованный. – Ну и сидела бы себе в улье, чтоб ей провалиться!

И его повели, к огорчению добродушного священнослужителя, который старался, однако, держаться оптимистом и уверял, что все уладится и Пат Мэхони возвратится под его кров не позднее нынешнего вечера.

– Мне… в точности… неизвестна суть дела, джентльмены, – в мучительном колебании произнес отец Роуч.

– Во всяком случае, оно срочное, так ведь? – подсказал Деврё.

– Срочное… да, конечно… и…

– И на вызов невозможно было ответить отказом… он ведь поступил от дамы? Я знаю об этом с ваших слов, отец Роуч, – настаивал Деврё.

– От… от дамы… э… да, конечно.

– Дама эта – вдова? – осведомился Деврё.

– Несомненно, вдова.

– Ничего больше не добавляйте, сэр, – вмешался маленький Паддок, к несказанному облегчению преподобного отца, который вновь бросил укоризненный взгляд на Деврё и что-то возмущенно буркнул себе под нос. – Я совершенно удовлетворен, и лейтенант О'Флаэрти – беру на себя смелость предположить – тоже.

– Не собирается ли он что-нибудь сказать Наттеру? – задал вопрос Деврё.

– Вот именно, – шепнул Паддок, – надеюсь, он справится. Я… я сам набросал для него несколько фраз; но он не очень-то силен… говоря между нами, подготовка дается ему с трудом.

– Так вы бы снова прочистили ему голову. Паддок.

Паддок предпочел этого не услышать. Наттер, в ответ на лестную речь Паддока, в двух-трех словах заявил о готовности пойти навстречу противной стороне; «и черт меня побери, сэр, если я в настоящий момент знаю, что я сказал или сделал для него обидного».

Далее последовала исполненная великодушия, но не вполне членораздельная речь О'Флаэрти; суфлировал ему маленький Паддок, который, будучи ответствен за композицию этого примечательного образчика ораторского искусства, волновался не меньше самого витийствующего; слыша, как О'Флаэрти калечит его периоды, он «штрадал неопишуемо»; ему пришлось даже буквально придержать О'Флаэрти за руку и душераздирающе взмолиться: «Не шейчаш… проклятье… не шейчаш», а то бы неисправимый фейерверкер простер вперед свою костлявую красную руку, когда еще не настала очередь самого эффектного пассажа – впоследствии Паддок великолепно исполнил его персонально для Дика Деврё; начинался пассаж со слов: «И поэтому я приветствую…»

Состоялось образцовое примирение, а джентльмены – члены клуба, и в их числе Тул, более чем когда-либо недоумевали по поводу причин ссоры, ибо Паддок хранил секрет свято. И в душу О'Флаэрти снизошел мир и царил там почти десять месяцев, пока за разговором о войне с Америкой (О'Флаэрти горел желанием в ней участвовать) Клафф не спросил его, как ему нравится перспектива лишиться, стараниями индейцев, шевелюры заодно со скальпом. О'Флаэрти с минуту стоял столбом и мерил Клаффа сердитым взглядом, затем, не проронив ни слова, большими шагами поспешил к выходу, дабы спросить совета у Паддока, и тот, после краткого размышления, нашел, что слова Клаффа случайны и намеков не содержат.

Глава XXXVIII
СНЫ, ТРЕВОГИ И НЕЯСНЫЕ ВИДЫ НА БУДУЩЕЕ

Итак, в клубе не наблюдалось сколько-нибудь серьезных конфликтов, кроме тех, в которых был замешан доктор Стерк; и Тул заметил, что Стерк выглядит совсем больным – надо сказать, так оно и было. Ясно было также, что мысли Стерка блуждали далеко от шашечной доски: старый Слоу, прежде и не мечтавший состязаться с ним на равных, нынче побил его три раза подряд; Стерка это взбесило: человеку, снедаемому лихорадкой тайной тревоги, достаточно пустяка, немногого, чтобы выйти из себя. Проигранные три шиллинга он не положил, а скорее швырнул на стол; бормоча проклятия, нахлобучил шляпу, отошел к другому столу и, красный как рак, стал просматривать газету. Случайно он набрел на слезный призыв к тем, кого «Провидение благословило богатством», исходивший от некоего джентльмена; тот «состоял на службе Его Величества, а ныне внезапными превратностями судьбы низведен до такого положения, что, вместе со своей несчастной женой и пятью ребятишками, испытывает нужду в хлебе насущном и просит процветающих сограждан проявить милосердие, подобно тому как сам он, не так давно, регулярно и с радостью уделял от щедрот своих другим». От этого Стерк ощутил втайне мучительную неуверенность и ужас. Его выводил сейчас из равновесия любой пустяк. Доктор кинул газету и направился через дорогу к себе домой; шел он, заложив руки в карманы и вновь раздумывая о Дейнджерфилде: кто же он, черт возьми, и действительно ли он – наяву или в мыслях – встречался доктору раньше, или это впечатление, едва уловимое и сулящее нечто недоброе, обманчиво. И потом, проклятые сны – рассказав о них, доктор не получил желаемого облегчения. Его не покидали зловещие предчувствия, навеянные гротескными образами и обстановкой этих снов.

«Пастор Уолсингем, со всей его ученостью, – бормотал Стерк про себя, – ни дать ни взять настоящая старая баба; а этот буффон и мошенник аптекаришка Тул смотрел так странно, только чтобы нагнать страху. Но доктор Уолсингем меня поражает. Здравый человек поднял бы меня на смех и тем вразумил. Готов поклясться: он верит в сны. – И Стерк презрительно фыркнул. Он лукавил сам с собой – знал это и продолжал лукавить. – Эти проклятые денежные неурядицы испортили мне пищеварение, иначе бы я о них и не вспоминал, и уж тем более они бы не преследовали меня, как толпа несносных призраков. Завтра попробую принять горечавку».

Всё и все, словно сговорившись, метили в больное место доктора – его тайные страхи. Доктор Уолсингем прочел проповедь на текст: «Помни дни тьмы, ибо им нет числа». Мрачную тему проповеди – смерть и Страшный суд – священник развивал, как всегда, в своеобразной манере, и его торжественный, размеренный голос не переставал впоследствии звучать в ушах Стерка – много лет назад так же поразили его звуки барабанов и флейт, сливавшиеся в приглушенный рокот Марша Смерти, – пока он не привык к этим вибрирующим раскатам. Проповеди обычно производили на Стерка не большее впечатление, чем на любого другого джентльмена из армейского сословия. Однако в последнее время он хандрил, и одно-два слова или фразы, сами по себе незначительные, случайно задели чувствительное, наболевшее место в его душе.

К примеру, проповедник назвал смерть «великим банкротством» – когда таковое постигает человека суетного, он становится в своем доме единственным, у кого нет за душой ни гроша; сам того не ведая, пастор заглянул в те пещеры сознания Стерка, где гнездился тайный страх, и они откликнулись на его пугающие речи и звучные тоны голоса глухими громовыми раскатами.

В свое время Стерк, подобно другим искусникам и пронырам, был не прочь послушать, как на чье-то имущество суд наложил арест, кто-то был объявлен банкротом, а кто-то еще угодил в тюрьму; ныне он таких разговоров избегал. Ему невыносима была мысль, что умный человек мог в великой мирской игре проиграться в пух и прах. Заметив на столе в клубе среди других печатных изданий «Газетт» ^{108} , он проворно отвращал взгляд; ему казалось, что зловещие страницы со значением заглядывают ему в лицо, словно бы не исключая возможности объявить в будущем по его поводу нечто официальное; когда в клубной комнате Клафф или Тул заговаривали о чьем-нибудь внезапном банкротстве, Стерка как будто оглушала пощечина и еще с полчаса в ухе у него продолжало звенеть.

В один из тех мерзких снов, что преследовали Стерка по ночам, проник, вероятно, отзвук проповеди доктора Уолсингема. Стерку почудилось, что хорошо знакомый оживленный голос Тула выкрикнул у него под окном: «Что там делает этот грязный нищий? Тьфу, да от него несет падалью, ха-ха-ха!» Выглянув во сне из окна гостиной, Стерк увидел, что какой-то жалкий попрошайка клянчит милостыню у двери холла. «Эй вы там, сэр, что вам нужно?» – громко спросил хирург, охваченный непонятным страхом и отвращением. «Он потерял последний шиллинг в великом октябрьском банкротстве», – отозвался у него за спиной голос Данстана, а в обратившемся в его сторону землистом лице нищего Стерк узнал свои собственные черты. «Это же я, – проговорил он с ругательством и от ужаса пробудился, не помня, где находится. – Я… я умираю».

«Октябрьское банкротство, – произнес про себя Стерк. – Это все из-за беспрестанных мыслей о треклятом счете, и о ремонте у старого Дайла, и об аренде».

В самом деле, хирургу предстояло бурное плавание, а грозные октябрьские шторма сулили почти неминуемое крушение; в одиночестве нес он страшную вахту – с горящими щеками, сжимая неверной рукой штурвал – и стоически полагался на удачу; он надеялся вопреки всему, что скалы растают, морские глубины вытолкнут утопающего; можно назвать чудом, что он не прыгнул за борт, дабы охладить голову, умиротворить сердце и обрести спокойный сон.

Он принимался суммировать все, что предстоит выплатить в этом проклятом месяце, – а Стерк уже стоял на краю его зияющего провала; потом подсчитывал каждый пенни своих ближайших доходов и прикидывал, что можно спасти и выжать из сбежавших и обанкротившихся должников; их он проклинал сквозь зубы на чем свет стоит, лежа в постели и сжимая кулаки, а бедная маленькая миссис Стерк, ничего не подозревавшая об опасности, после вечерней молитвы почивала рядом сном праведницы. Затем Стерку обыкновенно приходила мысль, что, получи он вовремя место управляющего, все бы уладилось: на следующий день после назначения он мог бы взять в долг 200 фунтов; а кроме того, нужно поднажать и расширить свою практику. Просто смешно, что этот маленький мерзавец Тул обслуживает лучшие здешние семейства и стоит на пути у такого человека, как он; а что касается Наттера – лорд Каслмэллард не хуже его знает, что Наттер неспособен управлять имением, а он, Стерк, способен,и у Наттера нет детей и никого нет, а у него– семеро! Стерк мысленно пересчитывал их со стоном. «Что с ними станет?» Наттер будет требовать арендную плату с ножом к горлу, а Дейнджерфилд не сможет его осадить, даже если захочет (а захочет ли, черт возьми? Стерк никому не доверял); а лорд Каслмэллард, этот беспутный себялюбец, укатил в Париж, оставив дела в руках бестолкового старого злыдня, который ни перед чем не остановится, только бы его разорить.

После этого Стерк принимался прикидывать, не удастся ли одолжить 100 фунтов у генерала, – он делал это раз по пятьдесят в сутки и неизменно приходил к тому же выводу: «Нет, черт его дери, генерал слабак, подкаблучник, на все спрашивает разрешения у сестры, а она меня терпеть не может». Он думал затем: «Можно бы обратиться к лорду Каслмэлларду – еще не поздно – и попросить на месяц или два отсрочить платеж, но если старый змеюка проведает, что я задолжал хотя бы два пенса, должности мне не видать как своих ушей, да к тому же – ей-богу! – вряд ли он станет вмешиваться».

Часы внизу били три, и Стерк с облегчением вздыхал, поскольку большая часть ночи была позади, и все же со страхом ждал утра.

Он снова взвешивал шансы и прикидывал, как бы выиграть месяц или два. «Старый Дайл – это кремень, у него не выпросишь и часа отсрочки. Или Карни, чтоб ему лопнуть, разве что Лукас ему скажет. А Лукас – куда там – мошенник, себялюбивая скотина; он мне обязан должностью, но, клянусь, пальцем о палец не ударит, чтобы меня спасти. Или Наттер – да уж, Наттер, – тот полгода спит и видит, как бы арестовать мое имущество за неуплату».

И Стерк корчился, лежа навзничь, как корчился, надо полагать, на решетке святой Антоний ^{109} ; он возводил глаза вверх, пока взгляд не упирался в темную спинку кровати, издавал жуткий стон и думал о трех неумолимых парках ^{110} – Карни, Наттере и Дайле, – которые держали ныне в руках его жребий, нить судьбы и ножницы; во тьме и отчаянии, стоя на краю пропасти, Стерк мысленно зашвыривал этих трех мерзких призраков в свой саквояж, сталкивал его во мрак и следил, как он, кувыркаясь, летит в озеро огня и серы.