Текст книги "Вообрази себе картину"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

– Пусть себе дерутся, – советовал Алкивиад своему персидскому благодетелю, Тиссаферну. Вскоре ему предстояло без ведома Тиссаферна пообещать его помощь тем, кто намеревался низвергнуть демократическое правительство Афин и установить власть олигархии. – Дайте Спарте денег на постройку судов, но немного. Поддерживайте слабую сторону, чтобы они изматывали друг друга, сражаясь между собой, а не с нами. Кто бы ни победил, он все равно не станет нашим союзником.

В 407 году афинская демократия, ради свержения которой он строил козни, вновь избрала его генералом. А вскоре затем, несправедливо обвиненный в морском поражении при Нотиуме, он бросил все и бежал во Фракию.

Конец Афинам положил Лисандр своей победой при Эгоспотамах: сто восемьдесят афинских судов оказались захваченными на берегу, и только девять сумели выйти в море и спастись.

За год до того Афины в грубой спешке приняли постановление, повелевавшее афинским командирам рубить правую руку каждому пойманному в море спартанцу. Один из капитанов пошел даже дальше, побросав за борт всех спартанцев с двух захваченных им кораблей.

Теперь Лисандр отомстил. Сказанному капитану он приказал перерезать горло. Взятых в плен афинян казнили – кроме одного человека, о котором было известно, что он выступал в Народном собрании против упомянутого постановления. Затем Лисандр повел свои корабли на блокаду гаваней.

Вопль отчаяния распространился из Пирея в город вдоль Длинных стен, ужасная весть переходила из уст в уста, и никто в эту ночь не спал. Все скорбели – не только о погибших, но и о самих себе, ожидая, что теперь и им придется претерпеть то же, чему они подвергали других: мелосцев, гистийцев, скионейцев, торонейцев, эгинян.

Однако Спарта не пожелала допустить разрушения города, столь много потрудившегося для всех греков, отчего спартанские союзники Коринф, Фивы и Элида отказались подписать договор, назвав его предательским и продажным.

Афинам разрешалось сохранить двенадцать кораблей, однако стены их надлежало срыть.

Только когда в городе иссякли припасы, афиняне отправили наконец послов в Спарту с просьбой о мире. По возвращении послов их окружила многочисленная толпа: все боялись, что они вернулись ни с чем, а ждать больше нельзя было, так как очень уж много народу погибло от голода.

Послы доложили Народному собранию условия, на которых лакедемоняне предлагают мир и снятие блокады. Они убеждали народ принять эти условия. Кое-кто возражал, но большинство согласилось с послами, и наконец постановлено было принять мир. После этого Лисандр приплыл в Пирей, изгнанники, желавшие вернуться, получили на то разрешение, а пелопоннесцы с ликованием принялись разрушать стены под музыку флейтисток, восхваляя этот день как начало свободы Греции.

Афинян, слушавших музыку и восхваления, ошеломило то обстоятельство, что капитуляция их демократического города провозглашается прочими греками возвращением свободы всем остальным городам.

В том же году Алкивиад пал жертвой персидских убийц. Произвести покушение потребовала Спарта по настоянию афинских тиранов. К этому времени лидеры всех трех государств были им сыты по горло.

Женщина, в чьих объятиях он лежал в ту ночь, говорит Плутарх, подняла его тело, завернула в свои собственные одежды и похоронила, насколько было возможно, торжественно и почетно.

25

Enfans terribles плохо переносят старение, и к Алкивиаду это относится тоже.

Нашлись и в Афинах почтенные замужние женщины, которых порадовали вести об обстоятельствах его кончины. Ксантиппу, жену Сократа, они нисколько не удивили. За что боролся, на то и напоролся, сказала она, это доказывает лишь то, что она и так всегда знала, – что кончит он очень плохо.

Сократ же сказал:

– Такова жизнь.

ХII. Литературное наследие

26

Афинские граждане славятся среди прочих эллинов как великие говоруны, пишет Платон. Что касается голландцев вообще и Рембрандта в частности, справедливо скорее обратное.

Литературное наследие Рембрандта образуется всего-навсего семью письмами, написанными его собственной рукой, плюс сделанный кем-то неведомым перевод на итальянский его письма к Руффо. Все письма касаются дела. Дело касается денег.

Кроме писем имеется также короткий меморандум, написанный Рембрандтом для Руффо по поводу незаконченного «Гомера», которого он приложил к «Александру» в надежде, что сможет продать сицилийцу третьего из трех греков, изображенных в «Аристотеле». В меморандуме значится:

Поскольку каждая вещь имеет в ширину 6 ладоней, а в высоту 8, размер их хорош и Господин не сочтет цену их слишком высокой.

Почтительный Ваш слуга

Рембрандт ван Рейн

Семь писем, написанных собственной рукой Рембрандта, адресованы первому его влиятельному поклоннику Константину Хейгенсу и касаются последних трех полотен из серии Страстей Господних, заказанной принцем Фридрихом Генрихом.

Письмо, переведенное на итальянский, представляет собой ответ на жалобы дона Антонио относительно «Александра». Заносчивый тон и непочтительная независимость Рембрандта, возможно, могут объяснить его разрыв с Яном Сиксом, Константином Хейгенсом и иными покровителями, которые ему помогали.

Помимо писем существует еще несколько высказываний, о которых уместно здесь упомянуть. Три из них являются письменными, два других – устными, обращенными к людям, которые их затем повторили. Почти все, что еще приходилось от него слышать, так или иначе занесено в судебные бумаги и финансовые соглашения. Отраженная в них высокопарность его речей вполне совмещается с впечатлением напыщенности, оставляемым в нас его личностью, а также с высокомерной повадкой, которая проявилась в автопортретах, написанных Рембрандтом в те времена, когда его постигали наихудшие горести.

Двадцати восьми лет, в Амстердаме, он записал в альбоме немца-путешественника нижеследующее, сказав, что таков его девиз:

Прямая душа ставит честь превыше богатства.

Мы находим в жизни Рембрандта только два случая, когда он выражает нечто похожее на истинное чувство. Первый связан с подписью к изображающему Саскию рисунку, сделанному в память об их помолвке. Второй – горестное восклицание, перед самой кончиной обращенное к служанке.

Подпись к портрету Саскии гласит:

Срисовано с жены моей, Саскии, когда ей был 21 год, на третий день после нашего обручения – 8 июня 1633.

Рисунок выполнен серебряным карандашом на специально подготовленной бумаге – существовала во времена Ренессанса такая деликатная процедура. На Саскии соломенная шляпа с широкими полями и цветами. Она выглядит здоровой, пожалуй даже, соблазнительной и старше своего двадцати одного. На набросках, сделанных к концу ее жизни, девять лет спустя, Саския кажется изнуренной болезнью и, как правило, лежит в постели.

Они поженились в 1634 году во Фрисланде, где жила сестра Саскии с мужем, поверенным, занимавшим также пост секретаря городской управы.

Мы не имеем причин для вывода, что Рембрандт-де предпочел столь удаленное место, чтобы уклониться от необходимости представлять кругу людей, из которого происходила его невеста, свою католичку-мать и плебеев-братьев. Отец, по некоторым сведениям ослепший к старости, к тому времени уже скончался.

Мы не имеем также причин полагать, что он пригласил бы их на свадебную церемонию, даже если бы таковая происходила в Амстердаме.

Они поженились в июне, в день двадцать второй.

Месяц спустя, дабы отметить эту дату, Рембрандт подписал документ, предоставлявший его новоиспеченному зятю, секретарю городской управы и практикующему законнику Герриту ван Лоо, право собирать во Фрисланде долги от имени Саскии.

Семейству ван Лоо, в которое ввело сестру Саскии супружество, предстояло участвовать в юридических затруднениях Рембрандта до конца его жизни и даже после нее. Титус взял в жены ван Лоо; когда Титус умер, она, беременная, вынашивала еще одного ван Лоо, обладавшего потенциальными, внутриутробными правами на всякую ценность, оставленную живописцем или его сыном.

Только у малоразвитых народов мира законникам приходится попотеть, чтобы заработать себе на кусок хлеба.

Первый ребенок, Ромбартус, был крещен в декабре 1635-го. Когда его два месяца спустя похоронили, Рембрандт написал первое из писем Хейгенсу, сохранившееся в его литературном наследии. А два месяца спустя воспоследовало первое из нескольких касающихся наследства Саскии судебных разбирательств, которые Рембрандт и Саския затевали в качестве истцов.

При жизни Саскии Рембрандт во всех судебных процессах значился жалобщиком; в процессах, шедших после ее смерти, он почти неизменно оказывался ответчиком. Нам следует со всей честностью признать, что судебные решения по делам о наследстве Эйленбюрха всякий раз выносились в пользу Рембрандта и Саскии. Мы можем, однако, предположить, что аппетит к сутяжничеству, приобретенный Рембрандтом на взлете его карьеры, более чем поугас еще до конца его жизни.

В первом из семи писем к Хейгенсу Рембрандт сообщает своему Господину, Его Милости господину Хейгенсу, что, как он надеется, Его Милость не затруднит сообщить Его Высочеству, под которым Рембрандт разумеет принца Фридриха Генриха, что он, Рембрандт, усердно трудится, дабы сколь возможно скорее завершить три посвященные Страстям Господним картины, которые Его Высочество лично ему заказали: «Погребение», «Воскрешение» и «Вознесение Христа».

Рембрандтовы «Воздвижение креста» и «Снятие с креста» были выполнены тремя годами раньше. Из этих новых картин, пишет Рембрандт, одна уже закончена. Две другие написаны более чем наполовину. Это послание Рембрандт заключает словами:

А пожелают ли Его Высочество сразу получить эту законченную работу или все три полотна вместе, о том прошу моего Господина дать мне знать касательно этих дел, дабы я мог, сколько умею, удовлетворить пожелания Его Высочества Принца.

И не могу также удержаться и не представить моему Господину, в знак моей смиренной почтительности, некую из моих самых последних работ, веря, что оная будет принята настолько благосклонно, насколько сие возможно. Посылаю Вашей Милости почтительнейшие приветствия и благодарю Бога за дарованное Вам здоровье.

Господина моего смиренный и преданный слуга

Рембрандт

Если б Его Высочество пожелал получить все три полотна вместе, ему пришлось бы прождать еще три года – пока Рембрандт не купит дом и не начнет сорить деньгами.

Мы знаем, что отосланные картины были приняты не без некоторого разочарования, ибо в своем втором письме Рембрандт высказывает готовность приехать в Гаагу и посмотреть, насколько его «Вознесение» «сочетается» с предыдущими полотнами. В письме содержится также чувствительный – для Рембрандта – вопрос касательно денег:

Что же до платы за картину, то я определенно заслужил за нее 1200 гульденов, но буду доволен тем, что Его Высочество мне заплатят. Да не сочтет Господин мой сего за неуместную вольность, но я не оставляю без воздаяния ни одного доброго дела.

Самое лучшее повесить ее в галерее Его Высочества, поскольку свет там силен.

Рембрандту заплатили те же шестьсот гульденов, какие он получил за первые две картины. До посылки им прославленного третьего письма прошло три года. Этот период был не лишен своих радостей.

В апреле 1636-го состоялся связанный с наследством Саскии процесс, в ходе которого Рембрандт, Саския и ее брат Идсерт восторжествовали над доктором Альбертом ван Лоо и прочими в тяжбе, касающейся фрисландской недвижимости, принадлежавшей всем Эйленбюрхам.

В марте 1638-го Геррит ван Лоо, зять его Рембрандт, Франсуа Купель, еще один зять, и доктор Иоаннес Макковиус, а также братец Идсерт возбудили процесс против другого брата, доктора Ульрикуса Эйленбюрха, и с ним еще одного человека по делу о продаже фермы – и выиграли.

В том же году, в июле, родилась дочь, которую похоронили в августе, и в том же июле Рембрандт и Саския затеяли дело о клевете и съездили на суд, состоявшийся во Фрисланде.

Истцы обвинили доктора Альберта ван Лоо, уже проигравшего один из предыдущих процессов, а также сестру его Мэйке в том, что оные заявляли и продолжают заявлять, будто Саския «проматывает наследство своих родителей, хвастливо выставляя себя напоказ, тщеславясь и щеголяя».

Мы не можем с уверенностью утверждать, что ответчикам был известен Рембрандтов «Автопортрет с Саскией», хотя Рембрандт и Саския им, похоже, известны были.

В поданной им жалобе Рембрандт, в частности, писал:

Истец и жена его люди вполне обеспеченные и многажды благословенные свыше всевозможным земным богатством (за что им никогда не удастся высказать благому Господу нашему достаточной благодарности).

И поскольку таковые оскорбления, хвала Господу, полностью противоречат истине, Рембрандт не может оставить их без внимания и просит о возмещении ущерба в виде извинений и уплаты шестидесяти четырех золотых гульденов за оскорбление его имени, а к тому еще шестидесяти четырех золотых гульденов за оскорбление имени Саскии, настоящим особо оговаривая, что готов понести судебные издержки.

Доктор ван Лоо ответил, что ни он, ни сестра его никаких таких заявлений, в коих их обвиняют, не делали. Однако если истцам, каковые суть «просто живописец и его жена», требуется некое возмещение, ответчик предлагает им восемь золотых гульденов, что составляет достаточную плату за любое оскорбление их имени.

В этом судебном преследовании, вызванном обвинениями в расточительности, возведенными на него и на его жену, Рембрандт не преуспел. Суд обязал каждую сторону оплатить издержки, а шесть месяцев спустя расточительный Рембрандт купил дом.

С покупкой дома литературная деятельность Рембрандта внезапно возобновилась в приливе творческой активности, свидетельством коей стало также завершение тех самых двух картин из серии Страстей Господних, которые он три года назад обозначил как написанные более чем наполовину, сообщив о себе, что он «усердно трудится, дабы сколь возможно скорее завершить» их.

Всего через девять дней после покупки дома Рембрандт, прервав трехлетнее молчание, пишет свое третье письмо Хейгенсу и организует его доставку с передачей из рук в руки 12 января 1639 года.

Вследствие великого рвения и преданности, кои я проявил, дабы достойно исполнить две картины, каковые Его Высочество мне заказали, – одну, на которой мертвое тело Христа опускают в могилу, и другую, на которой Христос возносится, к великому испугу стражей, – две эти картины ныне завершены благодаря моему усердному прилежанию, чего ради я расположен отослать оные, дабы доставить удовольствие Его Высочеству, ибо на двух этих картинах выражаются величайшие и натуральнейшие чувства, какова и была основная причина, что исполнение их заняло столь долгое время…

И поскольку мне приходится второй раз беспокоить моего Господина по этим делам, я в знак признательности добавляю полотно в 10 футов длиной и 8 футов высотой, которое будет достойным дома моего Господина. И желаю Вам всякого счастия и благословения Небес. Аминь.

Ваша Милость, моего Господина смиренный и преданный слуга

Рембрандт

Сего дня 12 января 1639

Господин мой, я живу на Бринен Амстель.

Дом называется кондитерской.

Хейгенс не пожелал принять картину, возможно сочтя ее взяткой. Однако Рембрандт все же отправил ее с сопроводительным письмом, под конец которого снова затрагивается щекотливый вопрос о вознаграждении:

Я с чрезвычайным наслаждением прочел послание Вашей Милости от четырнадцатого числа. Я усматриваю в нем благорасположение и привязанность, а потому ощущаю сердечную обязанность ответить Вашей Милости и службой, и дружбой. По этой причине я и посылаю прилагаемое полотно вопреки желаниям моего Господина, надеясь, что Вы не сочтете сего за вольность с моей стороны, поскольку это лишь самый первый знак признательности, который я посылаю моему Господину…

… Я просил бы у Вашей Милости, чтобы вознаграждение, которое сочтут нужным пожаловать мне Его Высочество за 2 картины, я мог бы получить здесь елико возможно скорее, поскольку сейчас это было бы для меня в особенности удобно. Если мой Господин не против, я ожидаю ответа на это письмо и желаю Вашей Милости и всему семейству Вашему всяческого счастия и благословения помимо моей признательности.

Вашей Милости

смиренный и искренне любящий слуга

Рембрандт

Писано в спешке сего дня 27 января 1639 года.

Пусть мой Господин повесит эту картину там, где есть сильный свет, и так, чтобы можно было встать на некотором расстоянии от нее, тогда она явит весь ее блеск.

Рембрандту так не терпелось получить свои деньги, что две эти новые картины были отправлены еще до того, как краска на них совершенно высохла. Свежие слои краски не успели закрепиться на тех, что лежали под ними, вследствие чего «Положение во гроб» и «Вознесение» Рембрандта с самого начала стали для реставраторов устойчивым источником дохода.

Сопроводительное письмо Рембрандта отличается краткостью:

Мой Господин,

С дозволения Вашего посылаю Вашей Милости эти 2 полотна, которые, полагаю, будут сочтены столь превосходными по качеству, что Его Высочество выплатят мне на сей раз не менее тысячи гульденов за каждое. Впрочем, ежели Его Высочество не найдут их достойными такой цены, Они могут заплатить мне и меньше, как то им будет угодно. Полагаясь на умудренность и вкус Его Высочества, я с благодарностью приму то, что Они скажут.

Со всей почтительностью остаюсь их смиренным и преданным слугой

Рембрандтом

За рамы и упаковочную клеть мне пришлось выплатить вперед всего 44 гульдена.

Из следующего письма Рембрандта, шестого в ряду его литературных произведений, мы узнаем, что запрошенной тысячи он не получил.

Достопочтенный Господин,

Я совершенно уверен в доброй воле Вашей Милости касательно всякого дела и, в частности, в отношении вознаграждения за 2 последних картины и не сомневаюсь, что если бы вопрос сей был разрешен согласно желаниям Вашей Милости и со всей справедливостью, то никаких возражений против указанной мною цены не воспоследовало бы. Что до ранее доставленных мною работ, то за каждую было уплачено не более 600 королевских гульденов. И если Его Высочество не удается со всей почтительностью подвигнуть на более высокую плату, хотя картины с очевидностью оной заслуживают, я буду удовлетворен, получив по 600 королевских гульденов за каждую, при условии, что мне возместят также мои расходы на две рамы черного дерева и клети, которые обошлись мне в 44 гульдена. Того ради сердечно прошу моего Господина, чтобы я мог получить заплаченное здесь, в Амстердаме, сколь возможно скорее, веря, что, благодаря оказанной Вами мне доброй услуге, я вскорости получу эти деньги, и оставаясь между тем благодарным за всякую такую дружбу. Что до Господина моего и всех его ближайших друзей, то да пошлет им Бог долгое здравие.

Вашей Милости смиренный и преданный слуга

Рембрандт

Распоряжение о платеже последовало немедленно, но Рембрандт об этом не знал и денег не получил, поскольку главный казначей с присущим всем главным казначеям инстинктивным стремлением попридержать чужие денежки лживо уведомил его, что будто бы счет, с коего должны поступить деньги, покамест не полон.

Рембрандт провел лихорадочное расследование и установил истину.

Интересно сравнить «Седьмое послание» Платона с седьмым письмом Рембрандта. Оба писаны раздраженным тоном, многословны и исполнены своекорыстия. Впрочем, письмо Рембрандта выглядит как напоминание и жалоба попрошайки:

Мой Господин,

Мой благородный Господин, не без колебаний решаюсь я побеспокоить Вас моим письмом и делаю это по причине сказанного мне контролером… которому я пожаловался на задержку моего платежа… И как таково есть истинное положение дел, я прошу моего доброго Господина, чтобы распоряжение было подготовлено без проволочек, дабы я смог наконец получить заслуженные мною 1244 гульдена, я же всегда готов буду отплатить за это Вашей Милости почтительными услугами и доказательствами дружбы. На этом я сердечно прощаюсь с моим Господином и выражаю надежду, что Бог на долгие годы сохранит здоровье Вашей Милости и всячески Вас благословит. Аминь.

Вашей Милости смиренный и искренне любящий слуга

Рембрандт

Я живу на Бринен Амстель в кондитерской.

Следует сказать, что Рембрандтово седьмое в отличие от «Седьмого» Платона – то действительно письмо, тогда как Платоново «Послание» представляет собой тщеславное сочинение, написанное для публикации и имеющее целью представить автора в чрезвычайно выгодном свете как современным читателям, так и последующим поколениям вроде нашего.

Рембрандт получил свои деньги. Кстати, это последнее из известных нам свидетельств общения между ним и Хейгенсом, хотя Рембрандт прожил еще тридцать лет, а Хейгенс ухитрился перевалить за девяносто, оставив множество дневников.

В июле 1640-го Саския родила еще одну дочь, скончавшуюся в следующем месяце, а на тринадцатый день того месяца, в который она умерла, Рембрандт назначил поверенного для контроля за наследством, полученным Саскией от тетки, умершей шесть лет назад.

В сентябре 1641-го родился Титус.

Девять месяцев спустя умерла Саския.

Назвав в завещании, написанном за несколько дней до кончины, единственным наследником Титуса, Саския назначила Рембрандта единственным его опекуном и предоставила ему право пользоваться доходами от ее собственности при условии, что он станет нести расходы по воспитанию Титуса, и до тех пор, пока он не женится вторично.

Рембрандт не женился, что могла бы засвидетельствовать Гертджи Диркс. В 1649 году она подала на него в суд за нарушение обещания жениться, жалуясь, что

ответчик дал устное обещание жениться на ней и подарил ей кольцо в залог сего. Сверх того, он спал с ней более нежели один раз. А потому она требует, чтобы он женился на ней или как-то иначе ее обеспечил.

Письменный ответ Рембрандта, хоть он наверняка и составлен при участии его поверенного, выглядит скорее презрительным, чем примирительным:

Ответчик отрицает, что обещал жениться на истице, и сверх того заявляет, что он не обязан признавать, будто спал с нею. Истица сама подняла этот вопрос и сама обязана предъявить доказательства.

Судьи не приняли целиком ни сторону истицы, ни сторону ответчика: они обязали Рембрандта выплачивать ежегодно двести гульденов на ее содержание, однако не приказали ему жениться на ней.

Две сотни гульденов в сорок раз превышали сумму, которую предложил он сам.

В апреле 1650 года Гертджи предоставила своему брату права на ведение всех ее дел. А в июле брат Гертджи стакнулся с Рембрандтом, дабы упечь ее в исправительное заведение в Гауде. Проделано это было так сноровисто, что друзья Гертджи не знали, куда она подевалась, до тех пор, пока Рембрандт не перестарался, попробовав получить у них показания, которые позволили бы продержать там Гертджи по меньшей мере двенадцать лет.

Гертджи выпустили через пять лет, в конце 1655-го, когда Рембрандт отчаянно пытался предотвратить свое банкротство.

В 1655-м и 1656-м, когда столь многое угнетало его, Рембрандт тем не менее нашел время для того, чтобы сделать попытку снова упрятать Гертджи в сумасшедший дом; для того, чтобы добиться задержания ее брата, не желавшего отдать долг в сто сорок гульденов; для того, чтобы убедить Титуса подписать завещание; и для того, чтобы закончить «Урок анатомии доктора Яна Деймана», «Иакова, благословляющего сыновей Иосифа», «Христа и самаритянку», «Титуса за своим столом», «Читающего Титуса», «Читающую старуху», «Купающуюся Хендрикье», «Хендрикье у открытой двери», два полотна, на которых жена Потифара обвиняет Иосифа; два портрета Александра (это не те, что пошли дону Антонио) и еще одно полотно, являющееся, возможно, осознанной попыткой символического автопортрета, – «Убитый вол»; и это не считая куда большего числа рисунков и офортов, чем требуется нам для демонстрации того, что напасти, обрушившиеся на Рембрандта в эти бедственные годы, сказались на его артистической плодовитости столь же мало, сколь и на недобросовестности его обращения с деньгами и на безобразном обхождении с другими людьми.

«Аристотель» был заказан Рембрандту в 1653 году и завершен в 1654-м, литературная же его продукция за 1653 год состоит в основном из подписей под документами о займе денег и взыскании долгов.

Между январем и мартом 1653-го он подписал долговую расписку на 4180 гульденов, занятых у очень важного официального лица Корнелиуса Витсена, со временем получившего все свои деньги обратно, беспроцентную долговую расписку на 1000 гульденов, занятых у Яна Сикса, получившего назад лишь часть своих денег, продав эту расписку со скидкой, и расписку на 4200 гульденов, занятых под пять процентов у знакомого, Исаака ван Хеертсбека, никаких своих денег назад не получившего.

Дважды за этот год он подписывал и поручения о взыскании долгов, а также расписался на картине «Аристотель, размышляющий над бюстом Гомера». Рембрандт – первый известный нам голландский художник, который подписывал свои работы одним только именем.

В июне следующего года, как раз когда «Аристотеля» упаковывали для переезда в Сицилию, Хендрикье Стоффелс, беременная на пятом месяце, получила вызов в консисторию кальвинистской церкви Амстердама, где ей предстояло защитить себя от обвинений в блудодейном сожительстве с живописцем Рембрандтом.

Рембрандт тоже получил вызов. Он его выбросил.

Он не принадлежал ни к этой церкви, ни к какой-либо другой.

Хендрикье принадлежала.

– И ты позволишь мне пойти туда одной? – спросила она при забиваемом в клеть Аристотеле в качестве свидетеля.

– А я им, похоже, не очень и нужен, – ответил Рембрандт. Они же ничего не пишут о его блудодейном сожительстве с нею, заметил он. – Да и сделать тебе они ничего не смогут.

Разве что от церкви отлучат.

В церковных записях значится, что она «запятнала себя прелюбодейством с Рембрандтом», что ей было предписано покаяние и что ее отлучили от причащения Господу.

Через три месяца она родила дочь, Корнелию.

В общем и целом Аристотель так и не поколебался в своем отрицательном отношении к Рембрандту как к человеку, преклоняясь перед Рембрандтом-художником, сохраняя как сокровище свои золотые украшения и изумляясь Рембрандтову мастерству в использовании наслоений красок и лаков и волшебному разнообразию присущих его кисти оттенков красного, коричневого и черного в приглушенной цветовой палитре, в которой ему не было равных.

Посетители музея Метрополитен, приезжающие из дальней дали, чтобы полюбоваться Аристотелем, размышляющим над бюстом Гомера, и поныне продолжают шептать ему похвалы. Тем не менее Аристотель впадает во все более мрачную подавленность, ибо замечает, что они уже не сбегаются к нему толпами, столь же многочисленными и восторженными, как поначалу. Он хандрит. Гордость его уязвлена, крупные музеи, в которых шедевры, какими бы они там ни были, попадаются на каждом шагу, больше не кажутся ему удачным местом для размещения полотен столь высокого качества, как у его собственного. Теперь на лице Аристотеля нередко появляется такое выражение, будто он вот-вот расплачется. Он считает, что его недооценивают.

Он часто тешит себя надеждой, что его кто-нибудь украдет.

Относительно же года, в котором Хендрикье отлучили от причастия, у нас имеется свидетельство женщины по имени Трийн Якобс, подруги Гертджи, о словах, услышанных ею от Рембрандта, когда она сказала ему, что едет в Гауду – попытаться вызволить Гертджи.

– Не советую, – сказал он, по клятвенному заверению Трийн Якобс, а затем выставил в ее сторону палец и с угрозой добавил: – Ты можешь пожалеть об этой поездке.

Приехав в Гауду, она с изумлением обнаружила, что магистрат уже получил от Рембрандта множество писем с настоятельными требованиями продлить срок заключения Гертджи. Эти письма не сохранились.

Выйдя на свободу, Гертджи снова назначила брата поверенным и предъявила Рембрандту претензию касательно денежного обеспечения за этот год.

Рембрандт попробовал снова упечь ее, но безуспешно.

По нашим сведениям, вскоре она умерла.

А Рембрандт в год ее освобождения завершил трогательное, находящееся сейчас в Роттердаме полотно «Титус за своим столом», картину, относительно которой Шварц пошутил, что она вполне могла бы называться «Титус, пишущий завещание», если бы не то обстоятельство, что Рембрандт сам написал завещание за мальчика.

У четырнадцатилетнего Титуса было меньше, чем у Рембрандта, причин для вражды с семейством Саскии. Завещание называет Рембрандта единственным наследником, исключая из раздела имущества всех его родственников по матери и запрещая какой бы то ни было третьей стороне вмешиваться в касающиеся наследства дела.

Поскольку авторство завещания Титуса нельзя надежно приписать Рембрандту, мы исключаем этот документ из канона его литературных трудов.

Несколько позже в том же году Рембрандт предпринял кое-какие шаги, вероятно ужаснувшие тех, у кого он назанимал денег два года назад с обещанием выплатить долг по истечении двухлетнего срока.

Он арендовал зал и принялся избавляться от своего имущества, выставляя его на публичную распродажу. Нам неизвестно, что именно он продал и сколько выручил денег. Нам известно, что он не воспользовался этими деньгами для уменьшения долга за дом.

В мае 1656 года он перевел дом на Титуса.

Думая защитить дом от кредиторов после финансового краха, приближение которого он предвидел, Рембрандт наивно недооценил политические возможности бургомистра Витсена, склонившего Долговой суд аннулировать притязания Палаты по делам сирот, продать дом и полностью выплатить ему причитающееся, а остаток средств заморозить в интересах Титуса.

Всего через два месяца после перевода дома на Титуса Рембрандт подал прошение касательно «cessio bonorum», то есть добровольной передачи его имущества кредиторам вследствие понесенных им ущербов и потерь, написав, что причиной его неплатежеспособности стали «потери, кои он претерпел в сделках, равно как и ущербы и потери, понесенные им на море». Это была чистой воды отписка. Деловое банкротство считалось почтенной формой разорения и обеспечивало банкроту значительно большую личную неприкосновенность. Он избежал тюрьмы, но остался без гроша.

Кажется совершенной фантастикой, что в год таких бедствий он завершил не только «Урок анатомии доктора Яна Деймана», но и завораживающего «Иакова, благословляющего сыновей Иосифа», чье мощное построение и поразительные, безупречные тона сливаются в совершенном настроении несказанного покоя. Ни один отец не глядел на сыновей с большей заботой и лаской, чем Рембрандтов Иосиф; слепой Иаков, руку которого направляет божественное провидение, благословляет младшего сына, Эфраима, между тем как старший, Манассия, и жена Иосифа, Асенефа, завершают вертикаль геометрической группировки фигур.