Текст книги "«Если», 1996 № 06"

Автор книги: Джордж Р.Р. Мартин

Соавторы: Гарри Гаррисон,Кирилл Королев,Норман Ричард Спинрад,Брюс Стерлинг,Всеволод Ревич,Маргарита Шурко,Наталия Сафронова,Илья Сальцовский,Джон Кэссел
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Но чтобы представить себе конфликты будущего, достаточно обладать воображением и знанием человеческой натуры. Право же, требования эти не выходят за пределы необходимого минимума, которым должен быть одарен любой писатель, а уж тем более претендующий называться фантастом. Возьмем, скажем, рассказ «Переписка» (1978 г.) тогда еще молодого фантаста Виталия Бабенко, который как раз и предпринял попытку преодолеть пафос произведений о героях-первопроходцах. Свой конфликт автор доводит до неприкрытой трагедии. Автор спрашивает: а в человеческих ли силах вынести полувековую разлуку с близкими? Вспомним, как легкомысленно решают эту ситуацию иные фантасты. Подумаешь, большое дело! Ну, улетел на три-четыре десятилетия, зато как предан науке! А ты, любимая, жди. Ведь любовь-то у нас тоже космическая. Бабенко утверждает, что есть предел, который живые, глубоко чувствующие люди переступить не могут. Психические срывы испытывают как те, кто улетел, так и те, кто остался.

Иные конфликты в размышлениях о будущем предлагал писатель Сергей Снегов, один из старейшин фантастического цеха.

Первое определение трилогии Сергея Снегова «Люди как боги» – «космическая опера». И чего там только нет: красавицы-змеедевушки, мыслящие мхи, «разрушители», похожие на скелеты, бессмертные галакты, говорящие и решающие интегралы псы, звездолеты, мчащиеся со скоростью, в тысячи раз превосходящей скорость света, пространства, кривизна которых крутится, вертится, как шар… К какому еще жанру можно отнести, например, апокалиптическое сражение, которое произошло на планете, сделанной из золота? В нем участвовали огнедышащие драконы, четырехкрылые ангелы, невидимки, головоглазы, призраки, изготовленные из силовых полей, а также обыкновенные люди… Попытки привить этот жанр на российской почве были еще в 20-х годах («Пылающие бездны» Н. Муханова, например), глубоких корней они тогда не пустили, другое дело сейчас…

Можно представить себе, как подобные приемы применяются, например, в сатирических или юмористических целях, но, честно говоря, я не совсем понимаю, как можно втиснуть их в рамки позитивной утопии, в основу которой положены мысли о великом предназначении человека во Вселенной. Ирония? Но к чему она относится и как сочетается с главной идеей романа, обозначенной в его названии? Снегов отважно идет на параллель со знаменитой утопией Уэллса. Он неоднократно декларирует великие свершения освобожденного человечества, благородную миссию землян, взявших под защиту всех слабых и обиженных во Вселенной. Мы уже касались того, как сложен этот вопрос, но герои Снегова без колебаний присвоили себе право судить и миловать всех подряд. А ведь боги – это не только те, кто держит в руках молнии, это еще и великие души.

Увы, богоподобные земляне предстают в романе ограниченными, лишенными зачастую элементарной душевной чуткости, самовлюбленными существами, находящимися во власти низменных инстинктов. Подобная психология непременно должна привести главного героя Эли и его друзей на тропу войны. Для начала они решают покарать злобных разрушителей, которые уничтожают и порабощают другие галактические народы. В этом установлении конституционного порядка разрушители выглядят обороняющейся стороной, потому что против человечества они не выступали и даже не знали о его существовании. Ну, ладно, допустим, что они – некое несомненное зло, с которым необходимо бороться во имя галактического интернационализма. Однако люди сначала вступили в войну, загубили с обеих сторон множество жизней, звездолетов и даже планет, а уж потом начали разбираться, кто они такие, эти разрушители, и что ими руководит. Между прочим, выяснилось, что среди них есть славные ребята, оперевшись на которых можно было при более мудрой политике обойтись без истребительных войн. Но что до подобных соображений героям? Они так и рвутся в драку.

«Сейчас я покажу этим светящимся черепахам, что им далеко до людей!» «На атомы! – орал Лунин. – В брызги! Так их!», «Мы не уйдем отсюда, пока хоть один ползает!», «Ты разговариваешь с этой образиной, как с человеком! Я бы плюнул на него, а не улыбался ему, как ты», – это образчики рассуждений мальчика, сына Эли. – «Я хочу показать этому звездному проходимцу, что он встретился с высшей силой, а не с тупым животным!».

Говорить о просчетах Снегова трудно, потому что этот человек прошел сквозь ад ГУЛАГа. Но выпущенная книга отрывается от автора, и поэтому я не могу пройти мимо чуть ли не единственного произведения в отечественной фантастике, которое воспевает агрессивность и расизм. Хотел ли этого автор – не знаю…

Впрочем, те рефлексирующие годы преподнесли читателю многие образчики довольно странной фантастики. В повести Бориса Лапина «Первый шаг» (1973 г.) экипаж из восьми человек несется на звездолете к очень далекой звезде, достичь которой можно лишь через несколько веков. На место назначения прибудут лишь правнуки стартовавших с Земли. Автор достаточно профессионален, чтобы впечатляюще изобразить напряженную психологическую атмосферу, описать страдания несчастных, которые обречены провести весь свой век от рождения до могилы в тесных стенках этой тюрьмы, хотя и вполне уютной. К концу повести выясняется, что эксперимент над несчастными был еще более жесток, чем это представлялось вначале. Оказывается, на самом-то деле никакого полета не было, ракета оставалась на Земле. Правда, обитатели корабля об этом не знали, они верили, что совершают подвиг во имя человечества, только эта мысль и давала им силы жить. А понадобилась злая комедия для проверки – дисциплинированно ли будет вести себя экипаж, выдюжит ли. Дабы для науки ничего не упустить, по всему кораблю, в том числе в каютах, установлены незаметные глазки телекамер!

Да, эксперимент продуман на редкость тщательно. Тем, кто не выдержит испытания, предоставлена возможность покончить жизнь самоубийством в гудящем пламени реактора. В действительности не было ни пламени, ни реактора: человека, пережившего предсмертные муки, подхватывали заботливые руки экспериментаторов…

После знакомства с произведениями Лапина хочется вспомнить еще один рассказ Булычева – «Я вас первым обнаружил». Звездолет «Спартак» пять лет летел к чужой звезде. А на Земле из-за относительности времени прошел век. Еще век пройдет, прежде чем экипаж сумеет добраться домой. И вот на последней из посещенных планет космонавты обнаруживают записку, из которой узнают, что люди уже успели побывать здесь и в тот же год вернуться обратно. Наука открыла принципиально иные способы покорения пространства. Жертвы, принесенные экипажем «Спартака», оказались напрасными. С чувством разочарования экипаж отправляется в обратный путь: ведь на Земле их никто не помнит, не ждет, кому они там будут нужны через двести лет. Булычев никак не описывает переживания, которые охватили команду «Спартака», когда в динамиках они услышали звонкий голос: «С-партак», «Спартак», вы меня слышите? «Спартак», я вас первым обнаружил! «Спартак», начинайте торможение… «Спартак», я – патрульный корабль «Олимпия», я – патрульный корабль «Олимпия». Дежурю в вашем секторе. Мы вас разыскиваем двадцать лет!.. Я вас первым обнаружил. Мне удивительно повезло…»

Автор словно молчит вместе с экипажем, у которого перехватило горло от волнения. Не в том дело, что писатели выбрали себе в герои разных людей, одни бессердечных, другие душевных; нравственные позиции у авторов оказались диаметрально противоположными…

В рассказе Владимира Михайлова «Ручей на Япете» (1972 г.) тоже возвращается из космоса древний корабль, и земляне тоже готовят звездопроходцам торжественную встречу. Самовлюбленный репортер, думая о собственных успехах, ухитрился не понять, что вот эти-то измученные, оборванные люди и есть подлинные герои. Это хлесткий рассказ, противопоставивший истинное душевное богатство душевной никчемности. Против такой авторской позиции ничего не возразишь.

Как и против истории, рассказанной в романе Михайлова «Дверь с той стороны» (1974 г.). Перед нами очередная «робинзонада». Своих «робинзонов» Михайлов поселяет в космическом корабле, придумав новейшие обоснования того, почему «Кит» не может вернутся ни на родную планету, ни даже приблизиться к любому предмету. Незаметно для экипажа где-то в глубоком космосе их корабль переменил знак, и теперь и он, и его пассажиры представляют собой глыбу антивещества, которая при соприкосновении с веществом породила бы аннигиляционный взрыв. Превращение, к счастью, было вовремя замечено, и корабль уходит. На самих космонавтах перемена знака никак не сказывается, они здоровы, у них неограниченный запас энергии и питания. Практически они могут путешествовать по космосу вечно. А стоит ли? Не лучше ли покончить со всем разом, если уж нет возможности увидеть родную планету, повидаться с дорогими людьми? Вот что волнует автора, а вслед за ним и читателя; «научный» фантаст стал бы растолковывать механизм аннигиляции…

Картина фантастики 60-х – 70-х годов была бы односторонней, если не упомянуть о том, что наряду с действительно талантливой, новаторской, высоконравственной фантастикой параллельно существовала и даже блаженствовала совсем иная, так сказать, ее однофамилица.

С моей точки зрения, наименьший вред приносит та разновидность, которую я для краткости обозначу термином «нуль-литература» – она всего лишь отнимает время у читателя.

«Нуль-литература» обходится ограниченным набором сюжетов, из которых особо привлекательными оказываются два: первый – полет земного звездолета на отдаленную планету, где земляне обнаруживают разумных ящеров или черепах, и второй, противоположный по вектору, – на Землю совершает посадку летающее блюдце, экипаж которого состоит из тех же ящеров или черепах. Детали и цвет чешуи могут отличаться.

А теперь возьмем для примера выпуск «Роман-газеты», посвященный фантастике, называвшийся «Шорох прибоя». Сборник открывался повестью Владимира Михановского «Элы». Михановский объединил оба сюжета: у него и земляне обнаруживают на астероиде следы неведомых существ в панцирях, а потом и сами обитатели панцирей прилетают к нам, угодив при посадке в болото. Как известно, Джордано Бруно сожгли на костре за предположение о множественности миров. Нынешним фантастам такая кара не грозит, поэтому они смело пишут тысячи произведений о встречах с инопланетянами, но лишь немногие из этих рандеву привлекают внимание. И лишь в том случае, повторю, если авторы твердо знают, какую философскую или нравственную мысль они вложили в сию встречу. Представители же «нуль-литературы» ограничиваются самим фактом: прилетели, вылезли, встретились… А зачем, спрашивается? «Человечество готовилось к первому контакту с инопланетной цивилизацией». Такой фразой заканчивается повесть «Элы», то есть заканчивается там, где должна была бы начаться.

Вторая повесть из того же сборника – «Шорох прибоя» Евгения Гуляковского пообъемнее и в некотором смысле посложнее: в нее приходится некоторое время вчитываться, прежде чем осознаешь, что и за этим нанизыванием слов и ситуаций скрывается все та же клокочущая пустота. Правда, в отличие от Михановского у Гуляковского одна мысль в повести есть. Она бесспорна, она не принадлежит к открытиям автора и может быть сформулирована в трех словах: океаны загрязнять нехорошо. Как же это воплощено в образной форме? Оказывается, на Земле, кроме людей, обитают и другие разумные существа, а именно – бактерии в глубинах океана. Они мирно жили-поживали миллионы лет и зашевелились только нынче, когда люди «достали» их своей бесцеремонностью. То ли для установления контакта, то ли для выражения протеста наши братья по разуму стали создавать псевдолюдей, «оживили», например, утонувшую девушку Власту.

Похожий фантастический ход, скажем, в «Солярисе» Ст. Лема исполнен глубокого смысла. Созданная из «ничего» Хари – это олицетворенная больная совесть Криса. Во Власту же не заложено ничего. Непонятно, почему бактерии удостоили именно ее своим вниманием, непонятно, зачем они выпустили ее обратно на сушу, непонятно, зачем снова позвали в воду? Какую идейную, художественную или хотя бы сюжетную нагрузку несет девушка-зомби в контексте повести? Никакую. В том-то и состоит особенность разбираемого жанра: его авторы придумывают фокусы ни для чего, это своего рода «искусство для искусства»…

Существовал и благополучно скончался и еще один многочисленный вид, который вроде бы к «нуль-литературе» не отнесешь, так как идея в нем не только наличествовала – выпирала. Это были книги, в которых авторы вели смертный бой с империализмом. Империализм обыкновенно воплощался в облике какой-нибудь страны, иногда конкретной, чаще всего США, иногда тем же США присваивался прозрачный псевдоним, вроде Бизнесонии.

Историю противоборства с империализмом в фантастике можно начинать с первых лет советской власти, но час пик наступил в конце 40-х – начале 50-х годов, в разгар «холодной войны». Одна за другой появлялись такие книги, как «Патент АВ» и «Атавия Проксима» Л. Лагина, «Лучи жизни» С. Розвала, «Вещество Ариль» («Красное и зеленое») В. Пальмана, «Черный смерч» Г. Тушкана и т. д. Все эти книги были выстроены по сходным схемам. Научное открытие, фантастическое или реальное, попадая в руки империалистических заговорщиков, ставит мир на грань катастрофы. Но, само собой, всегда находятся «наши парни», благодаря которым мы пока еще живем на этой планете… Даже после начала оттепели фронт еще долго не был оголен: «Невинные дела» С. Розвала, «Льды возвращаются» и «Купол надежды» А. Казанцева, «Битые козыри» М. Ланского, повести В. Ванюшина, А. Винника…

В своем последнем «доперестроечном» романе «Жук в муравейнике» (1979 г.) Стругацкие снова ставят героя и человечество перед бескомпромиссным выбором. Чего хотели, чего добивались неведомые силы, которые еще в эмбрионах запрограммировали развитие нескольких десятков землян и «заклеймили» их неким иероглифом? Что случилось бы, если хотя бы один из отмеченных добрался до заветного саркофага, где был спрятан шар с «его» знаком? Всемирная Катастрофа или Всеобщее Озарение?

В «Жуке…» авторы не дали разгадки, не дали принципиально. В этом умолчании и состоит главный замысел романа: как должны действовать люди, когда необходимо принять ответственное решение при нехватке или полном отсутствии информации. Выбрать ли путь осторожничания – лучше все уничтожить, чем рисковать? Именно такое решение выбирает ответственный за всепланетную безопасность Сикорски. Противоположную позицию – ничего не запрещать, а там будь что будет – занимает доктор Бромберг.

Психологически наши симпатии, наверное, будут на стороне Бромберга, ведь слово «перестраховка» для большинства почти что ругательство. Но дело не в словах. Если призадуматься, то окажется, что все не так просто, и, может быть, мы сами придем к выводу, что не столь уж неправ Сикорски, совершивший преступление, чтобы оградить людей от неведомой опасности. Согласимся с тем, что надо обладать очень большой мудростью, мужеством, самоотверженностью, чтобы совершить то, что совершил Сикорски. И гипертрофированным чувством ответственности. Но, может, все же это заслуживает большего уважения, чем охватившая страну эпидемия безответственности… Противореча самому себе, я вспоминаю Колумба, который отправился в неизвестность и открыл Америку.

Стругацкие с их неоднократно доказанным ясновидением предчувствовали, что всего через несколько лет мы окажемся перед таким же выбором: что будет с нашей страной, в какую сторону ее понесет, что нас ждет впереди. В ту пору знать нам это было не дано. Как, впрочем, не дано и сейчас, хотя политики, тщательно скрывая истинные замыслы, продолжают рваться к своим иероглифам. А вдруг кто-нибудь из них, к собственному изумлению, возьмет да и откроет Америку. И распахнутся перед нами неведомые горизонты…

В заключение моей попытки взглянуть на фантастику «новой волны» глазами ее современника, не отказавшегося от прежних убеждений, но все же обогащенного опытом 80-х

– 90-х годов, я хотел бы попросить прощения у тех писателей, живых и умерших, чьи имена или чьи произведения я не смог прокомментировать или упомянуть, хотя они, может быть, не в меньшей степени заслуживали этого, чем упомянутые. Но субъективность отбора присуща любому автору. А что касается литературы, которая начала выходить после 1985 года, это отдельная тема и пока еще не история. Хотя заглядывая вперед, могу сказать, что убежать от самих себя мы – во всяком случае пока – еще не сумели.

Брюс Стерлинг
ПОРТРЕТ НА ФОНЕ ТЕХНОЛОГИИ

*********************************************************************************************

Брюс Стерлинг стоит под № 2 в «официальном» списке киберпанков; он же главный идеолог этого литературного направления. Предлагаем вашему вниманию фрагменты из обширного интервью с Брюсом Стерлингом, опубликованного в первом номере (зима 1987 года) критико-публицистического журнала «Science Fiction Age», который возник именно как орган этого движения, но затем, дистанциировавшись от киберпанка, стал одним из самых авторитетных американских изданий, занимающихся новыми веяниями и направлениями в фантастической литературе.

– Повлияла ли фантастика 60-х годов, фантастика «новой волны», на киберпанковскую фантастику 80-х?

– Интересный вопрос. Я полагаю, что киберпанк как направление соединяет литературные качества «новой волны» с атрибутикой и антуражем «твердой» научной фантастики. Скажем, Гибсон в своем творчестве (а я считаю, что его произведения – квинтэссенция киберпанка) использует для построения мира будущего метод экстраполяции, присущий НФ, но вот то, как он описывает свой мир, – это чистейшей воды «новая волна». Иными словами, его герои совершенно не похожи на типичных хайнлайновских героев – технарей и ученых – да и вообще он демонстрирует совершенно иной подход к социальным проблемам.

Одной из особенностей, которая так возбуждала в произведениях авторов «новой волны» – и особенно в творчестве Балларда, – было ощущение науки как некоей злой силы, которая вторгается в жизнь общества, подчиняет ее себе и ломает. Это настолько отличалось от прежних рассказов в жанре «твердой НФ», где наука похожа на фокус некоего мистера Волшебника или на некие непонятные научные игрушки и устройства, – они существуют как бы сами по себе, а общество – само по себе. Наука воздействует на общество только тем, что открывает перед ним все новые и новые горизонты – и так до бесконечности, причем общество при этом никак не меняется.

Так вот, одним из открытий «новой волны» и одной из тех категорий, на которых киберпанк делает особый акцент, является та, что существующий ныне образ жизни вовсе не столь стабилен, каким кажется, что он имеет весьма ограниченный ресурс. Это как чистая вода или как чистый воздух. Нельзя продолжать потчевать общество все новыми и новыми технологическими новшествами и не задумываться при этом о возможных побочных эффектах, которые эти новшества с собой несут и которые в итоге могут это самое общество полностью изменить.

Один из типичнейших образов киберпанка, который и Гибсон, и я используем постоянно, – это электронный протез, свидетельствующий о том, что технология постепенно завоевывает территорию нашего тела. Такие герои, как Джек в рассказе Гибсона «Сожжение Хром» ¹ 1
  Русский перевод: «Если» № 1, 1995 г.


[Закрыть], или, скажем, Абеляр Линдсей в моем романе «Шиз-матрица», также имеющий искусственную руку, – это не просто литературные персонажи, это символ, олицетворяющий постепенное размывание границы между человеческой личностью и окружающим ее технологическим ландшафтом.

Однако если «новая волна» имела явный антитехнологический уклон, то киберпанк относится к технологии совсем иначе. Но в любом случае, не будь «новой волны», не появился бы, возможно, и киберпанк.

– Значит, если говорить об отношении к технологии, «новая волна» и киберпанк демонстрируют совершенно разные подходы?

– Думаю, это так. Сущность «новой волны» заключалась в том, что она привнесла общелитературные ценности и многие наработки мэйнстрима в ту весьма наивную литературную форму, каковой была тогда научно-фантастическая проза. Писатели «новой волны» были в основном людьми, получившими гуманитарное образование, то есть людьми, которые, с одной стороны, глубоко почитали культуру, с другой – испытывали инстинктивное недоверие ко всяким машинам, станкам и прочим «сатанинским мельницам».

Многие из писателей «новой волны» разделяли взгляды, весьма неуважительные по отношению к технологии. Киберпанки же гордятся своей точностью в описании технических деталей, своим умением вовремя оказаться на переднем крае научно-технических исследований и разработок. Лучше уж мы заграбастаем эту техническую новинку, нежели кто-то другой успеет использовать ее против нас. «Новая волна» была плоть от плоти тех настроений, которые господствовали в обществе в 60-е годы. Это были настроения утопические, политикорадикальные, антитехнологические. «Уйдем из Вавилона, создадим коммуну и будем выращивать коз» – примерно так это звучало; эти хиппистски-слюнтяйские призывы мы, киберпанки, отвергаем полностью.

Сам этот термин, «киберпанк», интересен тем, что объединяет в себе два слова, которые, казалось бы, просто не могут существовать вместе – они принадлежат разным мирам. «Кибер» – мир лабораторий, сверхчистых высоких технологий, мир, в котором для человека нет места… и «панк» – мир изгоев, преступников, нигилистов. Слово «киберпанк» объединяет эти два мира, расположенных на противоположных полюсах социального спектра, образует из них нечто цельное.

В этом новом странном мире я чувствую себя комфортно, я просто не вижу себя в каком-либо другом. Я обожаю машины и технологию, мне интересны инженерное дело и естественные науки – физика, биология, даже энтомология. Они составляют значительную часть моего социального и культурного окружения.

Мне антипатичны многие взгляды и настроения, присутствующие в нашей официальной культуре. Я стараюсь глядеть на мир глобально, мне интересны другие культуры, находящиеся вне сферы влияния американской сверхдержавы. Для нашего времени подобные взгляды весьма радикальны.

Несмотря на то, что я не ношу в ухе серьгу в виде бритвенного лезвия, что я совсем не похож на панка образца 76-го года, было бы несправедливым относиться ко мне как к еще одному заурядному писателю-фантасту, одному из многих. Это суждение было бы неверным. Я думаю, что это не искусственная комбинация, я думаю, что это комбинация, характерная именно для 80-х годов, комбинация, которая десятилетием ранее просто не могла существовать. Я думаю, новизна – вот что привлекает людей во всем этом. Это ведь совершенно новые люди – люди, которые одинаково свободно чувствуют себя и в андерграунде и в научной среде. Этакие хиппи-технари.

У нас много общего с парнями, которые изобрели персональный компьютер. Взгляните на их фотографии – это ведь сплошь калифорнийские хиппи с волосами до пояса. Они щеголяют в рваных джинсах, они явно не прочь посидеть в позе лотоса и попробовать наркотик. Но в то же время это совершенно новое и очень необычное социальное явление. В этих людях сочетается личность, одаренная в области наук и имеющая по-настоящему оригинальную точку зрения, и личность, которая без особого уважения относится к тем социальным ценностям, которые сделали нашу страну великой.

– Я думаю, что в свое время сама фантастика была чем-то вроде литературного движения. А вот сейчас киберпанк становится движением внутри движения.

– Ситуация изменилась. Движение наше повзрослело, ведь прошло пять лет с той поры, как мы впервые задумались обо всем этом. Времена меняются, и я думаю, что первоначальный взрыв уже позади, многое из того, что мы слышим сейчас, – это лишь отзвуки, сливающиеся, накладывающиеся друг на друга; это нечто вроде затухающей волны от камня, брошенного в воду в 82-м или 83-м году. В каком-то плане для писателей это явление обычное, потому что всегда существует большой временной интервал между тем моментом, когда ты произведение пишешь, и тем моментом, когда оно наконец издается. Точно такой же большой интервал существует между временем, когда книга выходит, и временем, когда она начинает оказывать хоть какое-то влияние на читателей.

Для многих людей «Нейромант» все еще очень новое, свежее произведение, однако люди вроде меня или Льюиса Шайнера, которые прочли этот роман в рукописи еще в 83-м году, задолго до его публикации, давным-давно прониклись его идеями. Мы чувствуем, что в каком-то отношении вышли уже на новый уровень. Но в то же время мы можем наблюдать появление так называемого второго поколения киберпанков. Новых, только что появившихся писателей, которые явно испытали на себе влияние Гибсона и, в некоторых отношениях, Стерлинга.

И это влияние продолжает шириться. Вы можете услышать киберпанковские обертоны в творчестве, например, Джона Кессела. А последний рассказ Кима Стенли Робинсона в «Азимове» – это вообще пародия на киберпанк, но, правда, на мой взгляд, не очень удачная.

Однако есть и другие писатели. Есть такие новые авторы, испытавшие на себе влияние киберпанка, как Уэйн Уайтмен и, особенно, Пол Ди Филиппо.

Его рассказ «Ваятель» ² 2
  Русский перевод: «Если» № 6, 1995 г.


[Закрыть]– это очень крепко сбитый, очень интеллигентный, очень хорошо написанный киберпанк. Это серьезная работа. Ди Филиппо – весьма амбициозный автор, впрочем, как и все другие писатели-киберпанки.

– Джон Кессел написал мне недавно письмо, где сказал, что он действительно хочет попробовать написать киберпанковский рассказ.

– Очень многие писатели, которых называют «гуманистами», экспериментируют сейчас с этим направлением, а многие из писателей-киберпанков экспериментируют с тем, что может быть названо «современной фантастикой 80-х». Однако это совсем не одно и то же. Киберпанк вплотную подошел к своему финалу, за которым его ждут лишь пародирование и посредственные коммерческие перепевы. Любой успех в популярном жанре приводит сначала к копиям, затем копиям с этих копий – и так до тех пор, пока весь пар не уйдет в свисток. Это как в популярной музыке. Сначала появляется парень вроде Бой Джорджа, который заплетает волосы в косичку и делает себе макияж, ну а затем, каких-то четыре месяца спустя, вы видите на сцене уже целые толпы идиотов. Любая находка будет немедленно ими растиражирована и опошлена.

Вы же видите, что происходит. Вы видите, как киберпанк постепенно превращается в стандартное коммерческие чтиво, причем многие люди всерьез полагают, что это чтиво и есть киберпанк. Истинные писатели-киберпанки создают интеллектуальную прозу. А в случае с Гибсоном, эта проза имеет еще и серьезные литературные достоинства.

Гибсон – очень яркая личность. Он не какой-то там поп-писатель, не литературный поденщик и не ремесленник. Этот парень – весьма одаренный художник, в любой толпе он всегда будет наособицу. А в НФ он играет роль этакого enfant terrible. Я не могу припомнить никого другого в нашем жанре, кто продемонстрировал бы столь стремительный взлет к самым вершинам.

– Как мне кажется, разница между вами и Гибсоном заключается в том, что вы интересуетесь историей и пишете то, что можно охарактеризовать как НФ-эпос, а Гибсон – писатель, скорее, лирического плана…

– Да, однако то, что он делает сейчас, тоже можно назвать эпосом, а я, с другой стороны, пробую себя как лирик. Мы очень сильно влияем друг на друга, мы постоянно обмениваемся идеями. Мы даже подумываем о том, чтобы написать в соавторстве что-нибудь масштабное. Может быть, мы напишем вместе роман. Есть у нас одна любопытная идея. Посмотрим.

Если бы я не стал писателем, то, думаю, я бы всерьез занялся компьютерами. Это не пустое заявление, я действительно имею к этому склонность. Компьютеры – игрушка века. Они интригуют и завораживают меня. Если вы не интересуетесь тем, что могут делать компьютеры и что они из себя представляют, значит, вы просто отстали от времени. Если бы мне не приходилось столько писать, я бы все время тратил на то, чтобы ковыряться в своем компьютере. Это постоянный соблазн…

Вел беседу Такаюки ТАЦУМИ

Перевел с английского Андрей ЧЕРТКОВ

Хотел пройти я к лесу —

Закрыл мне путь Шлагбаум.

Спросил меня он грозно:

– Идете вы кудаум?

Я очень испугался

И, гляди на Шлагбаум,

Ему ответил тихо:

– Иду я по грибаум.

Со мной мои корзинка.

Не верите? – глядите.

Шлагбаум приподнялся:

– Тогдаум проходите

И больше не ходите

Так близко к поездаум!

Сказал я:

– Обещаю.

Не буду никогдаум!

Алексей Дмитриев