Текст книги "Флэшмен"

Автор книги: Джордж Фрейзер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Через неделю или две (была уже середина октября) – он снова отправил меня с письмом к Сэйлу. С очисткой проходов дела шли медленно, гильзаи сопротивлялись изо всех сил, и наносили большие потери нашим войскам, поползли слухи о готовом вырваться наружу недовольстве в самом Кабуле. Бернсу хватило ума хотя бы немного обеспокоиться этим, в то время как Макнотен был по-прежнему совершенно слеп, а Эльфи-бей только переводил глаза с одного на другого, кивая в знак согласия с любым сказанным словом. Но даже Бернс недооценивал истинные размеры опасности: в письме он лишь выражал сетования, что Сэйлу до сих пор не удается усмирить гильзаев.

На этот раз я отправился в сопровождении надежного эскорта из моих гильзаев под командованием Ильдерима. В теории они дали клятву защищать меня даже от своих собратьев, но на практике тщательно старались избегать любых столкновений с ними. Впрочем, я не горел желанием устраивать им проверку. По мере продвижения по проходам на восток становилось все более очевидным, что ситуация складывается гораздо хуже, чем кто-либо в Кабуле мог себе представить, и я пришел к выводу, что у меня нет шансов пробраться к Сэйлу. Вся страна за Джагдулуком оказалась охваченной восстанием, горы кишели враждебными афганцами, собиравшимися то ли для расправы с войсками Сэйла, то ли для чего-то большего: среди селян ходили слухи о скором начале джихада, священной войны, в ходе которой феринджи будут изгнаны из страны. Сэйл оказался совершенно отрезан – не было надежды на помощь ни из Джелалабада, ни даже из Кабула. О, Кабулу предстояло вскоре заняться своими собственными проблемами.

Я слушал эти разговоры, сидя у бивуачного огня на дороге в Суркаб, а Ильдерим, покачав головой, сказал:

– Для тебя небезопасно будет продолжать путь, Флэшмен-хузур. Тебе надо возвращаться в Кабул. Дай мне письмо для Сэйла: хотя я и ем соль Королевы, мои соотечественники позволят мне пройти.

Это было настолько здравое предложение, что я без споров отдал ему письмо и той же ночью отправился в Кабул в сопровождении четырех гильзаев-заложников. В тот миг мне хотелось оказаться как можно дальше от собирающихся афганских племен, но если бы я мог представить себе, что ждет меня в Кабуле, то почел бы за счастье пробиваться дальше к Сэйлу.

Проскакав весь день, мы прибыли в Кабул к наступлению ночи, и никогда прежде мне не доводилось видеть город таким спокойным. Над опустевшими улицами высилась мрачная громада Бала Хиссара, те немногие люди, что не спрятались по домам, собирались в маленькие группы у дверей или по углам улиц; над всем городом сгустилась какая-то зловещая атмосфера. За все время мы не встретили ни единого британского солдата, и был рад, добравшись до Резиденции – обиталища Бернса, расположенного в самом центре города, и услышав, как задвинулся за мной засов ее ворот. Вооруженные люди из личной охраны Бернса собрались во дворе, еще часть расположилась на стенах Резиденции. Свет факелов отражался в пряжках ремней и лезвиях штыков, создавалось впечатление, что здесь готовятся к осаде.

Однако сам Бернс был спокоен как карась, читая в своем кабинете, пока не увидел меня. Заметив мою явную поспешность и непорядок в одежде – я был в афганском костюме и здорово пропылился за целый день в седле, – он вскочил.

– Какого черта вы здесь делаете? – говорит он.

Я пояснил, добавив, что возможно вся афганская армия придет подтвердить мой рассказ.

– Мое письмо к Сэйлу, – рявкнул Бернс. – Где оно? Вы его не доставили?

Я рассказал про Ильдерима, и в ту же секунду столь лелеемая им маска непоколебимого спокойствия слетела с лица этого щеголеватого денди.

– Боже правый! – говорит он. – Вы отдали его гильзаю?

– Дружественному гильзаю, – говорю я. – Заложнику, позвольте напомнить.

– Да вы с ума сошли? – вопит Бернс, дрыгая своими усиками. – Разве вы не знаете, что афганцу доверять нельзя, заложник он или нет?

– Ильдерим – сын хана, и – на свой манер – джентльмен, – отвечаю я. – Как бы то ни было, лучше это, чем ничего. Мне было не прорваться туда.

– Это почему же? Вы говорите на пушту, одеты в местное платье… и даже, Бог мой, вы достаточно грязны, чтобы пройти. Передать письмо Сэйлу в собственные руки, и принести ответ – это ваш долг. Господи! Флэшмен, хорошенькое дело, когда английский офицер не оправдывает доверия…

– Но погодите, Секундар, – начал было я, но он вскинулся, словно бойцовский петух, и оборвал меня.

– Сэр, Александер, если позволите, – говорит он ледяным тоном. Можно подумать, что мне не приходилось видеть его со спущенными штанами в погоне за очередной афганской девицей. Он посмотрел на меня и сделал пару шагов вокруг стола.

– Кажется, я понимаю, – продолжает Бернс. – Я подумаю о вашем поведении позже, Флэшмен: можно ли на вас положиться или… Впрочем, это решать военному трибуналу…

– Трибунал?! Дьявол! За что?

– За осознанное уклонение от исполнения приказа, – заявляет он. – Могут быть и другие обвинения. В любом случае, считайте, что вы под арестом и не можете покинуть этот дом. Мы все не можем его покинуть – афганцы никому не позволяют перемещаться между городом и военным лагерем.

– Боже правый, разве я вам не говорил вам? Восток страны восстал, парень, а теперь Кабул…

– В Кабуле нет никакого восстания, – заявляет Бернс. – Всего лишь мелкие беспорядки, с которыми, полагаю, мы разберемся завтра утром.

Так он и стоял, маленький самодовольный осел, в своем отутюженном льняном сюртуке и цветочком в петлице, разглагольствуя, словно школьный учитель, обещающий задать выволочку разбаловавшимся ученикам.

– Возможно, вам интересно будет узнать – вам, готовому поджать хвост из-за каких-то слухов, что в течение этого вечера я дважды получал прямые угрозы расправиться со мной. Они пообещали, что я не доживу до утра. Ну-ну, это мы еще посмотрим.

– Ага, посмотрим, – говорю я. – А что до ваших упреков по поводу поджимания хвоста, тоже посмотрим. Не исключено, что Акбар-хан сам придет и покажет.

Бернс холодно улыбнулся мне.

– Он в Кабуле. Я даже получил от него письмо. И уверен, что он не желает нам зла. Есть, конечно, некоторое число отщепенцев, и им нужно преподать хороший урок. В этом можете на меня положиться.

Бессмысленно было пытаться вывести его из этого состояния самоуспокоенности, но меня волновала угроза отдать меня под трибунал. Вам может показаться, что любой разумный человек понял бы мои мотивы, но он попросту отмахнулся от моих протестов. Разговор закончился тем, что мне было приказано не покидать мою комнату. Туда я и удалился, вне себя от злости на этого самодовольного идиота, и от всего сердца надеясь, что его самоуверенность сыграет с ним злую шутку. Всегда такой умный, всегда уверенный – таков был Бернс. Я готов был отдать свой пенсион, чтобы увидеть его посрамленным. Но мне предстояло увидеть это задаром.

Все произошло неожиданно. Подходило время завтрака, я тер глаза, красные после бессонной ночи, ночи, тянувшейся так долго. Над Кабулом стояла тишина. Светало, горланили петухи. Тут я вдруг услышал далекий шум, постепенно нарастающий, и поспешил к окну. Город был спокоен, над домами витала легкая дымка, на стенах Резиденции застыли часовые, а издали, приближаясь, доносился шум, который безошибочно можно было определить как топот ног и усиливающийся говор толпы. Во дворе кто-то прокричал приказ, люди побежали по лестницам. Послышался голос Бернса, звавшего своего младшего брата Чарли, жившего вместе с ним в Резиденции. Я снял с вбитого в стену колышка свой туземный костюм и побежал вниз, на ходу обматывая голову тюрбаном. Во дворе уже слышалась мушкетная пальба и дикий рев из-за стен. На ворота обрушился град ударов, а со стены я разглядел авангард наступающей орды, потоком льющейся из-за близлежащих домов. Бородатые лица, сверкающие клинки. Они подступили к стенам и откатились назад, выкрикивая ругательства и проклятия, а охрана отталкивала их прикладами. На секунду мне показалось, что толпа снова ринется вперед и неудержимым потоком хлынет через стены, но она отпрянула, содрогнувшись и вопя, потрясая кулаками и оружием, а охранники, оцепившие стены, с волнением оглядывались назад, ожидая распоряжений, и не спускали больших пальцев с курков мушкетов.

Бернс стремительно вышел из парадной двери и остановился на виду у всех на порожках. Он был холоден и спокоен, как сквайр, вышедший из дому глотнуть утреннего воздуха, но толпа при виде его зашевелилась и разразилась криками удвоенной силы. Слушая угрозы и оскорбления, Бернс огляделся вокруг, улыбаясь и качая головой.

– Не открывать огня, хавилдар, – бросил он командиру охраны. – Это все скоро успокоится.

– Смерть Секундару! – ревела толпа. – Смерть свинье-феринджи!

Джим Броудфут, младший брат Джорджа, и юный Чарли Бернс, стоявшие рядом с Секундаром, побледнели от страха, но сам Бернс ни на секунду не потерял присутствия духа. Он резко вскинул руку, и толпа за стеной стихла. Бернс улыбнулся и поправил усики тем особенным, только ему свойственным жестом, а потом обратился к ним на пушту. Его голос звучал негромко, и видимо только едва долетал до них, но они некоторое время продолжали выслушивать спокойные увещевания, когда он советовал им вернуться домой, прекратить эти глупости, и напоминал, что всегда был им другом и никогда не замышлял вреда.

Это могло иметь успех, поскольку у язык у парня был хорошо подвешен, но излишняя болтливость завела его слишком далеко: его тон сделался покровительственным, и вот толпа сначала зароптала, а потом опять раздался рокот, еще более дикий, чем раньше. Вдруг один афганец бросился вперед и взобрался на стену, столкнув вниз часового. Другой солдат пырнул афганца штыком, из толпы раздался выстрел джезайля, и вся масса с диким ревом ринулась вперед, карабкаясь на стену.

Хавилдар отдал приказ, прозвучал нестройный залп, и двор резиденции оказался полон сражающимися людьми. Озверевшие афганцы махали ножами, заставляя охрану, отбивавшуюся с помощью штыков, податься назад под натиском. Шансов не было. Я видел, как Броудфут сгреб Бернса в охапку и внес в дом, мгновением позже я тоже оказался внутри, захлопнув боковую дверь прямо перед носом у дико орущего гази, за которым по пятам мчались с десяток его товарищей. Дверь, слава Богу, оказалась прочной, как и другие в Резиденции, в противном случае нас порубили бы в капусту за пять минут. Едва я задвинул засов, снаружи на дверь посыпались мощные удары, и, мчась по коридору, я слышал, как двери и ставни трещат под напором множества рук и эфесов: ощущение было такое, будто ты оказался в коробке, через крышку которой внутрь ломятся кровожадные демоны. Вдруг этот гомон перекрыл грохот залпа, донесшийся со двора, затем еще одного, и тут же послышался голос хавилдара, поторапливающего остатки охраны укрыться в здании. Какая, к черту, разница, подумал я: нас загнали в угол, и когда они доберутся до наших глоток – только вопрос времени.

Бернс и другие собрались в гостиной. Секундар как обычно демонстрировал спокойствие, стараясь делать хорошую мину при плохой игре.

– О, если б стук мог пробудить Дункана! [27]27
  У. Шекспир. Макбет. Акт.2. Сцена 2. (пер. Ю. Корнеева)


[Закрыть]– процитировал он, чуть наклонив голову, как будто прислушиваясь к звукам. – Сколько человек из охраны вошли внутрь, Джим?

Броудфут сказал, что около дюжины.

– Отлично, – ответил Бернс. – Это, значит, двенадцать, да слуги, да нас трое. А, привет, Флэшмен! Хорошо ли спалось, Флэш? Приношу извинения за столь невежливую побудку. Итого, двадцать пять, я сказал. Два десятка бойцов, как ни крути.

– Не так уж много, – говорит Броудфут, проверяя свои пистолеты. – Ниггеры не долго будут оставаться снаружи – мы не сможем перекрыть все окна и двери, Секундар.

Мушкетная пуля пробила ставень и отколола от противоположной стены кусок штукатурки. Все пригнулись, за исключением Бернса.

– Чепуха! – говорит он. – Отсюда, снизу, мы им ничего не сделаем, смею вас уверить. Но и не станем. Джим, бери охранников, всех, и веди наверх. Откройте по ним огонь с балконов. Это заставит этих сумасшедших отойти от стен дома. Сдается, у них мало ружей, так что вы сможете видеть их как на ладони без особого риска схлопотать пулю. Наверх, ребята, да поживей!

Броудфут затопал наверх, и мгновение спустя джаваны в красных мундирах уже побежали по лестницам, а Бернс, пристегивая ремень с саблей и засовывая за него пистолет, кричал «шабаш!», чтобы приободрить их. Этого чертова осла буквально забавляло происходящее. Похлопав меня по плечу, он поинтересовался, не предпочел бы я сейчас скакать во весь опор к Сэйлу, но не словом не обмолвился о том, что мои предупреждения были верными. Я напомнил ему про них, и сказал, что если бы он тогда послушал меня, мы бы не ждали сейчас, когда нам перережут глотки, но Бернс только засмеялся, поправляя петличку.

– Не паникуй, Флэши, – говорит он. – Я могу удержать этот дом даже с парой калек. – Наверху раздался разрозненный залп. – Слышите? Джим уже обрушился на них. Вперед, Чарли, а то пропустим забаву!

И он вместе с братом поспешил наверх, оставив меня в одиночестве в гостиной.

– А что с этим проклятым военным трибуналом? – крикнул я ему вдогонку, но меня уже никто не слышал.

Надо признать, поначалу его план сработал. Стреляя через окна и балконы, люди Броудфута отбросили мерзавцев от стен, и когда я поднялся на верхний этаж, во дворе уже валялось десятка два мертвых тел фанатиков. В ответ прозвучало несколько выстрелов, и один из джаванов был ранен в бедро, но большая часть толпы отступила на улицу, довольствуясь тем, что выкрикивала оскорбления из-за стены.

– Великолепно! Бахут ачха! – крикнул Бернс, прикуривая чируту и выглядывая в окно. – Видишь, Чарли, они отошли, а в военном городке Эльфи-бей сейчас гадает, что тут за шум, и скоро отправит кого-нибудь на разведку.

– Значит, он не пришлет войска? – спрашивает маленький Чарли.

– Конечно пришлет. Я на его месте выслал бы батальон, но поскольку это Эльфи, он вышлет целую бригаду, ведь так, Джим?

Броудфут высунулся из окна, прицелился, спустил курок пистолета и выругался.

– Если он вообще кого-нибудь пришлет, – пробормотал он.

– Не стоит волноваться, – говорит Бернс. – А, Флэши, чируту не желаете? Можете потренировать руку, стреляя по этим парням за стеной. Говорю вам, не пройдет и двух часов как Эльфи придет в движение, а через три нас вытащат отсюда. Отличный выстрел, Джим! Прекрасный стиль!

Бернс, конечно, заблуждался. Эльфи не прислал войск. Более того, насколько я мог понять, он вообще ничего не сделал. Если бы в этот первый час прибыл хотя бы взвод, толпа стушевалась бы, но этого не случилось, и к ней стал возвращаться кураж, люди опять полезли на стены или просачивались за дом, где конюшня предоставляла им укрытие от огня. Мы поддерживали плотный огонь из окон. Я лично подстрелил троих, включая одного невероятно толстого человека, на что Бернс заметил: «Выбирай лучше тех, что потоньше, Флэши – тот малый все равно не протиснулся бы в дверь». Но минули два часа, и шуточки стали у него сыпаться гораздо реже. Потом Бернс попробовал еще раз обратиться к афганцам с балкона, но те загнали его внутрь парой выстрелов и градом камней.

Тем временем гази запалили конюшню, и дым начал проникать в дом. Бернс выругался, и все мы с надеждой устремляли взоры поверх городских крыш в направлении военного городка, но никаких признаков, что помощь идет, не было, и я снова почувствовал, как страх комком подступает к горлу. Толпа ревела еще громче, некоторые из джаванов выглядели испуганными, даже Бернс нахмурился.

– Проклятый Эльфи-бей, – проворчал он. – Он, видно, решил впасть в спячку. Сдается, что эти скоты раздобыли-таки ружья. Послушайте-ка.

Он оказался прав: снаружи по зданию теперь стреляли не реже, чем изнутри. Пули щелкали по стенам и крошили в щепки ставни. Вот еще один джаван закричал и отшатнулся назад, зажимая простреленное плечо, кровь из которого заливала ему рубашку.

– Хм… – говорит Бернс, – становится жарковато. Как у Монтроза при Фэйре, а, Чарли?

На губах у Чарли образовалось подобие улыбки: он был до смерти напуган, но старался не показывать этого.

– Сколько у тебя осталось патронов, Флэши? – спрашивает Бернс. У меня их было шесть, у Чарли – ни одного, а десять джаванов насчитали у себя сорок.

– А как у тебя, Джим? – крикнул Бернс Броудфуту, занимавшему позицию у дальнего окна. Броудфут бросил что-то в ответ, но в этом шуме я ничего не расслышал. Потом Броудфут вдруг замер и повернулся к нам, глядя себе на грудь. Там я увидел красное пятно, которое вдруг стало быстро расплываться. Броудфут отшатнулся назад, и головой вперед вывалился в окно. Послышался глухой стук, когда его тело упало землю, и жуткий крик толпы. Огонь, казалось, удвоился, а сзади, откуда просачивался дым горящей конюшни, раздавались мерные удары тарана по задней двери.

Бернс выпалил через окно и спрятался. Он присел рядом со мной на корточки, ухватил пистолет за ствол, что-то насвистывая сквозь зубы. Потом сказал:

– Чарли, Флэши, думаю, нам пора уходить.

– И куда же мы пойдем, черт побери? – спрашиваю я.

– Прочь отсюда, – отвечает он. – Чарли, сгоняй в мою комнату – там в шкафу есть туземная одежда. Неси ее сюда, да поживее. – Когда Чарли ушел, он повернулся ко мне. – Шансы невелики, но это все, что нам остается. Попробуем ускользнуть через заднюю дверь – дым, как видишь, достаточно густой, и в суматохе мы можем ускользнуть. А, Чарли, хороший мальчик. Теперь пришли ко мне хавилдара.

Пока Бернс и Чарли облачались в накидки и тюрбаны, первый переговорил с хавилдаром. Тот согласился, что толпа, скорее всего не тронет его людей, поскольку они не феринджи, а займется грабежом дома.

– Но вас, сахиб, они точно убьют, – сказал он. – Уходите, пока можно, и да поможет вам Бог.

– И да не оставит он тебя и твоих людей, – ответил Бернс, пожимая ему руку. – Шабаш и салам, хавилдар. Готов, Флэш? Вперед, Чарли.

Имея Бернса впереди и меня замыкающим, мы спустились по лестнице, пересекли холл и попали через коридор на кухню. Из-за задней двери, справа от нас, слышался треск ломаемого дерева. Я на мгновение прильнул к замочной скважине и увидел, что сад буквально кишит гази.

– Как раз вовремя, – заявил Бернс, когда мы подошли в двери кухни. Я знал, что она ведет в маленький неогороженный дворик, где хранились помойные ведра. Если нам повезет туда попасть и никто не увидит, как мы выходим из дома, у нас появится хороший шанс ускользнуть.

Бернс неторопливо отодвинул засов, и дверь со скрипом отворилась.

– Ни пуха нам, – сказал он. – Вперед, йюлди!

Мы скользнули за ним следом, дворик был пуст. Его образовывали две стены по обе стороны от двери, в открытом пространстве с третьей стороны никого не наблюдалось, а дым теперь валил густыми клубами, опускаясь вниз. Справа и слева от нас слышался грозный рев толпы.

– Прикрой-ка ее, Флэши! – бросил Бернс, и я закрыл за нами дверь. – А теперь молотите по этой чертовой деревяшке что есть силы! – И сам прыгнул вперед, колотя по двери кулаками. – Открывайте, неверные свиньи! – заорал он. – Ваш час пробил, собаки-феринджи! Сюда, братья! Смерть ублюдку-Секундару!

Поняв его замысел, мы присоединились к нему, и тут же на конце дворика появилась кучка гази, решивших посмотреть, что происходит. Разумеется, все, что они увидели – это троих правоверных, ломящихся в дверь, и присоединились к ним. Через минуту мы отошли в сторону, Бернс, смачно ругаясь, направился к выходу из дворика, как бы желая поискать другой вход.

В саду и рядом с горящей конюшней было полным-полно афганцев. Большинство из них, как мне показалось, находились в состоянии исступления, бегая и крича без всякого повода, размахивали ножами и копьями. Тут с ужасающим грохотом рухнула задняя дверь, и все устремились к ней. Мы трое направились к воротам конюшни, расположенным позади горящего здания. Это было нелегкое дело: пробираться через толпу врагов, и я боялся, что малыш Чарли, непривычный к местной одежде и далекой не такой загорелый как я и Бернс, сделает что-то не так. Но он поглубже надвинул капюшон на лицо, и мы безопасно достигли ворот, перед которыми собралась кучка висельников, с криками и смехом наблюдающих за Резиденцией. Они, видимо, ждали, когда же тела ненавистных феринджи полетят из верхних окон.

– Да осквернят псы могилу этой свиньи Бернса! – заорал Секундар, плюнув в направлении Резиденции, а зеваки приветствовали его громким криком. – Чем дальше, тем лучше, – обратился он ко мне. – Теперь мчимся в военный городок и перемолвимся словечком с Эльфи? Готов, Чарли? Тогда вперед, и постарайся держаться как обычный бадмаш. Бери пример с Флэши: ты видел когда-нибудь такого зверского башибузука?

С Бернсом во главе мы смело вышли на улицу. Секундар прокладывал себе путь, отталкивая всех, словно юсуфзайский бык, я хотел попросить его поумерить пыл и не привлекать такого внимания, поскольку его лицо было известно многим в Кабуле. Но они расступались перед ним, только один или два выкрикнули проклятия, и мы неузнанными достигли конца улицы. Теперь самое время, подумал я, перейти на рысь. Толпа все еще была довольно густой, но уже не такой шумной, и каждый шаг приближал нас к цели: на худой конец, мы могли броситься бежать по направлению к лагерю.

И тут Бернс, этот самовлюбленный дурак, все испортил.

Мы уже достигли конца улицы, и тут надо ему было остановиться, чтобы выкрикнуть еще одно проклятие против феринджи. И все из чистого хвастовства: я уже представлял, как он выступает перед женами гарнизонных офицеров, рассказывая, как одурачил афганцев, выкрикивая угрозы в свой же адрес. Да только перестарался: обозвав себя пра-пра-правнуком семидесяти собак-парий, он вполголоса сказал что-то Чарли и рассмеялся над собственной остротой.

Беда в том, что афганцы смеются совсем не так, как англичане. Они хихикают, а Бернс загоготал. Я заметил, как кто-то посмотрел на нас, и, схватив одной рукой Бернса, другой – Чарли, попытался увести их прочь, когда меня оттолкнули в сторону, и здоровенный фанатик вцепился Бернсу в плечо и развернул его лицом к себе.

– Джао, хубши! – огрызнулся Бернс и сбросил его руку, но парень не отвел взгляда и закричал:

– Машалла! Братья, это же Секундар Бернс!

На мгновение наступила тишина, сменившаяся затем громовым криком. Великан-гази выхватил хайберский нож, Бернс задержал его руку, не давая нанести удар, но тут на нас бросились еще человек десять. Один прыгнул на меня, но я с такой силой двинул ему кулаком, что сам потерял равновесие. Вскочив, я потянулся за саблей. Бернс тем временем оттолкнул раненого гази и закричал:

– Беги, Чарли, беги!

Рядом начинался переулок, Чарли стоял к нему ближе других и мог спрятаться, но заколебался, и продолжал стоять, побелев, как мел. Бернс одним прыжком оказался между ним и подступающими афганцами. Секундар выхватил свой хайберский нож, отбил удар ближайшего гази и снова крикнул:

– Удирай, Чарли! Быстрее!

Видя, что Чарли, словно окаменев, не трогается с места, Бернс стал буквально умолять его:

– Ну беги же, малыш! Пожалуйста!

Это были последние его слова. Хайберский нож обрушился на его плечо, и он упал навзничь, обливаясь кровью, потом толпа склонилась над ним, рубя и пиная. Наверное, он еще не успел коснуться земли, как получил полдюжины смертельных ран. Чарли издал крик ужаса и бросился к брату. Ему не удалось пробежать и трех шагов, как его изрубили на части.

Это не продлилось и несколько секунд, поэтому я мог все видеть: потом у меня самого оказалась куча хлопот. Перепрыгнув через человека, которого ударил, я ринулся к переулку, но какой-то гази опередил меня, закричал и замахнулся на меня саблей. Я выхватил свой клинок, и отбил его удар, но путь был отрезан, а толпа уже дышала мне в затылок. Я повернулся, дико размахивая саблей, и они на мгновение подались назад. Я успел прижаться спиной к стене дома, и тут они опять двинулись на меня. Клинки засверкали у меня перед глазами. Я сделал выпад в направлении оскаленных лиц и услышал в ответ крики и проклятия. Тут что-то со страшной силой ударило меня в живот, и я рухнул под натиском кучи тел. Чья-то нога наступила мне на бедро. «Боже милосердный, – подумал я, – вот и смерть». В этот миг в памяти моей почему-то всплыло, как меня зажали так же вот во время матча по регби в школе. Почувствовав удар по голове, я уже ожидал болезненного укуса стали. Больше я ничего не помню. [28]28
  Рассказ Флэшмена о смерти Бернса проливает свет на загадку, так мучившую историков. Прежние версии строились на том, что переодетые братья Бернс покинули Резиденцию в сопровождении загадочной третьей персоны, которую описывают как некоего мусульманина из Кашмира. Высказывалось предположение, что именно он и выдал их гази. Однако Флэшмен вряд ли мог предать их без риска для собственной жизни, так что его рассказ, видимо, является правдивым.


[Закрыть]

Очнувшись, я обнаружил, что лежу на деревянном полу, уткнувшись лицом в доски. Голова у меня буквально раскалывалась, а при попытке приподнять ее оказалось, что лицо мое приклеено к доскам засохшей кровью, и, отлепившись, я вскрикнул от боли.

Первое, что я увидел – это башмаки из прекрасной желтой кожи, стоящие ярдах в двух от меня, над ними показались шаровары, потом черная накидка, зеленый кушак с продетыми за него большими пальцами рук, а еще выше – ухмыляющееся смуглое лицо со светло-серыми глазами под островерхим шлемом. Я вспомнил это лицо, знакомое мне по визиту в Могалу, и даже в таком тяжелом состоянии, сообразил, что это плохая новость. Лицо принадлежало моему старому врагу, Гюль-Шаху.

Он медленно подошел ко мне и пнул под ребра. Я попытался вскрикнуть, и первые слова, которые я пробормотал хриплым голосом, были:

– Я жив.

– Это ненадолго, – заверил меня Гюль-Шах. Он присел рядом со мной на корточки, скалясь в волчьей ухмылке. – Скажи, Флэшмен, как ты предпочитаешь умереть?

– Что ты имеешь в виду? – прохрипел я.

Он щелкнул пальцами.

– Там, на улице, ты лежал ниц, и над тобой взметнулись ножи, и только мое скромное вмешательство спасло тебя от участи Секундара Бернса. Его, кстати говоря, порезали на куски. На восемьдесят пять кусков, если быть точным – как видишь, они даже сосчитали. Однако, Флэшмен, ты ведь теперь знаешь, что чувствует человек, который вот-вот умрет. Расскажи – мне интересно.

Я подозревал, что такие вопросы не сулят ничего доброго: от злого взгляда этой скотины по коже у меня забегали мурашки. Но мне показалось, что лучше ответить.

– Это было чертовски ужасно, – говорю я.

Он рассмеялся, запрокинув назад голову и раскачиваясь на пятках, и другие засмеялись вместе с ним. Я заметил, что кроме нас в комнате еще с полудюжины человек – по большей части гази. Они сгрудились, чтобы посмотреть на меня, и взгляды их были даже злобнее, чем у Гюль-Шаха.

Вдоволь насмеявшись, он наклонился ко мне.

– Это будет еще ужаснее, – заявил он и плюнул мне в лицо. От него страшно несло чесноком.

Я попытался предпринять что-нибудь, и спросил, почему он спас меня. Гюль выпрямился и пнул меня еще раз.

– Да, почему? – передразнил он меня.

Я не мог понять, что у него на уме, да и не хотел. Но склонен был истолковать совершенное им в свою пользу.

– Я очень благодарен вам, сэр, – говорю я, – за ваше своевременное вмешательство. Вы будете вознаграждены – вы все…

– Еще как будем, – говорит Гюль-Шах. – Поднимите его.

Меня подняли на ноги, скрутив руки за спиной. Я продолжал твердить, что если они доставят меня в военный городок, их услуги будут щедро оплачены, а они просто умирали со смеху.

– Плату с британцев мы берем только кровью, – говорит Гюль. – И прежде всего с тебя.

– За что, черт побери? – вскричал я.

– Как ты думаешь, почему я не позволил гази растерзать тебя? – спрашивает он. – Может быть, желая спасти твою бесценную шкуру? Поднести тебя в качестве предложения о мире твоим людям? – Его лицо вплотную приблизилось к моему. – А ты не забыл танцовщицу по имени Нариман, ублюдок? Конечно, еще одна приглянувшаяся тебе шлюха, которой ты попользовался и забыл. Ты такой же, как и все вы – свиньи-феринджи. Вы думаете, что вправе забирать наших женщин, нашу страну, нашу честь и топтать их ногами. Мы ведь не в счет, верно? А когда все сделано: наши женщины обесчещены, а сокровища украдены, вы смеетесь и пожимаете плечами, дети блудливой суки! – Последние слова он прокричал мне в лицо, на губах у него выступила пена.

– Я не хотел причинить ей вреда, – начал было я, но он ударил меня по лицу. Гюль-Шах буквально задыхался от гнева. Усилием воли он попытался взять себя в руки.

– Ее нет здесь, – произнес он наконец, – иначе я отдал бы тебя ей и тогда ты узнал бы, что такое ад еще до смерти. Ну ладно, у нас найдется что тебе предложить на замену.

– Послушай, – начал я. – Я прошу прощения за все, что сделал. Клянусь, я понятия не имел, что тебе так важна эта девка. Готов принести извинения, любые, какие только захочешь. Я богатый человек, на самом деле богатый.

Я продолжал увещевать его обещанием заплатить любой выкуп и компенсацию за девушку, и на минуту он замолчал.

– Продолжай, – сказал он мне, когда я на секунду замялся. – Так приятно слушать.

И я продолжил, но жестокий смех дал мне понять, что надо мной просто издеваются, и я смолк.

– Итак, приступим, – говорит Гюль. – Поверь мне, Флэшмен, я хотел бы сто раз убить тебя, но время дорого. Есть еще и другие глотки, кроме твоей, а мы люди нетерпеливые. Но мы постараемся сделать твой уход запоминающимся, и ты снова расскажешь мне, что чувствует умирающий человек. Унесите его.

Они вынесли меня из комнаты и поволокли по проходу, а я звал на помощь и хаял Гюль-Шаха всеми обидными словами, какие мог припомнить.

Не обращая на меня внимания, тот поспешил вперед, и открыл дверь. Меня перекинули через порог, и я оказался в низкой, сводчатой комнате ярдов в двадцать длиной. Я ожидал увидеть дыбу, тиски или прочие ужасы, но в комнате ничего не было. Единственной ее особенностью было то, что примерно посередине ее пересекал ров, футов десять шириной и шесть футов глубиной. Ров был сухим, и там, где он подходил к стенам, отверстия были заложены камнем. Очевидно, это было сделано недавно, но я не мог понять зачем.

Гюль-Шах повернулся ко мне.

– Ты сильный человек, Флэшмен?

– Будь ты проклят! – рявкнул я. – Ты еще заплатишь за все, грязный ниггер!

– Ты сильный человек? – повторил он. – Отвечай, или я отрежу тебе язык.

Один из подонков схватил меня за челюсть своей волосатой лапой и поднес нож к моему рту. Аргумент оказался достаточно убедительным.

– Достаточно сильный, будь ты проклят!

– Сомневаюсь, – ухмыльнулся Гюль-Шах. – Мы тут недавно казнили двоих, и ни один не был слабаком. Ну, посмотрим. Приведите Мансура, – бросил он одному из своей шайки. – А я пока объясню новенькому что к чему, – продолжил этот подлец, злорадно глядя на меня. – Отчасти на эту мысль нас навела необычная форма этой комнаты с большой канавой посередине, от части же – глупая играя, которую любят британские солдаты. Ты, без сомнения, тоже играл в нее, отчего и тебе, и нам станет еще интереснее. А вот и Мансур.