355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джордж Гордон Байрон » Марино Фальеро, дож венецианский » Текст книги (страница 1)
Марино Фальеро, дож венецианский
  • Текст добавлен: 15 сентября 2016, 00:22

Текст книги "Марино Фальеро, дож венецианский"


Автор книги: Джордж Гордон Байрон


Жанр:

   

Прочая проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Байрон (Джордж Гордон Ноэл)
Марино Фальеро, дож венецианский

Джордж Гордон Байрон

Марино Фальеро, дож венецианский

Историческая трагедия

в пяти актах

Перевод Г. Шенгели

Dux inquieti turbidus Adriae.

Horace {*}.

{* Вождь возмущенный буйственной Адрии. – Гораций (лат.).}

ПРЕДИСЛОВИЕ

Заговор дожа Марино Фальеро – одно из самых замечательных событий в анналах самого своеобразного правительства, города и народа в новой истории. Событие это относится к 1355 году. Все в Венеции необычайно – или, во всяком случае, было необычайно; ее внешний облик кажется сновидением, и история ее похожа на поэму. История Марино Фальеро рассказана во всех хрониках и особенно подробно в "Жизнеописании дожей" Марино Сануто, которое я привожу в приложении. Она передана просто и ясно и, быть может, более драматична сама по себе, чем всякая драма, которую можно написать на этот сюжет.

Марино Фальеро, по-видимому, был очень талантлив и храбр. Он предводительствовал венецианскими войсками при осаде Зары и победил венгерского короля с его восьмидесятитысячной армией, убил восемь тысяч и в то же время продолжал вести осаду; я не знаю ничего равного этому подвигу в истории, за исключением действий Цезаря под Алезией или принца Евгения под Белградом. В той же войне Марино Фальеро был после того начальником флота и взял Капо д'Истрия. Он был посланником в Генуе и Риме и в Риме получил известие о своем избрании в дожи. Тот факт, что он был избран заочно, доказывает, что он не вел интриг с целью быть избранным, потому что узнал одновременно о смерти своего предшественника и о своем избрании. Но у него был, как видно, необузданный характер. Сануто рассказывает, что за несколько лет до того, как Фальеро был подестой и капитаном в Тревизо, он дал пощечину епископу, который слишком долго не выносил причастия. Сануто осуждает за это Фальеро, как Тваком Сквейра, но не говорит, получил ли он порицание от Сената и был ли наказан за свою дерзость. Кажется, что он был впоследствии в хороших отношениях с церковью, так как назначен был посланником в Рим и получил в лен Еаль-ди-Марнко в марке Тревизо, а также титул графа от Лоренцо, архиепископа Ченедского. Эти факты я почерпнул из таких авторитетных источников, как Сануто, Веттор Санди, Андреа Навагеро, а также из отчета об осаде Зары, впервые напечатанного неутомимым аббатом Морелли в его "Monumenti Veneziani di varia Letteratura" {Памятники венецианской литературы (итал.).} (1796); все это я прочел в оригинале. Современные историки, Дарю, Сисмонди и Ложье, приблизительно сходятся со старыми летописцами. Сисмонди приписывает заговор ревности Фальеро, но это не подтверждается свидетельствами национальных историков. Веттор Санди говорит, правда, что "иные писали, будто бы... из-за своей ревнивой подозрительности (Микель Стено) дож решился на свой поступок" {Цитируется Байроном на итальянском.} и т. д., но это далеко не общее мнение, и на это нет намека ни у Сануто, ни у Навагеро; Санди сам прибавляет также, что, "судя по другим венецианским преданиям, не только жажда мести вовлекла его в заговор, но также его врожденное честолюбие, внушавшее ему желание стать независимым правителем" {Цитируется Байроном на итальянском.}. Первым поводом послужило, по-видимому, оскорбление, нанесенное дожу Микелем Стено, который написал на герцогском престоле грубые слова, и тот факт, что к обидчику слишком снисходительно отнесся судивший его Совет Сорока, ввиду того что Стено был одним из его "tre capi" {Трое старшин (итал.).}. Ухаживания Стено, по-видимому, относились к одной из придворных дам, а не к самой догарессе, репутация которой была безупречной, хотя ее славили за ее красоту и за ее молодость. Я не нахожу нигде указаний (если не считать таковым намек Санди) на то, что дож действовал под влиянием ревности к жене; напротив того, он высоко чтил ее и отстаивал свою честь, опираясь на свои прежние заслуги и высокое положение.

Я не встречал указаний на все эти исторические факты у английских писателей, за исключением того, что говорит д-р Мур во "Взгляде на Италию". Его передача неверна и непродуманна, переполнена пошлыми шутками о старых мужьях и молодых женах, и он удивляется тому, что такие мелкие причины привели к таким важным последствиям. Не понимаю, как это может удивлять такого глубокого и тонкого знатока людей, как автор "Зелуко". Он ведь знал, что герцог Мальборо получил отставку из-за того, что пролил кувшин воды на платье миссис Мэшем, и что это привело к позорному утрехтскому миру, что Людовик XIV впутался в несчастные войны из-за того, что его министр обиделся, когда он высказал неудовольствие по поводу какого-то окна, и король хотел занять его чем-нибудь, чтобы заставить забыть обиду. Известно, что Елена погубила Трою, что Лукреция была причиной изгнания Тарквиниев из Рима, что Кава привела мавров в Испанию, что галлов повел в Клузиум и оттуда в Рим оскорбленный муж, что один насмешливый стих Фридриха II над мадам де Помпадур был причиной битвы при Росбахе, что бегство Дирборгили с Мак-Мэрчедом привело к порабощению Ирландии Англией, что личная ссора между Марией-Антуанеттой и герцогом Орлеанским ускорила первое изгнание Бурбонов и – чтобы не нагромождать еще примеров – что К оммод, Домициан и Калигула пали жертвами не своей тирании, а личной мести и что приказ Кромвелю сойти с корабля, на котором он хотел отплыть в Америку, погубил и короля и республику. Как же ввиду всех этих примеров д-р Мур удивляется тому, что человек, привыкший повелевать, занимавший самые ответственные посты, долго служивший родине, может глубоко возмутиться тем, что ему безнаказанно нанесли самое грубое оскорбление, какое только можно нанести человеку, будь то владетельный князь или крестьянин. К тому же Фальеро был в то время стариком, а – как говорит поэт – "гнев юноши горит как солома, но раскаленной стали подобен гнев старика... Юноши легко наносят обиды и забывают о них, но старость медлительна и в том и в другом".

Рассуждения Ложье более философские: "Таков был позорный конец человека, которого его рождение, его возраст, его характер должны были оградить от страстей, ведущих к тяжким преступлениям. Его таланты, проявлявшиеся в течение долгих лет в самых важных делах, опыт и ум, которые он выказывал в управлении государством и как посланник, снискали ему уважение и доверие граждан и объединили все голоса в выборе его главой республики. Когда он поднялся на высоту, почетно завершавшую его жизнь, ничтожная обида влила в его сердце такой яд, что все его прежние доблести исчезли, и он закончил жизнь позорной смертью предателя. Этот печальный пример показал, что _нет возраста, в котором разум человеческий был бы в безопасности, и что в человеке всегда остаются страсти, которые могут ввергнуть его в позор, если он недостаточно владеет собой_" {Цитируется Байроном на итальянском.}.

Откуда д-р Мур взял, что Марино Фальеро просил пощадить его жизнь? Я справлялся во всех хрониках и нигде ничего подобного не нашел. Правда только, что он во всем сознался. Его повели на место пытки, но нигде не упоминается о том, что он просил о помиловании; и то обстоятельство, что его пытали, менее всего указывает на недостаточную его твердость; если бы он выказал малодушие, то об этом, наверное, упомянули бы хронисты, которые очень далеки от доброжелательного к нему отношения. Малодушие совершенно не в характере такого воина, так же как и не в характере времени, в которое он жил и в которое он умер, – это обвинение противоречит к тому же исторической правде. Я считаю непростительным клевету на исторические личности, сколько бы ни прошло времени. О мертвых и несчастных следует говорить правду, а на тех, кто умерли на эшафоте, в большинстве случаев из-за своих собственных ошибок, не следует возводить обвинения, совершенно невероятные уже ввиду опасностей, которым они подвергались, совершая поступки, за которые они были приговорены к насильственной смерти. Черное покрывало, нарисованное на месте портрета Марино Фальеро в галерее венецианского Дворца дожей, и лестница Гигантов, где он был коронован, развенчан и обезглавлен, произвели сильное впечатление на мое воображение, так же как его властный характер и странная история. В 1819 году я несколько раз ходил в церковь San Giovanni e San Paolo искать его могилу. Когда я стоял подле усыпальницы другой семьи, ко мне подошел один священник и сказал: "Я могу вам показать более прекрасные памятники, чем этот". Я сказал ему, что ищу гробницу семьи Фальеро, и в частности дожа Марино. "Я вам покажу ее", – сказал он, вывел меня из церкви и указал на саркофаг в стене с неразборчивой надписью. По его словам, гробница эта находилась прежде в прилегающем монастыре, но была изъята оттуда, когда пришли французы, и поставлена на теперешнее место. Он сказал, что присутствовал при открытии могилы, когда переносили останки дожа, и что там осталась груда костей, но ясных признаков обезглавления не было. Конная статуя перед церковью, о которой я упоминаю в третьем акте, изображает не Фальеро, а какого-то другого, забытого теперь воина позднейшего времени. Было еще два других дожа из этой семьи до Марино. Орделафо, павший в 1117 году в битве при Заре (где его потомок впоследствии победил гуннов), и Виталь Фальеро, правивший в 1082 году. Семья эта, родом из Фано, была одна из самых знатных по крови и богатству в городе, самых богатых и до сих пор самых древних семей в Европе. Подробности, которые я привожу, доказывают, насколько меня заинтересовал Фальеро. Удалась ли мне или нет моя трагедия, но, во всяком случае, я передал на английском языке достопамятный исторический факт.

Я задумал эту трагедию четыре года тому назад и, прежде чем изучил в достаточной степени источники, склонен был объяснять заговор ревностью Фальеро. Но, не найдя подтверждения этому в источниках, а также ввиду того, что чувство ревности слишком использовано драматургами, я решил держаться исторической правды. Это советовал мне также покойный Мэтью Льюис, когда я говорил с ним о моем замысле в Венеции в 1817 году. "Если вы изобразите его ревнивцем, – сказал он, – то ведь вам придется соперничать с авторитетными писателями, даже помимо Шекспира, и разрабатывать исчерпанный сюжет. Остановитесь же на историческом характере старого мятежного дожа – он вывезет вас, если вы его очертите как следует, – и постарайтесь соблюдать правильную конструкцию в вашей драме". Сэр Уильям Друммонд дал мне приблизительно такой же совет. Насколько я исполнил их указания и оказались ли мне полезными их советы – об этом не мне судить. Я не имел в виду сцены; положение современного театра не таково, чтобы он давал удовлетворение честолюбию, а я тем более слишком хорошо знаю закулисные условия, чтобы сцена могла когда-либо соблазнить меня. И я не могу представить себе, чтобы человек с горячим характером мог отдать себя на суд театральной публики. Насмехающийся читатель, бранящийся критик и резкие отзывы в прессе – все это бедствия довольно отдаленные и не сразу обрушивающиеся на автора. Но шиканье понимающей или невежественной публики произведению, которое – хорошо ли оно или дурно – стоило автору большого умственного напряжения, – слишком осязательное и непосредственное страдание, усиленное еще сомнениями в компетентности зрителей и сознанием своей неосторожности в выборе их своими судьями. Если бы я смог написать пьесу, которую бы приняли для представления на сцене, успех не обрадовал бы меня, а неудача сильно бы огорчила. Вот почему, даже когда я состоял несколько времени членом одной театральной дирекции, я никогда не пытался писать для театра и не буду пытаться и впредь. Несомненно, однако, что драматическое творчество существует там, где есть такие силы, как Иоанна Бейли, Милман и Джон Уилсон. "Город чумы" и "Падение Иерусалима" представляют наилучший "материал" для трагедии со времени Гораса Уолпола, за исключением отдельных мест в "Этвальде" и "Де-Монфоре". Стало модным не ценить Гораса Уолпола, во-первых, потому что он был аристократом, а вовторых, потому что он был джентльменом. Но, не говоря о его несравненных письмах и о "Замке Отранто", он Ultimus Romanorum {Последний римлянин (лат.).}, автор "Таинственной матери", трагедии высшего порядка, а не слезливой любовной драмы. Он – отец первого стихотворного романа и последней трагедии на нашем языке и, несомненно, стоит выше всех современных авторов, кто бы они ни были.

Говоря о моей трагедии "Марино Фальеро", я забыл упомянуть, что хотел, если и не вполне, соблюсти в ней правило единств; во всяком случае, избежать той неправильности, в которой упрекают сочинения для английского театра. Поэтому у меня заговор представлен уже составленным, а дож только примыкает к нему; в действительности же заговор был задумал самим Фальеро и Израэлем Бертуччо. Другие действующие лица (за исключением догарессы), отдельные эпизоды и даже быстрота, с которой совершаются события, вполне соответствуют исторической правде, за исключением того, что все совещания в действительности происходили во дворце. Если бы я и в этом отношении следовал истине, то единство места было бы еще более полным, но мне хотелось представить дожа в кругу всех заговорщиков вместо однообразной передачи его диалогов с одними и теми же лицами.

Желающих ознакомиться с реальными фактами я отсылаю к приложению.

DRAMATIS PERSONAE

МУЖЧИНЫ

Марино Фальеро, дож Венеции.

Бертуччо Фальеро, племянник дожа.

Лиони, патриций и сенатор.

Бенинтенде, председатель Совета Десяти.

Микель Стено, один из трех старшин Совета Сорока.

Израэль Бертуччо, начальник арсенала.

Филиппо Календаро |

Даголино } заговорщики.

Бертрам |

Начальник ночной стражи, "Signore di Notte", один из офицеров

Республики.

Первый гражданин.

Второй гражданин.

Третий гражданин.

Винченцо |

Пьетро } офицеры при Дворце дожа.

Баттиста |

Секретарь Совета Десяти.

Стража, заговорщики, граждане.

Совет Десяти, Джунта и пр.

ЖЕНЩИНЫ

Анджолина, жена дожа.

Марианна, ее подруга.

Служанки и пр.

Венеция, 1355 год.

АКТ ПЕРВЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Приемная во Дворце дожей.

Пьетро, входя, обращается к Баттисте.

Пьетро

Гонец вернулся?

Баттиста

Нет еще. Его

Я посылал не раз, как вы велели;

Но Синьория слишком затянула

Свой спор по обвиненью Стено.

Пьетро

Слишком!

И дож находит.

Баттиста

Как же неизвестность

Выносит он?

Пьетро

Да так: скрепился, терпит.

Сидит за дожеским столом, над грудой

Дел государственных, прошений, актов,

Депеш, вердиктов, рапортов, доносов,

Как бы в работу погружен. Но только

Услышит скрип открытой где-то двери,

Или подобие шагов далеких,

Иль голоса, глаза он вмиг возводит

И вскакивает с кресла и, помедлив,

Садится вновь, вновь устремляя взор

В бумаги. Но, как наблюдал я, он

За целый час не шевельнул страницы.

Баттиста

Он, говорят, взбешен. И вправду: Стено

Довольно гнусно оскорбил его.

Пьетро

Будь Стено беден – да; но он – патриций,

Он молод, весел, горд и смел...

Баттиста

Не строго,

По-вашему, его осудят?

Пьетро

Хватит,

Коли осудят справедливо. Нам ли

Решенье "Сорока" предвосхищать?

Входит Винченцо.

Баттиста

А вот оно! Что нового, Винченцо?

Винченцо

Суд кончен, но не знаю приговора.

Глава Совета, видел я, печатью

Скреплял пергамент с приговором, дожу

Готовясь отослать, – я и примчался.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Комната дожа.

Марино Фальеро, дож, и его племянник

Бертуччо Фальеро.

Бертуччо

Сомненья нет: признают ваше право.

Дож

Да; так же как авогадоры. Те

В суд Сорока мою послали просьбу,

Виновного отдав друзьям судить.

Бертуччо

Друзья на оправданье не решатся:

Подобный акт унизил бы их власть.

Дож

Венеции не знаешь? И Совета?

Но поглядим...

Бертуччо

(к входящему Винченцо)

А, новости! Какие?

Винченцо

Я послан к их высочеству сказать,

Что суд решенье вынес и, как только

Закончатся формальности, доставит

Его немедля дожу. А пока

Все Сорок шлют свое почтенье князю

Республики и просят не отвергнуть

Их уверенья в преданности.

Дож

Да!

Почтенье их и преданность известны...

Сказал ты: есть решенье?

Винченцо

Да, ваше

Высочество. Глава суда печатью

Скреплял его, когда меня послали;

Чрез миг, не позже, с должным извещеньем

К вам явятся – осведомить и дожа,

И жалобщика, двух в одном лице.

Бертуччо

Не мог ты, наблюдая, угадать

Решение?

Винченцо

Нет, синьор: известна вам

Таинственность судов венецианских.

Бертуччо

О да! Но все ж найти кой в чем намек

Способен быстроглазый наблюдатель:

Спор, шепот, степень важности, с которой

Уходят судьи... Сорок – тоже люди,

Почтеннейшие люди, признаю,

Но мудры пусть они и правосудны

И, как могилы ими осужденных,

Безмолвны – все же по лицу, хотя бы

Того, кто помоложе, взор пытливый,

Такой как твой, Винченцо, мог прочесть бы

И непроизнесенный приговор.

Винченцо

Но я, синьор, ушел немедля; я

Минутки не имел для наблюденья

За судьями, за видом их. Поскольку

Стоял я рядом с подсудимым Стено,

Я должен был...

Дож

(перебивая)

А он каков был с виду?

Винченцо

Притихший, но не мрачный; он покорно

Решенья ждал любого... Вот идут,

Несут вердикт на рассмотренье дожа.

Входит секретарь Совета Сорока.

Секретарь

Высокий суд Совета Сорока

Главе чинов венецианских, дожу

Фальеро, шлет почтенье и подносит

Его высочеству на утвержденье

Сентенцию суда по делу Стено,

Патриция; в чем обвинялся он,

Микеле Стено, также чем наказан

Изложено в рескрипте настоящем,

Который честь имею вам вручить.

Дож

Ступайте; ждите за дверьми.

Секретарь и Винченцо уходят.

Возьми

Бумагу эту. Буквы как в тумане;

От глаз бегут.

Бертуччо

Терпенье, милый дядя!

Что волноваться так? Не сомневайтесь:

По-вашему все будет.

Дож

Ну, читай.

Бертуччо

(читает)

"Совет постановил единогласно:

Микеле Стено, как признал он сам,

Виновен в том, что в карнавал последний

На троне дожа вырезал такие

Слова..."

Дож

Ты что? их будешь повторять?

Ты хочешь повторить их, ты, Фальеро?

Повторишь то, что наш позорит род

В лице его главы, кто в ранге дожа,

Меж граждан – первый?.. Приговор прочти!

Бертуччо

Простите, государь; я повинуюсь.

(Читает.)

"Подвергнуть Стено строгому аресту

На месяц".

Дож

Дальше.

Бертуччо

Это все, мой дож.

Дож

Как ты сказал? Все?! Что, я сплю? Неправда!

Дай мне бумагу!

(Читает.)

"Суд постановил

Подвергнуть Стено..."

Поддержи, дай руку...

Бертуччо

Очнитесь, успокойтесь! Гнев бесплоден...

Врача позвать позвольте.

Дож

Стой, ни шагу.

Прошло...

Бертуччо

Вы правы: наказанье слишком

Ничтожно для такого оскорбленья,

И чести нет Совету Сорока,

Коль так легко обиду он карает

Постыдную, что князю нанесли

И также – им, как подданным... Но можно

Найти исход: вновь жалобу подать

Совету или вновь авогадорам,

Те, видя нарушенье правосудья,

Теперь уж не отклонят вашей просьбы,

Дадут вам торжество над наглецом.

Не правда ли? Но что вы так недвижны?

Я вас молю: послушайте меня!

Дож

(кидает на пол дожескую тиару и хочет топтать ее,

но, удержанный племянником, восклицает)

О, сарацин! Прорвись к святому Марку

Приму его с почетом!

Бертуччо

Ради бога

И всех святых, мой государь...

Дож

Уйди!

О, если б генуэзец гавань занял!

О, если б гунн, разбитый мной при Заре,

Бродил вокруг дворца!

Бертуччо

Речь непристойна

Для герцога Венеции.

Дож

Кто герцог

Венеции? Дай мне его увидеть

И попросить о правосудье!

Бертуччо

Если

Забыли вы свой ранг и долг его

Долг человека вспомните, смирите

Порыв свой. Дож Венеции...

Дож

(прерывая)

Такого

Нет! Это – слово! Хуже, – звук, приставка!

Презреннейший, гонимый, жалкий нищий,

Не получив подачки, может хлеба

Искать у сердца подобрей. Но тот,

Кто правосудья не нашел в Совете,

Чей долг со злом бороться, тот бедней

Отверженного попрошайки: раб он!

Таков теперь и я, и ты, и род наш

Вот с этих пор. Мастеровой немытый

В нас пальцем ткнет: аристократ спесивый

В нас плюнуть может – где защита нам?

Бертуччо

Закон, мой дож...

Дож

Его дела ты видел!

Просил я лишь защиты у закона,

Взывал не к мести – к помощи закона,

Искал судей, назначенных законом;

Как государь, я к подданным воззвал,

К тем, кто меня избрали государем,

Двойное право дав мне быть таким.

Права избранья, ранга, рода, чести,

Годов, заслуг, седых волос и шрамов,

Трудов, забот, опасностей, усилий

Всю кровь и пот восьмидесяти лет

Я бросил на весы против позора,

Гнуснейшей клеветы, обиды наглой

Патриция ничтожного – все мало!

И я – терпи!

Бертуччо

Я так не говорил;

И если бы второй ваш иск отвергли,

Уладим дело мы иным путем.

Дож

Вновь иск!.. И ты – сын брата моего?

Ты – отпрыск рода славного Фальеро,

Племянник дожа? Той ли крови ты,

Что трех дала венецианских дожей?

Но прав ты: нам теперь смириться надо.

Бертуччо

Князь мой и дядя! Не волнуйтесь так!

Согласен я: подла обида; подло,

Что не нашла она достойной кары;

Но ваша ярость превышает меру

Любой обиды. Оскорбили нас?

Мы просим правосудья. Нам не дали?

Возьмем! Но будем действовать спокойно:

Месть полная – дочь полной тишины.

Я втрое вас моложе, и люблю я

Наш древний род, чту вас, его главу,

Кто молодость мою берег и нежил;

Но я, ваш гнев и горе разделяя

И негодуя с вами, все ж боюсь,

Что ярость ваша, точно вал Адрийский,

Сметя преграды, пеной лишь плеснет.

Дож

Я говорю... а надо ли?.. отец твой

Все понимать умел без объяснений...

Иль ты способен чувствовать лишь боль

Телесную? А где душа? Где гордость?

Где страстность? Где святое чувство чести?

Бертуччо

Сомненье в нем впервые слышу. Всякий

Другой, не вы, и повторить не смог бы!

Дож

Пойми же всю обиду: хам природный,

Наглец и трус, оправданный мерзавец

Просунул жало в пасквиль ядовитый

И честь, – о боже! – честь моей жены,

Наисвятую долю чести мужа,

Оклеветав, предал молве презренной,

Чернь изощряться будет в грязных толках,

В бесстыдных шутках, в поношеньях гнусных;

А знать, с улыбкой утонченной, сплетню

Распустит, просмакует ложь, в которой

Я – ровня им, любезный рогоносец,

Терпящий... нет, гордящийся позором!

Бертуччо

Но это – ложь; вы знаете, что ложь,

И знают все.

Дож

Но римлянин сказал:

"Супруги Цезаря и подозренье

Касаться не должно", – и с ней расстался.

Бертуччо

Но в наши дни...

Дож

Что Цезарь не стерпел,

То стерпит князь Венеции? Дандоло

Отверг венцы всех цезарей, гордясь

Тиарой дожа, той, что растоптал я,

Как опозоренную.

Бертуччо

Это верно.

Дож

О да!.. Я зла не выместил на бедной

Невинной женщине, столь очерненной

За то, что старца избрала в мужья,

Того, кто другом был ее отцу

И всей семье... Как будто в женском сердце

Есть не любовь, а только вожделенье

К безусым шалопаям... Я не мстил ей

За мерзостный навет клеветника;

Я ждал суда страны моей над ним,

Какого вправе ждать любой бедняк,

Кому нужна жены любимой верность,

Кому очаг его семейный дорог,

Кому честь имени ценнее жизни,

Кому дыханье клеветы и лжи

Все это отравило!..

Бертуччо

Но какое

Вас удовлетворило бы возмездье?

Дож

Смерть!.. Разве я – не государь, на троне

Поруганный и сделанный забавой,

Посмешищем для подданных моих?

Как муж не оскорблен я? Не унижен

Как человек? Не осрамлен как дож?

В таком деянье разве не измена

Вплелась в обиду? И преступник – жив!

Да запятнай он надписью такою

Не княжий трон – мужицкую скамью,

Он кровью тут же залил бы порог,

Пронзен ножом крестьянским!..

Бертуччо

Ну, и этот

Не проживет до ночи! Предоставьте

Заботу мне, а сами успокойтесь.

Дож

Нет, стой, племянник: это было б к месту

Вчера; сейчас – гнев на него утих.

Бертуччо

Как вас понять? Не возросла ли вдвое

Обида с этим подлым приговором?

Он – хуже оправданья: признавая

Вполне вину, он кару устранил.

Дож

_Удвоена_ обида, но не им!

Назначил суд ему арест на месяц;

Нам подчиниться должно Сорока.

Бертуччо

Им? Позабывшим долг пред государем?

Дож

Ах, так! Ты понял наконец, мой мальчик:

И гражданин, что правосудья ищет,

И государь, что правый суд вершит,

Обобран я, обоих прав лишенный

(Здесь я и государь и гражданин);

И все же – волоска не тронь у Стено

На голове: носить ее недолго!

Бертуччо

Не дольше суток, если разрешите

Мне действовать... Поверьте, успокоясь,

Что не мерзавца я хотел щадить,

Хотел, чтоб вы сдержали гнев и ярость

И мы могли бы обсудить вернее,

Как с ним покончить.

Дож

Нет, пускай живет

Пока... Цена столь низкой жизни – нуль

В минуту эту. В древности одною

Довольствовались жертвой за грехи,

Злодейства ж искупали гекатомбой!

Бертуччо

Закон – желанья ваши; все ж хочу я

Вам доказать, что родовая честь

Моей душе вовеки драгоценна.

Дож

Не бойся: в должный миг и в должном месте

Докажешь. И не горячись, как я:

Теперь мне стыдно бешенства былого;

Прости меня.

Бертуччо

Вот это дядя мой!

Политик, полководец, повелитель,

Глава страны и государь себе!

Дивился я, что в ваши годы вы

Всю осторожность позабыли в гневе;

Хотя причина...

Дож

Думай о причине!

Не забывай! Когда уснешь – и то

Пускай она сквозь сон чернеет; утром

Пускай висит меж солнцем и тобою

Зловещим облаком, что в летний день

Грозит веселью. Для меня она

Такая... Но – ни слова, ни движенья;

За дело сам примусь, но дела хватит

И для тебя. Теперь ступай: хочу я

Один побыть.

Бертуччо

(подымая и кладя на стол тиару дожа)

Пока я здесь – молю

Принять убор отвергнутый, покуда

Еще короной он не заменен.

Теперь иду и умоляю вас

Не забывать о верности и долге

Того, кто вам и кровная родня,

И в согражданстве подданный покорный.

(Уходит.)

Дож

(один)

Прощай, мой славный...

(Берет в руки тиару.)

Вздорная игрушка!

В себе тая все тернии короны,

Ты не даришь истерзанному лбу

Всевластного величия монархов.

Презренный раззолоченный пустяк,

Тебя надену маскарадным шлемом.

(Надевает ее.)

Как больно мозгу под тобой! И кровь

Стучит в виски под тяжестью постыдной...

Ужель не станешь диадемой ты?

Ужели у сторукого Сената,

У Бриарея, не сломаю скиптра,

Которым превращен в ничто народ

И в куклу – дож? Я выполнял дела

Ничуть не легче, выполнял для них,

Так отплативших! Что ж, и мы отплатим!

О, год бы только, день бы юных сил,

Когда душе повиновалось тело,

Как верховому благородный конь,

Я б ринулся на них, я без труда

Поверг бы их, патрициев спесивых;

Теперь чужих кругом ищу я рук

На помощь голове седой; она же

Измыслит им не геркулесов подвиг,

А путь полегче. Но теперь в ней хаос

Туманных мыслей; первая работа

Воображенья – вывести на свет

Неявственные образы, чтоб разум

Мог не спеша произвести отбор...

Войск мало...

Входит Винченцо.

Винченцо

Просит гражданин какой-то

У вашего высочества приема.

Дож

Я болен; никого – будь он патриций

Я не приму. Пусть просьбу шлет в Совет.

Винченцо

Я, государь, так и скажу; и дело

Пустое, видно: он простолюдин;

Сдается мне, он капитан галеры.

Дож

Что? Говоришь ты: командир галеры?

Так, значит, офицер, я полагаю?

Впусти; возможно, он с казенным делом.

Винченцо уходит.

Дож

Повыпытать кой-что у капитана!..

В народе, знаю, ропот с той поры,

Как нас под Сапиенцей генуэзцы

Разбили; с той поры, как стал народ

В стране нулем, а в городе – похуже:

Машиною для угожденья знати

В ее патрицианских наслажденьях.

Войскам давно, наобещав, не платят;

Солдаты ропщут; намекни – восстанут,

Чтоб грабежом свое добро добыть.

Священники... На них не положусь я:

Они меня не терпят с той поры,

Как я, осатанев от нетерпенья,

Нанес удар епископу в Тревизо,

Чтоб он ускорил шествие; и все же

Привлечь их надо; я задобрю папу

Уступкой своевременной. Но должно

Мне торопиться: в мой закатный час

Для жизни света остается мало.

Снять гнет с народа, отомстить обиду

И хватит, пожил; в тот же миг охотно

Усну меж предков. А не выйдет – лучше б

Три четверти моих восьми десятков

Провел я там, где вскоре – и неважно

Когда – погаснет все. Так лучше было б:

Тогда бы мне не угрожало стать

Игрушкою архитиранов этих...

Размыслим: здесь из наших войск наличных

Три тысячи; стоят...

Входят Винченцо и Израэль Бертуччо

Винченцо

Простите, ваше

Высочество: вот капитан, просивший

Вниманья вашего.

Дож

Ступай, Винченцо.

Винченцо уходит.

Сюда, синьор. Что просите?

Израэль

Защиты.

Дож

А у кого?

Израэль

У бога и у дожа.

Дож

Увы, мой друг! У этой пары мало

В Венеции почета и влиянья.

В Совет ступайте.

Израэль

Это бесполезно:

Обидчик мой – сам член Совета.

Дож

Вижу

Кровь на лице у вас; откуда это?

Израэль

Моя! За честь Венеции не раз я

Лил кровь. Но от руки венецианца

Впервые. Бил патриций.

Дож

Жив?

Израэль

Недолго б

Он жил, не будь в моей душе надежды,

Что вы, мой дож, сам воин, оградите

Того, кому закон и дисциплина

Связали руки. Если же не так

Умолкну я.

Дож

Но действовать начнете?

Не правда ли?

Израэль

Я – человек, мой дож.

Дож

И ваш обидчик – тоже.

Израэль

Да, по кличке:

В Венеции ж он – больше; он – патриций.

Он поступил со мною, с человеком,

Как со скотом; но скот взбеситься может;

И червь кусается.

Дож

Кто ваш обидчик?

Израэль

Барбаро.

Дож

А причина или повод?

Израэль

По службе я начальник арсенала,

Там чинятся галеры: прошлый год

От генуэзцев им досталось. Нынче

Влетел ко мне Барбаро именитый,

Ругаясь, что рабочие мои,

Казенным занятые делом, смели

В его дому чего-то не доделать.

Вступился я. И он – кулак свой поднял!..

Вот кровь, глядите! Пролилась впервые

Она без чести...

Дож

Вы давно на службе?

Израэль

Настолько, что осаду Зары помню,

Где дрался я, где гуннов бил мой вождь,

Мой генерал, теперь мой дож, Фальеро.

Дож

Так мы товарищи?.. Я в платье дожа

Недавно; видно, в арсенал назначен

Ты до меня, я в Риме был, конечно,

Тебя не мог узнать я. Кто назначил?

Израэль

Последний дож. Мне званье капитана

Сохранено, а новый пост мне дан

В награду за бесчисленные шрамы

(Как соизволил он сказать). Кто б думал,

Что эта милость приведет меня

Беспомощным истцом к другому дожу

И по такому делу!..

Дож

Сильно ранен?

Израэль

Неизлечимо в отношенье чести.

Дож

Скажи, не бойся: уязвленный в сердце,

Какого б ты искал врагу возмездья?

Израэль

Назвать не смею, но добьюсь его.

Дож

Чего же здесь ты ищешь?

Израэль

Правосудья.

Мой генерал стал дожем и не будет

Глядеть, как топчут старого солдата.

Сиди на троне дожа не Фальеро,

Я эту кровь другой бы кровью смыл.

Дож

Ты правосудья ищешь у _меня_!

Его не в силах дож венецианский

Ни дать, ни получить: лишь час назад

Торжественно мне отказали в нем.

Израэль

Как так, мой дож?

Дож

Приговорили Стено

В тюрьму, на месяц.

Израэль

Как? Того, кто смел

Ваш трон испачкать грязными словами,

Чья срамота для всех ушей ясна?

Дож

Видать, и в арсенал дошел их отзвук,

В лад молоткам звуча добротной шуткой

Мастеровых или припевом к скрипу

Галерных весел в песне площадной

Любого каторжника, кто ликует,

Строфой веселой тешась, что не он

Дож осрамленный, глупый старикашка!

Израэль

Возможно ль? Месячный арест, и только!

Для Стено!

Дож

Ты слыхал про оскорбленье;

Теперь ты знаешь кару. У _меня_ ли

Искать защиты? К Сорока ступай.

Они, как видишь, Стено покарав,

Осудят, несомненно, и Барбаро.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю