Текст книги "Доктор Смерть"

Автор книги: Джонатан Келлерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Глава 29

Прижимая к подбородку компресс, я поднялся по лестнице. Стейси сидела на кровати у себя в комнате. Ее голос прозвучал едва слышно.

– Я устала. Пожалуйста, не заставляйте меня говорить.

Посидев с ней немного, я вернулся на кухню. Там Джо Сейфер разговаривал по телефону, облокотившись на стол рядом со сверкающей черной кофеваркой из Германии. Отыскав в одном из холодильников банку растворимого кофе, я насыпал себе дозу, которой хватило бы на шесть чашек. Усевшись в углу, я под звуки монотонного голоса адвоката стал размышлять о том, что значит вина и покаяние для Эрика. Сейфер, не переставая говорить, вышел в коридор. Я допил кофе в одиночестве. Через некоторое время раздался звонок в дверь, и Сейфер вернулся на кухню в сопровождении рослого широкоплечего молодого парня со светлыми вьющимися волосами, держащего в руке чемоданчик.

– Это Байрон. Он останется здесь на ночь.

Подмигнув, Байрон занялся изучением кухонной техники. На нем были синяя клетчатая рубашка, брюки цвета хаки и штиблеты. Вместо глаз у него были узкие щелочки, а мышцы лица казались парализованными. Когда мы обменялись рукопожатием, мне показалось, что рука Байрона вырезана из куска кости. Сейфер ушел наверх. Воцарилось молчание.

Из гостиной не доносилось ни звука. Во всем доме царила зловещая тишина. Наконец на втором этаже послышались шаги, и через минуту Стейси вошла на кухню в сопровождении адвоката. В руках Сейфер держал небольшую пеструю сумку.

Я проводил их на улицу. Сейфер помог девушке сесть в свой «Кадиллак». Байрон остался стоять в дверях.

– Кто он такой? – спросил я.

– Скажем так: мой помощник. Кажется, Ричард и Эрик угомонились, но лишняя осторожность не помешает.

– Джо, вы были старшим в семье?

– Да, старшим из семи детей. А что?

– Вам нравится обо всех заботиться.

Он устало улыбнулся.

– Не надейтесь, что я заплачу за этот небольшой психологический анализ.

Я провожал взглядом красные огоньки «Кадиллака» до тех пор, пока они не растаяли в темноте. Полицейская машина, караулившая у соседнего дома, не тронулась с места. Сырой воздух был насыщен запахом гниющих водорослей. У меня болела скула, одежда промокла насквозь от пота. Я медленно побрел к «Севилю». Вместо того чтобы развернуться и поехать на юг, двинулся на север и остановился только тогда, когда нашел то, что искал.

Седьмой дом выше в гору. Большой особняк в стиле Тюдоров, обнесенный кирпичной стеной, увитой виноградом, с чугунными воротами. Опознавательный знак: белый «Лексус» Джуди, виднеющийся за решеткой. Еще одно свидетельство тщеславия: наклейка «ЭЕС».

«Это едет судья». Впервые я увидел эту наклейку, провожая Джуди из здания суда на автостоянку. Нам с ней довольно часто приходилось работать вместе.

Наверное, теперь этому придет конец.

Я остановился перед ее домом, ища взглядом... что именно?

В двух окнах через шторы пробивался свет. На втором этаже в среднем окне что-то мелькнуло. Смазанный силуэт, застывший на мгновение и тотчас же скрывшийся из виду. Я успел различить, что это был человек, – но и только.

Разворачиваясь в три приема, я направил свет фар сквозь решетку ворот и задержался на мгновение, теша себя глупой надеждой, что кто-нибудь обратит на это внимание и выглянет на улицу. Разумеется, этого не произошло, и я направился назад к бульвару Сансет. Проезжая мимо полицейской машины, я заметил в салоне какое-то движение, но серый седан остался стоять у обочины.

Я поехал на восток, пытаясь ни о чем не думать. Заглянув по дороге в круглосуточную аптеку на Брентвуд, я купил самое сильное обезболивающее, какое только смог найти.

В пятницу я проснулся раньше Робин, как только первые лучи солнца пробились сквозь занавески. Подбородок тупо ныл, но опухоль оказалась не такой уж страшной. Забравшись с головой под одеяло, я притворился, что сплю, и дождался, пока Робин встала, приняла душ и ушла. Мне не хотелось ничего объяснять, хотя, конечно, рано или поздно сделать это придется.

Я позвонил Сейферу на работу.

– Доброе утро, доктор Делавэр. Как боевая рана?

– Заживает. А как Стейси?

– Спала как убитая. Мне пришлось ее будить, чтобы она успела в школу вовремя. Замечательная девочка. Она даже попыталась приготовить завтрак для нас с женой. Надеюсь, семья не убьет ее морально.

Вспомнив слова Стейси о том, что ей нужно найти себя, я подумал, хватит ли у нее на это сил.

– В первую очередь ее нужно разлучить с семьей, – сказал я вслух. – Дать ей возможность самоопределиться в жизни. Ричард хочет, чтобы она поступила в Стэндфорд, потому что он сам и Джоанна учились там. Стейси следует идти куда угодно, только не в Стэндфорд.

– Эрик тоже учится в Стэндфорде, – заметил Сейфер.

– Именно.

– А его не разлучили с семьей?

– Не знаю, – сказал я. – Мне слишком мало известно о нем, так что я не хочу строить предположения. – Ия не хочу знать, сидел ли он у изголовья кровати в дешевом мотеле, втыкая иглу в вену матери. – Если вы можете повлиять на Ричарда, попробуйте уговорить его разрешить Стейси сделать выбор самостоятельно.

– Разумно, – сказал Сейфер, но мысли его были заняты чем-то другим. – Понимаю, что в первую очередь вы занимаетесь не Эриком, но мальчишка меня очень беспокоит. Такая безудержная ярость... У вас есть какие-нибудь мысли по поводу того, что могло стать причиной подобного взрыва?

– Никаких. Как он провел ночь?

– Байрон докладывает: отец с сыном убрали в гостиной и отправились спать. Эрик до сих пор в постели.

– А Ричард?

– Ричард давно встал и полон новых идей.

– Не сомневаюсь. Послушайте, Джо, мне нужно заглянуть в историю болезни Джоанны Досс.

– Это еще зачем?

– Хочу разобраться в причинах ее смерти. Для оказания помощи Стейси, мне нужно как можно больше информации. Джоанну обследовали в клинике Святого Михаила. Ричард сказал, что вы официально представляете его интересы. Пожалуйста, подпишите разрешение и отправьте его по факсу в канцелярию клиники.

– Считайте дело сделанным. Разумеется, вы поставите меня в известность, если выясните что-то такое, о чем я должен знать.

– Например? – спросил я.

– Например, все то, что я должен знать. – Его голос стал жестким. – Договорились?

Я подумал обо всем, о чем не говорил адвокату. Не сомневаюсь, что и он рассказал мне далеко не все.

– Конечно, Джо, – сказал я. – Нет проблем.

* * *

Приняв новую дозу обезболивающего, я пробежался, принял душ и пришел к Робин в студию. Просунув голову в дверь, я получил хорошую порцию оглушительного шума. Моя возлюбленная, в комбинезоне и очках, стояла за перегородкой с краскопультом в руке. Понимая, что Робин нельзя мешать, и сознавая, что она вряд ли меня заметит, я помахал ей рукой и поехал в клинику Святого Михаила.

С Сансета прямо на Баррингтон, с Баррингтона на Уилшир. Я мчался в Санта-Монику. Спешить не было никакого смысла. Я собирался рыться в архивах, чтобы найти Майкла Ферриса Берка или как там он называет себя сейчас. Однако в свете свежих подозрений относительно Эрика надежда найти какую-то связь между Майклом Берком и последней поездкой Джоанны сильно уменьшилась.

Неизвестного злодея не было. Все оставалось в кругу семьи.

– Но что еще мне оставалось делать?

И вдруг я все же что-нибудь найду.

При этой мысли я рассмеялся вслух. Отговорка психиатра. Я хотел, чтобы тогда в номере мотеля находился кто угодно, только не Эрик.

Воспоминание о необузданной ярости мальчишки волной накатило на меня. От фактов никуда не деться.

Хелен – собака. Вина и покаяние.

Такая безудержная ярость.

Самый благородный поступок в его жизни.

Смерть Мейта разбередила в Эрике чувство вины. Попытка отомстить, предпринятая его отцом, подлила масла в огонь.

Эрик знал, что целью мести был невиновный, потому что Мейт не имел никакого отношения к смерти Джоанны.

И гадал, что бы сделал отец с ним, если бы узнал вдруг правду. А потом направил злость в обратную сторону – на отца. Потому что первопричиной было нежелание Ричарда простить.

Главное – найти виноватого. В точности такой же подход, как у его отца...

Я думал о том, как разрабатывался план самоубийства. Несколько недель, быть может, даже месяцев Джоанна обсуждала с сыном подробности. Эрик согласился быстро, или же сначала он пытался отговорить мать? Но, в конце концов, уступил, решив увековечить ее память фотографиями?

Как Джоанне удалось его убедить? Сказав, что это благородный поступок?

Или Эрика не надо было долго уговаривать – он был зол и на мать. Один из тех страшных подростков, у которых отсутствует крохотный таинственный участок головного мозга, закрывающий дорогу злу?

Тщательно составленный план, и, наконец, судная ночь... Мать и сын тайком уезжают из дома в один из многочисленных дней, когда Ричарда нет в городе. Эрик за рулем, Джоанна рядом.

Долгая дорога в темноте на край пустыни. Ланкастер, потому что мама настояла на этом.

Мерзость. Как могла мать поступить так с собственным сыном? Какой еще более страшный грех она могла совершить?

Едва ли мне было суждено найти ответы в истории болезни. Но приходится довольствоваться тем, что есть.

Тем, что считаешь правильным. Надеясь, что придет Судный День, и Высший Судия вынесет оправдательный приговор.

Здания клиники Святого Михаила из известняка и зеркальных стекол занимали целый квартал вдоль бульвара Уилшир, в полумиле к востоку от побережья. Несколько лет назад мне пришлось читать здесь лекции о разводах, издевательствах над детьми и ночном недержании мочи. Однако я не имел понятия, где найти архив и канцелярию с личными делами сотрудников.

Дорогу мне указал парень с жиденькой светлой бородкой и значком, утверждающим, что он является врачом. Северная часть комплекса, примыкающие друг к другу здания.

Первой я нашел канцелярию – «Людские ресурсы». В настоящее время этим термином пользуется большинство компаний – от такого лексикона веет человеческой теплотой. Облегчает ли это страдания тех, кого выгоняют с работы?

Небольшой безукоризненно чистый кабинет занимала солидная чернокожая женщина в оранжевом костюме, вводившая данные в компьютер. Я нацепил значок Западного центра педиатрии и приготовил на всякий случай удостоверение местного медицинского колледжа. Но только я сказал, что занимаюсь организацией вечера встречи выпускников и хочу узнать адреса бывших однокурсников, как негритянка с улыбкой протянула солидный талмуд с личными делами сотрудников. Ее радушие и открытость с непривычки поразили меня. Я слишком долго общался только с полицейскими, адвокатами, психопатами и другими скрытными типами.

Негритянка вернулась к компьютеру, а я принялся листать книгу. Первая часть была посвящена дипломированным специалистам. Фамилии, адреса кабинетов, фотографии. Никаких личных данных. Никого похожего на фотографии человека, являющегося, по утверждению Леймерта Фаско, настоящим доктором Смерть. То же самое относилось ко второй половине, где были перечислены административные работники, санитары, сторожа и так далее.

Принимая у меня книгу, женщина в оранжевом костюме сказала:

– Желаю приятно провести время.

В архиве все оказалось не так просто. Сотрудница с поджатыми губами буквально излучала недоверие. Никаких факсов от Джо Сейфера она не видела.

В итоге доверенность неизвестно откуда материализовалась, и сотрудница протянула мне историю болезни Джоанны Досс в дюйм толщиной.

– Вам придется ознакомиться с ней прямо здесь. В доверенности ничего не сказано про ксерокопирование.

– Нет проблем.

– Вы все так говорите.

– Кто все?

– Врачи, работающие на адвокатов.

Взяв папку, я устроился в противоположном углу комнаты. Разноцветные страницы с результатами лабораторных анализов. Цифры, вписанные в клетки. Всевозможные образчики неразборчивых каракулей. Имя Боба Маниту упоминалось лишь в одном месте. А всего пятнадцать врачей пытались разобраться в причинах страданий Джоанны.

Анализы крови, анализы мочи, рентгенограммы, томограммы, результаты эндоскопии, результаты пункции спинного мозга, которую, по словам Ричарда, взяли только потому, что больше ничего не нашли.

Ключевое слово: «результаты отрицательные».

Спинномозговая жидкость: креатин, кальций, фосфор, железо, Т-протеин, белок, глобулин в норме...

Страдающая ожирением белая женщина...

Жалобы на боли в суставах, сонливость, усталость...

Первые симптомы появились около 23 месяцев назад. Прибавка в весе больше 80 кг...

Функция щитовидной железы нормальная...

Эндокринная система в норме, за исключением повышенного содержания глюкозы. Уровень глюкозы на грани допустимого, возможно развитие диабета. Скорее всего, речь идет о вторичных последствиях ожирения.

Артериальное давление 149/96. Состояние близкое к гипертонии. Скорее всего, вторичные последствия ожирения.

И снова анализы крови, анализы мочи, рентгенограммы, томограммы... Ни одна фамилия из тех, что встречались в деле, не совпадала с многочисленными псевдонимами Гранта Раштона. Последнее замечание: Пациентке предложено проконсультироваться у психиатра, она категорически отказалась...

Иначе не могло быть.

Слишком поздно для признаний.

На обратном пути я остановился у телефона-автомата и позвонил секретарше.

Единственный человек в Лос-Анджелесе, не имеющий сотового телефона. Мне потребовалось много лет на то, чтобы решиться купить видеомагнитофон, еще большее – чтобы подключиться к кабельному телевидению. Я упрямо отказывался обзаводиться компьютером даже после того, как библиотека университета перевела картотеку в электронный вид. Потом у меня сломалась механическая пишущая машинка, и я не смог найти к ней запасные части.

Мой отец был помешан на машинах и механизмах. Я старался держаться от них подальше. Правда, жил вместе с женщиной, относившейся к ним с любовью. Ладно, сейчас не время заниматься самоанализом.

– Только один звонок, совсем недавно, – ответила секретарша. – Звонила некая детектив Коннор. Это не та, с кем вы обычно работаете?

– Да, – подтвердил я. – Что ей было нужно?

– Она попросила перезвонить.

Петра оставила номер Голливудского управления. Мне ответили, что сейчас ее нет на месте, и предложили номер мобильного телефона.

Наконец я услышал голос Петры.

– Майло попросил меня передать тебе, что мы нашли Элдона Салсидо. Майло подумал, что, возможно, ты захочешь на него взглянуть.

Майло передает сообщение через Петру, вместо того, чтобы позвонить самому. Он понимает, что в деле Досса мы теперь по разные стороны баррикад.

Это заслуга Сейфера, или Майло сам дошел до такой рассудительности? Так или иначе, я был удивлен.

– Он говорил, почему мне стоит взглянуть на молодого Салсидо?

– Нет, – сказала Петра. – Я думала, ты сам догадаешься. Разговор был очень коротким. Майло звонил на бегу. Ему никак не удается получить ордер на арест этого жирного кота.

– Где вы нашли Салсидо?

– На улице. Нашли в буквальном смысле. Избитого до полусмерти. Похоже, он поссорился с крутыми ребятами.

Его обнаружил один из местных жителей, выйдя утром за газетой. Салсидо валялся в сточной канаве. В карманах у него ничего не нашли, но это не говорит о том, что его ограбили. Возможно, у него просто не было бумажника. На вызов приехали ребята из управления. Салсидо узнали по фотографии, которую я повесила на стене. Сейчас он в «Приюте милосердия».

– В сознании? – спросил я.

– Да, но говорить с нами отказывается. Я предупредила охрану о том, что ты можешь приехать.

Петра назвала мне номер палаты.

– Спасибо.

– Если будут какие-то проблемы, звони мне. Если узнаешь от Салсидо что-нибудь интересное, можешь тоже позвонить мне.

– Потому что Майло занят?

– Похоже на то. А кто сейчас свободен?

– Да, это лучше, чем ходить на биржу труда.

– Тут ты прав. Кстати, завтра я встречаюсь с Билли. Мы поедем смотреть новый научный центр в Выставочном парке. Передать ему что-нибудь от тебя?

– Привет. Еще скажи, пусть продолжает заниматься тем, чем занимается. И не бездельничает. Хотя он это и без меня знает.

Петра рассмеялась.

– Да, Билли просто чудо, правда?

Глава 30

Мне потребовалось сорок минут, чтобы добраться по 10-му Восточному шоссе до той части Голливуда, где Беверли встречается с Темпл.

Вторая больница за день.

Клиника «Приют милосердия» представляет собой пятиэтажное здание сейсмоустойчивой конструкции, выкрашенное в желтовато-серый цвет, взгромоздившееся на заросший кустарником холм, господствующий над городом. Крохотная автостоянка, остроконечная черепичная крыша, красивая лепнина, во многих местах осыпавшаяся, оставшаяся со времени, когда труд ничего не стоил. У ворот постоянно гудели подъезжающие кареты скорой помощи. В вестибюле на первом этаже стояли длинные очереди людей с печальными лицами, дожидающиеся возможности обратиться к служащим, укрывшимся от них в стеклянные клетки. Те же самые перечни врачей-специалистов, что я видел в клинике Святого Михаила, но только это заведение было похоже на кадры из черно-белого кино и пахло как спальня старика. Спальня Мейта.

Его сын находился на четвертом этаже, в отделении специального ухода. Безоружный охранник у стеклянных дверей махнул рукой, увидев мое удостоверение врача. За дверями начинался коридор, в глубине которого стоял стол. Сидящий за столом негр, бритый наголо, заполнял какие-то бумаги, а рядом с ним женщина лет шестидесяти с квадратным подбородком и соломенными волосами выстукивала ритм музыки, доносившейся из радиоприемника. Я представился.

– Вам туда, – махнула рукой медсестра.

– Как он себя чувствует?

– Жить будет.

Она достала папку с историей болезни. Далеко не такую пухлую, как энциклопедия, посвященная Джоанне Досс. К обложке был подколот доклад полиции Голливуда.

Элдон Салсидо был обнаружен в бессознательном состоянии в 6:12 утра в сточной канаве перед жилыми домами на Пойнсеттиа-плейс, к северу от Сансета.

В трех кварталах от того дома, где жил его отец.

Младшего Мейта забрала бригада скорой помощи. Врач-травматолог зафиксировал многочисленные синяки и ссадины. Подозрение на сотрясение мозга, к счастью, не подтвердилось. Все кости оказались целы. Пациент находился в крайней степени психического возбуждения и не отдавал отчета в своих действиях. Предположительно, это являлось следствием злоупотребления алкоголем, наркотиками, перенесенной психической травмой, или сочетанием всех трех вышеперечисленных факторов. Пациент отказался назвать себя, однако его личность была установлена сотрудниками полиции. В докладе упоминалось о судимости Салсидо.

После того как пациент затеял драку с обслуживающим персоналом клиники, его поместили в специальную палату.

– Кого он ударил? – спросил я.

– Мою сменщицу, – сказал негр-санитар. – Ее преступление заключалось в том, что она предложила этому типу апельсинового сока. Он выбил стакан у нее из руки и попытался ударить. Ей удалось запереть его и вызвать охранника.

– Еще один день в раю, – сказала медсестра. – Судя по всему, кандидат на вывод из запоя, но устройство очищения организма сломалось еще в прошлом месяце. Вы хотите выяснить, когда можно будет его отсюда забрать?

– Нет, просто первичная консультация психолога.

– Знаете, скорее всего, вам никто за это не заплатит. У этого типа нет карточки медицинского страхования, и он отказывается говорить.

– Ничего страшного.

– Ладно, если вам все равно, то мне и подавно. Палата 405.

Выйдя из-за стола, медсестра открыла дверь. Комната была похожа на тюремную камеру: зеленые стены, единственное окно, забранное решеткой, одинокая кровать и капельница на подставке, ни к чему не подсоединенная. Монитор, отслеживающий основные параметры жизнедеятельности, был выключен, как и небольшой телевизор, закрепленный на противоположной от кровати стене. Тишину нарушал лишь доносящийся шум города.

Донни Салсидо Мейт, голый по пояс, лежал на спине, привязанный к кровати кожаными ремнями, и смотрел в потолок. Ноги были укутаны простыней, насквозь мокрой от пота. Его щуплый торс, полностью лишенный растительности, был нездорово-бледным во всех тех местах, где его не покрывали синие узоры татуировки.

Затейливая татуировка, переходящая на плечи и спину. Художественно расписанные руки, перетянутые бинтами. Засохшая кровь. Марлевая повязка на голове, квадрат пластыря на щеке. Багрово-синие фингалы под глазами, распухшая нижняя губа. Но все же в первую очередь взгляд притягивали картины на коже: ухмыляющаяся морда раскрывшей пасть кобры с огромными смертоносными клыками; дряблая обнаженная женщина с печальным лицом, из широко раскрытых глаз срывается одинокая слезинка. Готические буквы: «Донни стал большим».

Татуировка с технической стороны выполнена безупречно, но сюжеты переплетены так хаотически, что мне захотелось поменять местами отдельные участки кожи.

– Прямо ходячая картина, – заметила медсестра с соломенными волосами. – Как в той книге, «Марсианские хроники». Мистер Салсидо, к вам посетитель. Разве это не замечательно?

Она вышла, и дверь с шелестом закрылась у нее за спиной. Донни Салсидо Мейт не пошевелился. У него были длинные жесткие волосы цвета отработанного машинного масла. Неухоженная борода, еще более темная, скрывала лицо от скул до подбородка.

Никакого сходства с фотографией из личного дела, которую показывала Петра Коннор. Я подумал о бороде, которую отпустил Майкл Берк, создавая образ Хьюи Митчелла. И действительно, заросшее лицо Донни чем-то напоминало лицо Митчелла. Но это были разные люди. В глазах Митчелла ни намека на это пустое холодное болото. Вместо горячей кипучей активности лицо Донни было затянуто паутиной. Передо мной был не хищник, а затравленная дичь.

Я подошел к кровати. Донни Салсидо, застонав, отвернулся. Вытатуированная виноградная лоза, поднимаясь по шее, терялась под бородой. Кончики усов были тронуты желтоватым налетом. Губы растрескались, нос был сломан, но давно. Возможно, и не один раз. Хрящ переносицы ввалился, словно срезанный тупым лезвием; на коже носа зияли черные поры. На теле остались оранжевые пятна от дезинфицирующего средства, но санитарной обработке так и не удалось уничтожить зловоние улицы.

– Мистер Салсидо, я доктор Делавэр.

Донни не пожелал открыть глаза.

– Как вы себя чувствуете?

– Выпустите меня отсюда.

Произношение чистое, внятное. Я ждал, разглядывая роспись на коже. Хорошая композиция, проработанные полутона. Я попытался найти какие-нибудь образы, связывающие Донни с его отцом. Ничего очевидного. Татуировки наползали одна на другую. Смесь таланта и хаоса.

Мое внимание привлекли синяки на локтевом сгибе. Следы от внутривенных инъекций.

Наконец Донни открыл глаза.

– Уберите вот это, – сказал он, дергая ремнями.

– Медсестры испугались, когда вы попытались напасть на одну из них.

– Не было ничего такого.

– Вы не пытались ударить медсестру?

Он покачал головой.

– Она первая на меня напала. Попробовала влить сок в трахею. Не в пищевод, а в трахею, понятно? В носоглотку, в надгортанник – знаете, что бывает в таких случаях?

– Удушье.

– Хуже. Жидкость попадает прямо в легкие. И даже если человек не задохнется, плеврита не миновать. Прокисший сок – идеальное место для развития бактерий. Эта дрянь хотела меня утопить – а если бы это у нее не получилось, заразить какой-нибудь гадостью. – Появившийся язык, покрытый серым налетом, прошелся по губам. Донни сглотнул комок в горле.

– Хотите пить? – спросил я.

– Умираю от жажды. Снимите с меня ремни.

– Откуда у вас эти синяки?

– Вам лучше известно.

– Откуда мне это знать?

– Вы же врач.

– Полиция говорит, вас кто-то избил.

– Не избил, а избили. И я отрубился.

– Прямо на Пойнсеттиа-плейс?

– Нет, в Сан-Франциско. А я потом дотащился сюда, потому что хочу лечиться в этой замечательной клинике. – Он повернулся ко мне. – Лучше вытащите меня отсюда или дайте мне «Тегретол». Если я не получу «Тегретола», не знаю, что сделаю.

– Вас мучают припадки?

– Приступы глупости. Диссонанс сознания, расстройство психики, неспособность регулировать эмоциональные взрывы. Я подвержен капризам. Когда мне гадко, всем вокруг тоже становится плохо. Я перестаю отвечать за свои действия.

Он дернул руками, загремев наручниками.

– Кто прописал вам «Тегретол»?

– Я сам. Там, где я живу, его полно, но вы, так называемые целители, меня к нему не подпускаете.

– А где вы живете?

– Ищите.

– Какими дозами вы его принимаете?

– Это зависит от многих причин, – оскалился Донни. Его десны распухли, воспалились, почернели. – В хороший день тридцать миллиграммов, если мне плохо, то больше. Предупреждаю – сейчас мне о-очень плохо. Все симптомы налицо: сердце колотится, я задыхаюсь, перед глазами все плывет. Скоро мне станет совсем гадко, и тогда, как знать, может быть, я вырвусь из этих пут и сожру тебя живьем, – кстати, а где твой белый халат? Что ты за врач?

– Психолог.

– Мать твою, от тебя никакого толку. Позови кого-нибудь, кто может выписывать рецепты. Или выпусти меня отсюда. Я жертва преступления. Как только о том, что со мной случилось, станет известно, тебе и всем остальным придется плохо. Если, конечно, газетчики об этом напечатают. Но они ведь не напечатают. Они тоже участвуют.

– В чем?

– В великом заговоре, призванном уничтожить мой мозг. – Улыбка. – Не-ет, это все дерьмо. Я не страдаю манией преследования. Просто у меня расстройство психики.

– Кто на тебя напал? – спросил я.

– Мексиканцы. Бандиты. Бродяги. Незаконные иммигранты, отбросы общества.

– Они попытались тебя ограбить?

– Попытались, и успешно. Я шел по улице, никого не трогал, а они выехали из-за угла, выскочили из машины, отдубасили меня до полусмерти и обчистили карманы.

– И большой у них оказался улов?

– Все, что оказалось у меня в карманах. – Донни покачал головой. – От тебя все равно нет никакого толку. Разговор окончен.

– У тебя было при себе оружие? – спросил я.

Он начал напевать какой-то мотив.

– Поенсеттиа-плейс всего в трех кварталах от дома твоего отца.

Пение стало громче. Веки Донни задергались. Дыхание участилось.

– Ты собирался заглянуть к нему? – продолжал я. – В прошлый раз тебе помешала домовладелица. Но сколько раз ты уже успел там побывать?

Донни резко повернул голову.

– Я точно откушу тебе нос. Око за око – отомщу за то, что сделал другой психолог – Лектер. Нет, он был психиатр. Отличный был фильм. Я его посмотрел, а потом балдел целую неделю.

– Это ты убил своего отца? – спросил я.

– Точно, – согласился он. – А потом и ему откусил нос. Сожрал его с фасолью... и запил вином... почему мне кажется, что это было шабли? Мать твою, дай же мне «Тегретол»!

– Я посмотрю, что мне удастся сделать, – сказал я.

– Не лги мне, дядя с дипломом.

– Я сделаю все что смогу.

– Черта с два сделаешь.

Выйдя из палаты, я полистал историю болезни Донни и сбросил сообщение на пейджер врачу, сделавшему последнюю запись – сегодня рано утром. Некой Гринбаум, получившей диплом меньше года назад. Она тотчас же перезвонила мне, сказала, что сейчас у нее дежурство в Центральной клинике, и в Голливуд она вернется только завтра. Объяснив, почему я был у молодого Салсидо, я спросил у Гринбаум, какие она ему давала лекарства.

– Да, – ответила она, – он утверждал, что ему нужен «Тегретол», для того чтобы «обеспечить внутреннюю стабильность». То же самое он и вам пел. Я хочу переговорить с его лечащим врачом.

– Салсидо принимал «Тегретол», борясь с приступами агрессивности и резкой смены настроений. Скорее всего, он уже пробовал литий и успокоительные средства. Вероятно, находясь в тюрьме.

– Возможно, но мне так и не удалось вытянуть из него что-нибудь похожее на историю болезни. Сам по себе «Тегретол» не так уж страшен, но у него может быть множество побочных эффектов. Я должна провести анализ крови.

– Вы говорили с Салсидо?

– Он упорно молчал.

– Сейчас он стал более разговорчив, – сказал я. – Похоже, парень знает, о чем говорит. Он чувствует надвигающийся приступ агрессивности и пытается держать себя в руках.

– И к чему вы клоните?

– По-моему, в данном конкретном случае он знает, что для него будет лучше.

– Вы видели его кожу? – спросила Гринбаум.

– Такую живопись трудно не заметить.

– Это плохо вяжется с тем, будто он знает, что для него лучше.

– Верно, но...

– Поняла, – оборвала меня она. – Вас направила полиция, и он нужен вам во вменяемом состоянии, чтобы можно было с ним поговорить.

– Отчасти это верно. В то же время, у Салсидо уже бывали приступы агрессивности, и если ему что-то помогает, быть может, стоит об этом задуматься. Я вовсе не учу вас, как делать свою работу...

– Напротив, именно этим вы и занимаетесь, – рассмеялась Гринбаум. – Впрочем, а почему бы и нет? Мне кажется, все только это и делают. Ладно, ничего хорошего не будет, если у него начнется приступ, и меня поднимут с постели в три утра. Я попробую связаться с лечащим врачом, и если она даст добро, ваш Салсидо получит дозу.

– Он говорит, что принимает ежедневно по тридцать миллиграммов.

– Вот как? Теперь у нас психбольницей заправляют больные?

– Посмотрите, что происходит в Вашингтоне.

Она снова рассмеялась.

– Что от него нужно полиции?

– Информация.

– Какая?

– По поводу убийства.

– Вот как! Замечательно. Значит, он убийца. Жду не дождусь, когда снова увижусь с ним.

– Он не подозреваемый, – поправил ее я, – а потенциальный свидетель.

– Свидетель? Какой может быть толк от такого свидетеля?

– Трудно сказать. Пока что я просто пытаюсь установить с ним контакт. Мы говорим о его семье.

– О семье? Что, добрый старомодный психоанализ? То, о чем пишут в умных книжках?

Я вернулся в палату к Донни. Он лежал лицом к двери. И ждал.

– Ничего не обещаю, – сказал я, – но ординатор свяжется с лечащим врачом.

– И скоро я получу свой «Тегретол»?

– Если лечащий врач даст добро, то скоро.

– Я, наверное, этого не дождусь. Вот мерзость!

– Придется потерпеть, мистер Салсидо.

Донни презрительно оскалился. У него недоставало половины зубов. Оставшиеся пожелтели и обкололись.

Пододвинув к кровати стул, я сел.

– Зачем ты шел к дому своего отца?

– Он ко мне никогда не приходил, зачем мне идти к нему?

– Но ведь зачем-то ты шел.

– Да знаю я, черт побери! Все это чистой воды риторика – цицеронство. Я спрашиваю самого себя, каковы были мои мотивы, – занимаюсь самоанализом. Разве это не хорошо? Не говорит о моем прогрессе?

Он сплюнул, и мне пришлось отодвинуться, чтобы не стать мишенью.

– Я не знаю, почему делаю то, что делаю, – сказал Донни. – В противном случае разве я был бы здесь?

Я промолчал.

– Надеюсь, когда-нибудь такое случится и с вами, – продолжал он. – Нападет слабость. Апатия. Вы считаете, что у меня странная кожа? И чего же в ней странного? Все мозговеды, с кем я говорил, заверяли, что кожа это не главное; в первую очередь надо заглядывать внутрь. Проникать сквозь поверхность.

– И со многими «мозговедами» ты разговаривал?