Текст книги "Мужчины не ее жизни"
Автор книги: Джон Ирвинг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
Но Ханна флиртовала с ее отцом, что злило Рут. А отец Рут, который не знал других способов обращения с женщинами, флиртовал с Ханной.
Именно Ханне выдала Рут свою вульгарную сентенцию относительно привлекательности его отца для женщин; Рут сказала тогда: «Ты просто слышишь, как женские трусики соскальзывают на пол».
Познакомившись с Тедом Коулом, Ханна сказала Рут:
– Что это за звук? Ты не слышишь?
Рут редко предчувствовала шутку, она обычно думала, что с ней говорят вполне серьезно.
– Какой звук? Нет, я ничего не слышу, – ответила Рут, оглядываясь.
– Ой, это мои трусики сползают на пол, – сказала Ханна.
Эта шутка стала их условным кодом.
Если Рут нравился очередной любовник Ханны, которому та ее представляла, то Рут спрашивала Ханну: «Ты слышишь этот звук?» Если же этот любовник не вызывал у Рут никакого интереса, как оно и случалось чаще всего, то она говорила: «Я ничего не слышу. А ты?»
Рут не любила представлять своих любовников Ханне, потому что Ханна всегда говорила: «Ой, что за грохот?! Боже мой, мне показалось, будто что-то мокрое шмякнулось о землю, или это игра воображения?» («Мокрое» в словаре Ханны означало сексуальное желание – это восходило еще к их экзетерским дням.) Рут обычно не гордилась своими любовниками и никого не хотела с ними знакомить. К тому же любовники в жизни Рут не задерживались надолго, и Ханне просто не приходилось с ними встречаться.
И тем не менее Рут, сидя сейчас на стуле и снося не только взгляды рабочего сцены, очарованного ее грудью, но и вымученную речь Эдди (бедняга Эдди теперь завяз в ее втором романе), снова с раздражением подумала о Ханне, которая опаздывала на ее чтения или вообще проигнорировала их.
Они не только с большим воодушевлением говорили о предстоящей встрече с Эдди О'Харой; Рут еще и очень хотелось познакомить Ханну с нынешним своим бойфрендом. Раз в кои веки Рут нужно было выслушать мнение Ханны. Столько раз Рут хотелось, чтобы Ханна попридержала свое мнение при себе.
«И вот теперь, когда она мне нужна, где она шляется?» – недоумевала Рут.
Наверняка трахается до умопомрачения, как сказала бы Ханна… так, по крайней мере, представлялось Рут.
Она глубоко вздохнула, отдавая себе отчет в том, как поднялись и опустились ее груди, и ощущая на них восторженный взгляд идиота рабочего. Она могла бы услышать и плотоядный вздох молодого человека, если бы не монотонный голос Эдди. Рут от скуки поймала взгляд молодого рабочего сцены и выдерживала его, пока парень не отвернулся. У него были прозрачная козлиная полубородка и усики – словно сажей по верхней губе мазнули.
Рут подумала: «Я и то могла бы отрастить получше, если бы не выщипывалась».
Она вздохнула еще раз, подзадоривая сладострастника снова взглянуть на ее груди, но неприятный молодой человек внезапно устыдился своей бесцеремонности и перестал пожирать ее взглядом. Поэтому Рут предприняла напряженную попытку пожрать взглядом его. Скоро она потеряла интерес к этому занятию. Джинсы у него были разодраны на одном колене, видимо, в этой паре он и предпочитал выходить в свет. На груди его темно-коричневой водолазки осталось жирное пятно, судя по всему от пищи; водолазка была растянута и на локтях отвисала пузырями размером с теннисный мяч.
Но как только Рут вернулась мыслями к предстоящим ей чтениям, в ту самую секунду, когда она открыла свой новый роман на странице, выбранной ею для чтения, похотливый взгляд рабочего сцены снова прилип к ее неимоверным грудям. У Рут еще раньше возникло впечатление, что у парня странные глаза: настороженные, но удивленные, немного похожие на собачьи – он смотрел с рабской преданностью и словно был готов вот-вот завилять хвостом.
Потом Рут решила прочесть другой отрывок вместо ранее выбранного. Она сгорбилась на стуле, уступленном ей рабочим сцены, держа перед собой открытую книгу, как могла бы держать псалтырь, собираясь петь псалмы; таким образом она скрыла свои груди от похотливого взгляда.
Она с облегчением услышала, что Эдди перешел наконец к ее третьему и последнему роману: «Вариации на излюбленную тему мисс Коул – разладившейся женской дружбы», – говорил Эдди.
«Новая порция упражнений в софистике!» – подумала Рут.
Но в тезисах Эдди было зерно истины; Рут уже слышала анализ такого рода от Ханны.
«Значит… на этот раз, – сказала ей Ханна, – «Рут» и «Ханна» начинают как враги. А в конце они становятся друзьями. Я согласна, это что-то новенькое, но не такое уж новенькое».
В романе Рут писательница по имени Джейн Дэш, воплощающая образ Рут, недавно потеряла мужа. Впервые героиней Рут стала писательница – она как будто сама подставлялась интерпретациям того сорта, который вызывал у нее крайнее неприятие: отождествляющим автора и героя.
Элеонора Холт, воплощающая «образ Ханны», в начале романа враждует с миссис Дэш, а в конце становится лучшей подругой вдовы. Женщины, долгие годы испытывавшие неприязнь друг к другу, сходятся в известной мере против своей воли благодаря своим взрослым детям; их сын и дочь влюбляются друг в друга и женятся.
Джейн Дэш, матери жениха, и Элеоноре Холт, матери невесты, приходится делить ответственность по воспитанию внуков, после того как их родители погибают в авиакатастрофе. (Молодая пара, праздновавшая десятилетие свадьбы, отправилась в путешествие – второй медовый месяц.) Во время этой авиакатастрофы миссис Дэш уже вдова (она больше никогда не выходит замуж), а Элеонора Холт разведена во второй раз.
Это был первый роман Рут Коул с оптимистической (чтобы не сказать счастливой) концовкой, хотя Джейн Дэш и испытывает некоторые сомнения по поводу своей дружбы с Элеонорой Холт – ей не дают покоя «огромные изменения в характере Элеоноры, характере, который делал ее неприемлемой для Джейн Дэш в прошлом». Ханна, утверждавшая, что Элеонора – безусловно, «образ Ханны», обиделась на эту строчку.
– Какие такие огромные перемены увидела ты в моем характере? – пожелала узнать Ханна. – Может, ты не всегда одобряла мое поведение, но скажи конкретно, что ты видишь в моем характере непостоянного или противоречивого?
– В тебе нет ничего «противоречивого», – сказала Рут подружке. – И ты куда постояннее, чем я. Я не заметила ни одного изменения в твоем характере – ни отрицательного, ни даже положительного и, уж конечно, никакого «огромного изменения».
Ханна сочла этот ответ путаным, о чем и заявила Рут, но та в ответ сказала: это как раз и свидетельствует – если Ханне нужны какие-то свидетельства – о том, что Элеонора Холт, которую Ханна считает собой, на самом деле никакая не Ханна. Вот тогда-то между Рут и Ханной и возникла некая неловкая напряженность, длившаяся, по крайней мере, пока Рут не пригласила Ханну на чтение ее нового романа, хотя это приглашение было связано не столько с романом, который Ханна уже успела прочесть, сколько с волнующей перспективой встречи с Эдди О'Харой.
Еще одним лицом, по поводу встречи с которым Ханна проявляла не меньшее волнение, был человек, о котором Рут говорила как о своем «нынешнем» любовнике. На самом деле он скорее принадлежал к категории потенциальных любовников – «кандидатов в любовники», как сказала бы Ханна. Этот возможный любовник к тому же был новым редактором Рут – той самой важной персоной из «Рэндом хауса», чья фамильярность и неспособность запомнить, что он уже встречался с ним, вызвала неприятие у Эдди О'Хары.
Но Рут уже сказала Ханне, что лучшего редактора она еще не видела. Да, она еще не встречала человека, с которым могла бы разговаривать и которого могла бы слушать, по крайней мере в такой степени. Рут чувствовала, что нет никого, возможно за исключением самой Ханны, кто знал бы ее так хорошо. Он был не только откровенным и сильным, он еще и перечил ей, но «по-хорошему».
– Что значит «по-хорошему»? – спросила Ханна.
– Ты сама поймешь, когда увидишь его, – сказала ей Рут. – А к тому же он джентльмен.
– Он настолько стар, что ему ничего другого и не остается, – ответила Ханна. – Я хочу сказать, что по его возрасту как раз и джентльменское поведение. На сколько он тебя старше – на десять? Пятнадцать лет?
(Она видела фотографии.)
– На восемнадцать, – тихим голосом ответила Рут.
– Ну да, настоящий джентльмен, – сказала Ханна. – А детей у него нет? Кстати, сколько им? Наверняка твоих лет!
– У него нет детей, – ответила Рут.
– Но мне показалось, что он был сто лет женат, – сказала Ханна. – Почему же у него нет детей?
– Его жена не хотела детей – она боялась рожать, – сказала Рут.
– Это чем-то напоминает тебя, а? – сказала Ханна.
– Алан хотел ребенка, а его жена – нет, – согласилась Рут.
– Значит, он все еще хочет ребенка, – пришла к выводу Ханна.
– Это одна из тем, на которые мы разговариваем, – признала Рут.
– И я полагаю, он продолжает общаться со своей бывшей женой. Будем надеяться, что он принадлежит к последнему поколению мужчин, которые считают своим долгом общаться с бывшими женами, – уничижительно сказала Ханна.
Это была ее журналистская привычка: все должны подпадать под ту или иную возрастную, образовательную и типажную группу. Рут такой взгляд на вещи выводил из себя, но она прикусила язычок.
– Значит, – философски заметила Ханна, – кроме секса, ты ничего другого от него не ожидаешь?
– У нас еще не было секса, – сказала Рут.
– Кто же медлит? – спросила Ханна.
– Мы оба, – солгала Рут.
Алан проявлял терпение, «медлила» она. Она так опасалась, что ей не понравится секс с ним, что все откладывала на потом. Она не хотела зацикливаться на мысли о том, что это – мужчина ее жизни.
– Но ты сказала, что он просил тебя выйти за него! – воскликнула Ханна. – Он хочет жениться на тебе, не переспав с тобой? Так себя вело даже не его поколение – поколение его отца, а может, деда!
– Он хочет, чтобы я знала: я для него не просто очередная подружка, – сказала Рут Ханне.
– Ты еще вообще ему не подружка! – сказала Ханна.
– А мне это кажется милым, – сказала Рут. – Он влюбился до того, как переспал со мной. Я думаю, это замечательно.
– Ну, тогда другое дело, – снисходительно сказала Ханна. – И чего же ты боишься?
– Я ничего не боюсь, – солгала Рут.
– Обычно ты не хочешь, чтобы я знакомилась с твоими любовниками, – напомнила ей Ханна.
– Это особый случай, – сказала Рут.
– Настолько особый, что ты не спала с ним.
– Он может обыграть меня в сквош, – слабо возразила Рут.
– Ну, это и твой отец может, а сколько ему лет?
– Семьдесят семь, – сказала Рут. – Ты знаешь, сколько ему лет.
– Господи милостивый, неужели семьдесят семь? Он не выглядит на свои годы, – сказала Ханна.
– Я говорю об Алане Олбрайте, а не о моем отце, – сердито сказала Рут. – Алану Олбрайту всего пятьдесят четыре. Он меня любит, он хочет на мне жениться, и я думаю, что буду с ним счастлива.
– А ты говорила, что любишь его? – спросила Ханна. – Что-то я этого не слышала.
– Я этого не говорила, – признала Рут. – Я этого не знаю. Я не знаю, как это сказать, – добавила она.
– Если не знаешь, значит, не любишь, – сказала Ханна. – А мне казалось, что у него репутация… гм-м… он был большим бабником, а?
– Да, был, – медленно сказала Рут. – Он мне сказал об этом. И о том, что он стал другим.
– Ой ли, – сказала Ханна. – Ты думаешь, мужчины меняются?
– А мы? – спросила Рут.
– Ну, ты ведь хочешь измениться, разве нет? – сказала Ханна.
– Я устала от плохих любовников, – призналась Рут.
– Но ты ведь можешь выбирать, – сказала ей Ханна. – Правда, мне казалось, что ты специально выбираешь плохих. Мне казалось, что ты их выбираешь, зная – они уйдут. Иногда еще до того, как ты попросишь их об этом.
– Ты тоже, случалось, выбирала плохих любовников, – сказала Рут.
– Конечно, я это все время делаю, – признала Ханна. – Но мне попадались и хорошие – просто они не задерживались.
– Я думаю, Алан задержится, – сказала Рут.
– Конечно задержится, – сказала ей Ханна. – Так значит, тебя беспокоит, что ты можешь не задержаться, да?
– Да, – призналась наконец Рут. – Дело в этом.
– Я хочу с ним познакомиться, – сказала Ханна. – Я тебе скажу, задержишься ты или нет. Я сразу пойму, как его увижу.
«А теперь она меня бросила на гвозди!» – подумала Рут.
Она захлопнула книгу и прижала ее к груди. Она так разозлилась на Ханну, что готова была расплакаться, но тут же увидела, как этот ее неожиданный жест напугал похотливого рабочего сцены; его встревоженный вид обрадовал ее.
– Публика слышит, что происходит за сценой, – прошептал ей пронырливый парень.
У него была высокомерная улыбка.
Ответ пришел к Рут неожиданно, хотя почти все, что она говорила, было продумано.
– На тот случай, если вы задавались этим вопросом, – прошептала Рут рабочему сцены, – они тридцать четвертого размера.
– Что? – прошептал парень.
Он слишком глуп, чтобы понять, решила Рут. И потом публика разразилась громкими аплодисментами. Даже не слыша, что сказал Эдди, Рут поняла, что он наконец завершил свою вступительную речь.
Она остановилась на сцене, чтобы пожать ему руку, и только потом направилась к подиуму. Эдди смешался и пошел за кулисы, вместо зарезервированного для него места среди зрителей. А когда он оказался за кулисами, ему уже было неловко идти на свое место в зале. Он беспомощно посмотрел на неприятного рабочего сцены, который ему не собирался предлагать свой стул.
Рут дождалась, когда смолкнут аплодисменты, потом взяла свой пустой стакан с водой и тут же поставила его назад.
«Боже мой, я выпил ее воду!» – понял Эдди.
– Вот это титьки! – прошептал Эдди рабочий сцены, но Эдди ничего не ответил, только посмотрел с виноватым видом. (Он не слышал, что сказал парень, и решил – что-то, связанное со стаканом воды.)
Роль рабочего сцены в организации вечера была маленькой, но он внезапно почувствовал себя еще меньше, чем обычно; не успело слово «титьки» замереть у него на губах, как туповатый молодой человек понял, что знаменитая романистка шепнула ему. Она носит тридцать четвертый размер бюстгальтера! Но почему она сказала ему об этом? «Может, она мне предлагалась или чего?» – недоумевал он.
Когда аплодисменты стихли, Рут сказала:
– Пожалуйста, сделайте свет в зале поярче. Я хочу видеть лицо моего редактора. Если я увижу, что он морщится, то пойму, что что-то здесь просмотрела – или просмотрел он.
Это, как и предполагалось, вызвало смех, но то была не единственная ее цель. Ей не нужно было видеть лицо Алана Олбрайта, он и без того занимал немалую часть ее мыслей. Рут хотела увидеть пустое кресло рядом с Аланом – место, зарезервированное для Ханны. На самом деле рядом с Аланом было два пустых места, потому что Эдди ушел за кулисы, а не в зал, но Рут заметила отсутствие только Ханны.
«Черт бы тебя подрал, Ханна!» – подумала Рут, но она теперь находилась на сцене, и ей нужно было только опустить глаза на страницу, как текст захватил ее целиком. Внешне Рут была такой, какой бывала всегда, – собранной. И как только она начала читать, то почувствовала и внутреннюю собранность.
Возможно, она не знала, что делать со своими любовниками (в особенности с теми из них, кто хотел жениться на ней), возможно, она не знала, как обращаться со своим отцом, к которому питала мучительно смешанные чувства. Возможно, она не знала, возненавидеть ли ей лучшую свою подругу Ханну или простить ее. Но когда дело доходило до ее сочинений, Рут Коул была сама уверенность и сосредоточенность.
Она настолько сосредоточилась на чтении первой главы, названной «Красно-синий надувной матрас», что забыла сообщить публике название своей новой книги. Впрочем, это не имело значения – большинству из них название было уже известно. (Более половины присутствующих уже прочли книгу целиком.)
История появления первой главы была довольно необычной. Журнальный отдел одной немецкой газеты («Зюддойче цайтунг») попросил Рут написать рассказ для ежегодника художественной прозы. Рут редко писала рассказы, у нее на уме всегда был очередной роман, даже если она еще не начинала его писать. Однако правила представления материалов в «Зюддойче цайтунг» заинтриговали ее: любой рассказ, опубликованный в журнале, должен был называться «Красно-синий надувной матрас», и по крайней мере один раз в каждой истории этот самый матрас должен был появляться. (Предполагалось также, что матрас должен играть в рассказе заметную роль, чтобы оправдать его присутствие в названии.)
Рут любила правила. Для большинства писателей правил не существует, но Рут была еще и игроком в сквош, она любила игры. Задача внедрения матраса в рассказ показалась ей любопытной. Она уже знала персонажей: Джейн Дэш, свежеиспеченная вдова, и тогдашняя антагонистка миссис Дэш – Элеонора Холт.
– И вот, – сказала Рут слушателям, собравшимся в «Уай» на Девяносто второй улице, – своей первой главой я обязана надувному матрасу.
Публика рассмеялась. Для публики это тоже была новая игра.
У Эдди О'Хары создалось впечатление, что даже такой невежда, как этот рабочий сцены, с нетерпением ждал красно-синего матраса. Кроме того, это подтверждало и международный статус Рут Коул как писателя: первая глава ее романа была опубликована на немецком под названием «Die blaurot Luftmatratze», прежде чем кто-либо из множества читателей Рут мог прочесть ее на английском! Рут сообщила публике:
– Я хочу посвятить эти чтения моей лучшей подруге Ханне Грант.
Когда-нибудь Ханна узнает об этом пропущенном ею посвящении – кто-нибудь из присутствующих непременно сообщит ей.
Когда Рут начала читать первую главу, можно было, согласно пословице, услышать, как муха пролетит.
Красно-синий надувной матрас
Джейн Дэш уже год как вдовствовала, и тем не менее так называемый поток воспоминаний мог в любой момент унести ее – так же, как и в то утро, когда она проснулась и обнаружила, что лежащий рядом с ней на кровати муж мертв. Она была писательницей. У нее не было ни малейших намерений писать мемуары; автобиографии ее не интересовали, а ее собственная – в особенности. Но ей очень хотелось сохранить воспоминания о прошлом, как это подобает любой вдове.
Самым неприятным воспоминанием из прошлого миссис Дэш была бывшая хиппи Элеонора Холт. Элеонору как магнитом притягивали чужие несчастья, она, казалось, даже воодушевлялась ими. Особый интерес представляли для нее вдовы. Элеонора была для миссис Дэш живым доказательством, что поэтическая справедливость приходит не сразу и на очень нерегулярной основе. Даже Плутарх не смог бы убедить Джейн Дэш, что Элеонора Холт когда-нибудь получит воздаяние по заслугам.
Как называется то, что написал Плутарх? Джейн помнилось что-то вроде: «Почему боги медлят с воздаянием», – но точно она сказать не могла. Как бы то ни было, но, несмотря на разделявшие их века, Плутарх, видимо, имел в виду Элеонору Холт.
Покойный муж миссис Дэш однажды отозвался об Элеоноре как о женщине, которая находится под постоянным прессом самоизменений. (Джейн показалось, что такая оценка слишком позитивна.) Выйдя замуж в первый раз, Элеонора Холт стала одной из тех дам, которые так похваляются счастливым браком, что женщины, когда-либо разводившиеся, всем сердцем их ненавидят. Разойдясь с мужем, Элеонора стала такой сторонницей развода, что каждый, кто когда-либо был счастливо замужем, хотел ее убить.
В шестидесятые годы она, никого этим не удивив, стала социалисткой, в семидесятые – феминисткой. Живя в Нью-Йорке, она полагала, что жизнь в Гемптонах, которые она называла «деревней», годится только для уик-эндов в хорошую погоду; жить в Гемптонах круглогодично или в плохую погоду могут только тупоголовые чурбаны.
Когда она покинула Манхэттен, чтобы круглогодично жить в Гемптонах (и в связи со вторым своим браком), она заявила, что городская жизнь годится только для сексуальных хищников и любителей острых ощущений, и понять таких людей она просто не в состоянии. (Проведя долгие годы в Саутгемптоне, Элеонора продолжала считать южную вилку Лонг-Айленда деревенским районом, потому что так до сих пор и не имела истинного опыта жизни в сельской местности. Она училась в женском колледже в Массачусетсе и, называя полученный ею там жизненный опыт совершенно противоестественным, она не рассматривала его в таких категориях, как «городской» или «сельский».)
Элеонора как-то публично сожгла свой бюстгальтер перед небольшим собранием на стоянке «Гранд юнион», но на протяжении восьмидесятых она была политически активной республиканкой – вероятно, под влиянием своего второго мужа. Пытаясь в течение нескольких лет забеременеть, она наконец-таки добилась своего и родила своего единственного ребенка – с использованием спермы анонимного донора; после этого она стала ярой противницей абортов. Возможно, это произошло под влиянием того, что покойный муж миссис Дэш называл «таинственной спермой».
На протяжении двух десятилетий Элеонора Холт переходила от диеты «разрешено все» до строгого вегетарианства, а потом снова возвращалась к «разрешено все». Перемены в ее питании оказывали обескураживающее воздействие на дарованного спермой ребенка, запуганную девочку, чей день рождения – в то время ей было всего шесть – был испорчен как для виновницы торжества, так и для гостей решением Элеоноры показать домашнюю киносъемку рождения дочери.
Единственный сын Джейн Дэш был одним из травмированных на дне рождения детей. Этот эпизод так обеспокоил миссис Дэш еще и потому, что в присутствии сына она всегда старалась избегать всяческой физиологии. Ее покойный муж нередко разгуливал по дому в чем мать родила, спал голым и все в таком роде, но это не вызывало беспокойства Джейн – по крайней мере, насчет сына. В конечном счете, они ведь оба были мужчинами. Но сама Джейн старалась ни в коем случае не обнажаться. А тут ее сын вернулся с дня рождения девочки Холт, посмотрев явно натуральную съемку деторождения – увидел Элеонору Холт как раскрытую книгу!
Элеонора в течение нескольких лет время от времени снова устраивала просмотры этого акушерского фильма, запечатлевшего рождение ее несчастной дочери, и необязательно в образовательных целях. Скорее это делалось, чтобы подчеркнуть непреходящую важность Элеоноры: этой женщине необходимо было продемонстрировать дочери, как она, мать, страдала, по крайней мере в момент родов.
Что же касается дочери, то она развила в себе качества, совершенно противоположные материнским, а может, родилась с таковыми; может, это случилось оттого, что ей постоянно навязывались родовые муки ее появления в этот мир, может, это было связано с тайными генами «анонимной спермы», но дочь, казалось, вознамерилась ставить мать в тупик.
И эта оппозиционность бедной девочки побуждала Элеонору опробовать другие возможные средства, которые могли бы вывести из равновесия ее дочь, потому что Элеонора Холт себя не винила никогда и ни в чем.
Миссис Дэш на всю жизнь запомнила появление Элеоноры Холт в противопорнографическом пикете. Порномагазин, располагавшийся на окраине Риверхед на Лонг-Айленде, у черта на куличках от Гемптонов, вовсе не был заведением, привлекавшим к своим дверям молодых, ничего не подозревающих или в каком-то ином смысле невинных читателей. Он представлял собой низенькое, с деревянной кровлей сооружение с маленькими окошками и односкатной крышей.
КНИГИ И ЖУРНАЛЫ КАТЕГОРИИ X
Вход только для взрослых!
Элеонора с небольшой группкой свирепого вида матрон только раз и переступили порог этого магазина. Они тут же выскочили из него, возбужденные и раскрасневшиеся. («Слабые становятся жертвой сильных!» – сказала Элеонора местному репортеру.) Владела порнографическим магазином пожилая пара; они давно мечтали убежать от суровых лонг-айлендских зим. В ходе последовавшего за этим скандала они обманом вынудили (по инициативе Элеоноры) группу озабоченных граждан купить это здание. Но озабоченные граждане не только втридорога купили старый сарай, они получили в дополнение к нему… гм-м, инвентарь, как назвала это миссис Дэш.
Как писатель и заинтересованное лицо Джейн Дэш вызвалась оценить стоимость товара. Перед этим она вежливо, но категорически отказалась присоединиться к крестовому походу Элеоноры против порнографии на том основании, что она – писатель; она принципиально против всякой цензуры.
Когда Элеонора продолжала настаивать, говоря, что взывает к Джейн «прежде всего как к женщине, а потом – как к писателю», Джейн и Элеонору, и себя удивила ответом.
– Я – прежде всего писатель, – сказала миссис Дэш.
Джейн было дозволено произвести инвентаризацию порнографии на досуге. Если забыть о специфической «ценности» этих поделок, то миссис Дэш была разочарована. Примитивность была вполне ожидаема, хотя, безусловно, и не Элеонорой Холт! Но грубость была нормой для многих людей. Непристойность и сексуальные интересы были главным мотивом поведения самых разных индивидуумов; к счастью, миссис Дэш не ассоциировала себя с ними. Хотя она и желала, чтобы больше людей получали образование и это образование было получше, она была уверена, что для большинства людей учение – напрасная трата времени.
В непристойной коллекции из порномагазина, теперь навсегда закрытого, не было изображений сексуального акта с животными или детьми. Миссис Дэш немного утешило, что эти пакости распространены пока дальше на восток от Манхэттена, чем округ Саффолк, по крайней мере в форме журналов или книг. Она в изобилии нашла банальности о небывалых женских оргазмах и о мужчинах (всегда с пенисами невероятных размеров), неубедительно демонстрировавших интерес к тому, чем занимаются. Джейн пришла к выводу, что оба пола одинаковы в своей неумелости. Она решила, что изображенные крупным планом бесчисленные и разнообразные женские гениталии представляют… гм-м, клинический интерес. Она никогда прежде не видела других женщин в таких отталкивающих подробностях.
Джейн, вынужденная вынести суждение относительно ценности этих книг и журналов, сказала, что это мусор, что его место на помойке, но вполне возможно, что инициативным гражданам удастся уменьшить понесенные расходы, продав оставшиеся запасы определенной любознательной категории местных жителей. Но подобная продажа в Риверхеде для инициативных граждан была бы равносильна исполнению роли торговцев порнографией. Поэтому книги и журналы были преданы огню – невосполнимые расходы.
И опять, заявив о себе как прежде всего о писателе, миссис Дэш сказала, что не желает принимать участия в сожжении, она даже смотреть на эту церемонию не захотела. Местные газеты поместили фотографии небольшой, но торжествующей группы женщин, разжигающих костер. Настоящие пожарные с беспокойным видом стояли неподалеку на тот случай, если горящие фотографии энергичных сексуальных упражнений и бесприютных гениталий вдруг распространят огонь на все вокруг.
Следующие шесть лет округ Саффолк прожил без новых публичных демонстраций в области сексуальной нравственности. Явившейся на свет посредством заимствованной спермы дочери было двенадцать лет, когда она принесла фаллоимитатор Элеоноры Холт (это был вибратор, приводимый в действие батарейками) в альтернативную среднюю школу Бриджгемптона на урок под названием «Покажи и расскажи» (одно из плохо продуманных новшеств в американской системе образования). И сын Джейн Дэш, который на дне рождения шестилетней девочки видел фильм, запечатлевший процесс деторождения, еще раз удостоился чести мельком увидеть нечто, имевшее прежде отношение к интимной жизни Элеоноры.
К счастью, двенадцатилетняя дочка не была крупным специалистом по демонстрации сего приспособления, и удивленная учительница успела быстренько изъять у нее вибратор. Видеть там особо было нечего, впечатлял только поразительный размер этого устройства. Миссис Дэш, которая в жизни не видела вибраторов, по описанию сына пришла к выводу, что прототипом этого мелькнувшего на уроке учебного пособия никак не мог быть мужской член. Мальчик сказал, что вибратор похож на «какую-то ракету». Запомнился парнишке и звук, производимый этой ракетой, когда включался мотор. Вибратор, конечно, вибрировал. Хотя звук и был не очень громок, прежде чем учительница выхватила фаллоимитатор из рук двенадцатилетней девочки и выключила его, все, кто успел услышать, были немало удивлены.
– А что это был за звук? – спросила сына Джейн.
– Ззззт! Ззззт! Ззззт! – сказал мальчик.
В этом звуке, подумала миссис Дэш, было что-то предупреждающее – жужжание с конечным «т». Романистка не могла выкинуть этот звук из головы.
И тут снова сказался игривый нрав покойного мужа миссис Дэш. Где бы они ни встречали Элеонору Холт – на вечеринке, в супермаркете, у школы, куда она подвозила дочку, – муж Джейн начинал нашептывать в ухо романистки: «Ззззт!» Джейн казалось, что он на свой умный манер предупреждает ее о необходимости быть осторожной.
Нередко миссис Дэш чувствовала, что больше всего ей не хватает его доброго юмора. Один только вид Элеоноры Холт тут же напоминал Джейн о вдовстве и о том, что она потеряла.
Прошло еще пять лет, а Джейн помнила эпизод с вибратором, словно он произошел вчера. У идеи поддразнить Элеонору Холт почти точным воспроизведением звука вибратора было два повода: во-первых, Джейн страстно хотелось вернуть в свою жизнь тот юмор, который привносил в нее покойный муж, а во-вторых, Джейн знала, что если не сделает что-нибудь Элеоноре напрямую, то у нее возникнет желание написать о ней, а это будет еще хуже. Миссис Дэш не любила писать о реальных людях, она считала, что такая литература свидетельствует о недостатке воображения, потому что любой романист, достойный этого названия, должен уметь изобретать характеры более интересные, чем те, что встречаются в жизни. Сделать Элеонору Холт персонажем художественного произведения (даже с целью осмеяния) означало бы в некотором роде польстить ей.
И потом, когда миссис Дэш решила поддразнить Элеонору звуком вибратора – это было не совсем «решение». В отличие от романов Джейн Дэш, этот поступок не был запланирован заранее. Произошло это на устраиваемом альтернативной средней школой ежегодном пикнике, который был альтернативой школьного пикника и происходил некоторое время спустя после окончания школьного года; его по времени подгоняли под открытие купального сезона в начале лета. Вода в Атлантическом океане до конца июня была невыносимо холодной. Но откладывать пикник до июля было нельзя, поскольку общественные пляжи к этому времени уже были забиты «летними отдыхающими».
Миссис Дэш не собиралась купаться до августа; она никогда не купалась на школьных пикниках, даже пока еще был жив ее муж. И поскольку ее сын закончил альтернативную среднюю школу, его (и Джейн) участие в пикнике – это было скорее что-то вроде сбора одноклассников, встречи старых друзей, а для миссис Дэш это стало первым публичным мероприятием в Бриджгемптоне после смерти ее мужа. Некоторые удивились, увидев ее. Но не Элеонора Холт.
