Текст книги "Мужчины не ее жизни"

Автор книги: Джон Ирвинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Был здесь и тот важный деятель из «Рэндом хауса»[17]17
  Известное американское издательство.


[Закрыть], редактор Рут. (Редактором двух первых романов Рут была недавно умершая женщина, и теперь ее место занял этот тип.) Эдди видел его три или четыре раза и никак не мог запомнить его имя. Но как бы ни звали этого важного редактора, он тоже не мог запомнить, что уже знакомился с Эдди. Эдди никогда до сегодняшнего вечера не находил в этом ничего оскорбительного.

Стены комнаты отдыха были увешаны фотографиями самых знаменитых мировых авторов; Эдди был окружен писателями международного статуса и известности. Фотографию Рут он узнал, прежде чем увидел саму Рут; ее фотография казалась вполне уместной среди фотографий нескольких нобелевских лауреатов. (Эдди никогда и в голову бы не пришло поискать здесь собственную фотографию – он бы и не нашел ее здесь.)

Именно ее новый редактор в буквальном смысле вытолкнул Рут навстречу Эдди. У склонного к фамильярности человека из «Рэндом хауса» был радушно-агрессивный вид. Он бесцеремонно положил свою большую ладонь между лопаток Рут и выпихнул ее из угла комнаты, где она, казалось, пряталась от других. Рут не была застенчива; Эдди знал это по ее многочисленным интервью. Но, увидев ее живьем (впервые – взрослой), Эдди понял, что в ней была какая-то нарочитая миниатюрность. Она словно бы сама пожелала быть маленькой.

На самом деле она была ничуть не ниже, чем тот чернокожий детина в автобусе на Мэдисон-авеню. Ростом Рут не уступала отцу – вполне нормальный рост для женщины, но она была значительно ниже Марион. Правда, ее миниатюрность никак не была связана с ее ростом – она, как и Тед, была по-спортивному крепко сбитой. На ней, как всегда, была черная футболка, и Эдди сразу бросилось в глаза, что мускулатура правой руки Рут развита на мужской манер – больше, чем на левой, и бицепс и мышцы предплечья были заметно крупнее и сильнее, чем на тонкой левой руке. Это происходит с теми, кто занимается сквошем или теннисом.

Эдди взглянул на нее и сразу же решил, что она в пух и прах разнесет Теда на корте. Она и в самом деле могла бы сделать это на любом сквош-корте стандартных размеров. Эдди и представить себе не мог, как хочется Рут разнести отца в пух и прах, как не мог он предположить, что старик по-прежнему легко обыгрывает спортивного вида дочь в своем сарае, дающем ему несправедливые преимущества.

– Здравствуйте, Рут. С нетерпением ждал встречи с вами, – сказал Эдди.

– Здравствуйте… снова, – сказала Рут, пожимая ему руку.

У нее были короткие, квадратные пальцы – как у отца.

– Ух ты, – сказал редактор из «Рэндом хауса», – я и не знал, что вы знакомы.

У Рут была и отцовская ироническая улыбка, при виде которой слова застряли у Эдди в горле.

– Вы, наверно, хотите сначала умыться? – спросила она Эдди.

И тут опять в дело вступила фамильярная рука редактора, которая на сей раз с чуть чрезмерной бесцеремонностью легла между лопаток Эдди.

– Да-да, дадим мистеру О'Харе пару минут, чтобы привести себя в порядок, – сказал новый редактор Рут.

И только оказавшись в туалете, Эдди понял, насколько необходимо ему привести себя в «порядок». Он был не только грязный и мокрый – целлофановая упаковка, вроде бы от какой-то сигаретной пачки, прилипла к его галстуку, обертка от жвачки, под которой при более внимательном обследовании обнаружился комок хорошо пережеванной резинки, висела на его ширинке. Рубашка его промокла насквозь. В зеркале Эдди поначалу никак не мог узнать свои соски – он попытался смахнуть их, словно это тоже была прилипшая к коже жевательная резинка.

Он решил, что лучше всего ему снять пиджак и рубашку и отжать их; отжал он и свой галстук. Но когда Эдди снова оделся, то оказалось, что галстук и рубашка у него стали словно жеваные, к тому же его рубашка, которая прежде была белоснежной, теперь стала розовато-выцветшей в полоску. Он посмотрел на свои ладони со знакомыми пятнами красных чернил, которыми заправлялась его редакторская ручка (его так называемая «любимая учительская»), и – еще до того, как он заглянул в свой портфель, – он понял, что вся правка красным на рукописи его речи сначала поплыла на мокрых страницах красными кляксами, а потом порозовела.

Когда он таки взглянул на свою вступительную речь, то увидел, что вся его сделанная от руки правка стерлась или расплылась до неузнаваемости, а оригинальный машинописный текст, который теперь оказался напечатанным на розовом фоне, стал значительно менее разборчивым, чем прежде. Что было неудивительно – ведь прежде эти буквы хорошо выделялись на чистой белой странице.

Горсть мелочи перекашивала набок его пиджак. В туалете Эдди нигде не увидел корзинки для мусора, и – он надеялся, что это последняя на сегодня глупость, – Эдди швырнул всю мелочь в унитаз, потом спустил воду, и когда бурление прекратилось, он увидел, что четвертаки остались лежать на донышке унитаза.

Рут воспользовалась туалетом после Эдди. Когда он шел за ней на сцену (большинство остальных отправились в зал и заняли места среди публики), она оглянулась через плечо и сказала ему:

– Странный фонтан для загадывания желаний, правда?

Он не сразу сообразил, что она говорит о монетках в унитазе; он, конечно же, не мог сказать, знает ли она, что это его деньги.

Потом уже без всякого подтекста – и без озорства – она сказала:

– Надеюсь, мы поужинаем вместе после этого – будет возможность поболтать.

Сердце у Эдди екнуло. Неужели она имела в виду ужин на двоих? Но даже Эдди понимал, что рассчитывать на это не приходится. Она имела в виду – с Карлом, с Мелиссой и, несомненно, с этим фамильярным новым редактором из «Рэндом хауса», не говоря уже о его больших бесцеремонных ладонях. И все же, может быть, Эдди удастся улучить с ней минутку наедине. А если нет – может, получится договориться с ней о более поздней встрече тет-а-тет.

По лицу его гуляла идиотская улыбка – настолько он был поражен ее приятным – некоторые сказали бы «красивым» – лицом. Верхняя губа Рут была точной копией верхней губы Марион, полные груди, слегка покачивающиеся при ходьбе, были у нее тоже материнские, вот только без высокой талии Марион груди Рут казались великоваты для нее. И у нее были короткие, сильные ноги, как у Теда.

Дорогая черная футболка изящно сидела на Рут. Эдди показалось, что эта футболка из какого-то шелковистого материала, более тонкого, чем хлопок. И джинсы на ней были непростые – тоже черные, в обтяжку. Эдди видел, как она отдала свой жакет редактору – сшитый на заказ кашемировый жакет, подобранный под футболку и джинсы. Рут не хотела быть в жакете во время чтений – ее поклонники желали видеть футболку, решил Эдди. У Рут Коул явно были не просто читатели – у нее были поклонники. Эдди испытывал трепет при мысли о том, что ему предстоит выступать перед ними.

Когда Эдди вдруг понял, что Карл в эти мгновения представляет публике его, Эдди, он предпочел отключить слух. Неприятного вида рабочий сцены уступил Рут свой стул, но она предпочла стоять, переминаясь с ноги на ногу, словно собиралась играть в сквош, а не читать.

– Моя речь… – прошептал Рут Эдди. – Я ею не очень доволен. Вся правка потекла.

Она приложила свой короткий указательный палец к губам. Когда он замолчал, она подалась вперед и прошептала ему в ухо:

– Спасибо, что не написали обо мне. Я знаю, что вы могли бы.

Эдди онемел. Только услышав ее шепот, понял он, что у Рут голос матери.

Потом Рут подтолкнула его к сцене. Поскольку Эдди не слушал вступительного слова Карла, то он и не знал, что Карл и аудитория – а это была аудитория Рут Коул – ждут его.

Рут всю свою жизнь ждала встречи с Эдди О'Харой; с того самого дня, когда Рут впервые услышала об Эдди и ее матери, она хотела встретиться с ним. А теперь ей было тяжело видеть, как он идет к сцене, потому что он уходил от нее. Поэтому она стала смотреть на Эдди на телевизионном мониторе. С точки зрения камеры – а это была и точка зрения аудитории – Эдди не уходил, а приближался, он был обращен лицом к залу и публике.

«Наконец-то он идет ко мне!» – представляла себе Рут.

«Но что, черт побери, моя мать могла найти в нем?» – недоумевала она.

Какой жалкий, несчастный человек! Она разглядывала его в черно-белом цвете на маленьком экране телевизионного монитора. Вид у него в таком примитивном изображении был моложавый – она видела, каким он, наверно, был хорошеньким мальчиком. Но хорошенький мужчина не может быть привлекательным перманентно.

Когда Эдди О'Хара начал говорить о ней и о ее творчестве, Рут принялась размышлять над привычным и мучительным вопросом: а есть ли в мужчинах что-нибудь такое, что привлекало бы ее перманентно?

Рут в тридцать шесть

Мужчина должен быть уверенным в себе, думала Рут; в конечном счете ведь все мужчины родились для того, чтобы быть агрессивными. Но в то же время из-за своей тяги к самоуверенным, агрессивным мужчинам она нередко оказывалась вовлеченной в довольно сомнительные отношения. Она никогда бы не отнеслась снисходительно к физической агрессии, и до сего времени насилие обходило ее, но не некоторых из ее подружек. Рут считала, что ее подруги, по крайней мере отчасти, сами в этом виноваты. Хотя Рут и не доверяла собственному чутью относительно мужчин и относилась к ним скептически, она, как это ни удивительно, была убеждена, что при первом же свидании может обнаружить в мужчине склонность к насилию.

В запутанном мире секса это было одним из немногих качеств, которыми Рут гордилась в себе, хотя Ханна Грант, которая была лучшей подругой Рут, не уставала повторять, что ей всего лишь везло. («Тебе просто никогда еще не попадался нужный тип, то есть, я хотела сказать, ненужный, – говорила ей Ханна. – У тебя еще не было такого рода свидания».)

«Мужчина должен уважать мою независимость», – думала Рут. Она никогда не скрывала своего скептического отношения к супружеству, а тем паче к материнству. И тем не менее мужчины, которые признавали ее так называемую независимость, нередко демонстрировали самую неприемлемую форму безответственности. С неверностью Рут никогда бы не примирилась, она требовала преданности даже от совсем недавнего любовника. Может быть, она просто была старомодной?

Ханна нередко подсмеивалась над Рут за ее, по определению Ханны, «противоречивое поведение». За свои тридцать шесть лет Рут ни разу не жила с мужчиной, но в то же время от каждого текущего любовника она требовала верности, не живя с ним. «Я не вижу здесь ничего "противоречивого"», – говорила Рут Ханне, но та считала себя куда более сведущей в отношениях между мужчинами и женщинами. (Рут полагала, что самомнение Ханны основано лишь на количественном факторе, по которому та явно превосходила Рут.)

По стандартам Рут (да даже по куда более либеральным сексуальным стандартам, чем у Рут), Ханна Грант была неразборчива в связях. Когда Рут собиралась начать чтение отрывков из своего нового романа в «Уай» на Девяносто второй улице, а Ханна, как и Эдди, опаздывала, Рут рассчитывала, что та встретит ее в комнате отдыха до начала чтений, но теперь опасалась, что она появится слишком поздно и ее не впустят, хотя место для нее было зарезервировано. Это было вполне в духе Ханны. Наверно, встретила какого-нибудь парня и зацепилась языком. (Ханна вполне могла зацепиться и не языком.)

Вернувшись взглядом к маленькому черно-белому экрану, Рут попыталась сосредоточиться на том, что говорит Эдди О'Хара. Ее не раз представляли публике, но никогда этого не делал бывший любовник ее матери; однако в самой его речи не было ничего исключительного.

«Десять лет назад», – начал Эдди, и Рут опустила голову на грудь; теперь, когда молодой рабочий сцены предложил ей стул, она не отказалась: если Эдди начал с самого начала, то Рут понимала – ей можно присесть.

«Действие опубликованного в 1980 году, когда ей было всего двадцать шесть, – нараспев говорил Эдди, – первого романа Рут Коул "Тот же самый родильный приют" происходит в небольшом поселке в Новой Англии, который известен тем, что там всегда встречали поддержку группы, ведущие альтернативный образ жизни. Там в свое время процветали социалистическое и лесбийское сообщества, но потом их представители куда-то рассеялись; преуспевал там когда-то колледж с сомнительными критериями приема студентов – он существовал только для того, чтобы предоставить студентам-четырехгодичникам отсрочку от призыва на Вьетнамскую войну. Когда война закончилась, колледж закрылся. И вот, в течение шестидесятых и начале семидесятых – до решения Верховного суда по делу Ро против Уэйда, легализовавшего в 1973 году аборты, – в поселке существовал и небольшой родильный приют. В те годы, когда эта процедура считалась незаконной, было известно – по крайней мере на местном уровне, – что врач приюта делает аборты».

Здесь Эдди сделал паузу. Свет в зале был приглушен, и Эдди не мог разглядеть ни одного лица. Он автоматически отпил из стакана Рут.

На самом деле Рут окончила Экзетер в тот самый год, когда было вынесено решение по делу Ро против Уэйда. В ее романе беременеют две экзетерские девушки, и их исключают из школы, не выясняя, кто же потенциальный отец, а оказывается, что у них один и тот же любовник. Двадцатишестилетняя писательница как-то пошутила в интервью, что рабочее название «Того же самого родильного приюта» было «Тот же самый любовник».

Эдди О'Хара, который был обречен на автобиографичность в своих романах, ни на минуту не допускал, что Рут Коул пишет о себе. Он с самого первого ее романа понял, что она способна на большее. Но в нескольких своих интервью Рут призналась, что в Экзетере у нее была близкая подруга и обе они были страстно увлечены одним мальчиком. Эдди не знал, что в Экзетере комнату с ней делила ее лучшая подружка Ханна Грант, как не знал и того, что Ханна ожидалась на чтениях Рут. Ханна неоднократно бывала на чтениях Рут прежде, но эти чтения были особенными и для нее, и для Рут – потому, что две подружки немало времени провели, болтая об Эдди О'Харе. Ханне до смерти хотелось увидеть Эдди.

Что же касается «страстного увлечения» двух подружек одним мальчиком в Экзетере, то Эдди не мог знать, хотя и догадывался (догадывался верно), что у Рут в Экзетере не было никакого секса. На самом деле (что было немалым достижением в семидесятые) Рут в университетские годы умудрилась прожить без секса. Ханна, конечно же, не стала откладывать это в долгий ящик. У нее было несколько любовных приключений в Экзетере, а первый аборт она сделала еще до окончания школы.

В романе Рут родители одной из забеременевших девушек, влюбленных в одного парня и исключенных из Экзетера, помещают их в приют, давший название роману. Одна из этих молодых женщин рожает ребенка в приюте, но оставляет его себе – ей невыносима мысль о том, что его кто-то усыновит. Другая молодая женщина делает незаконный аборт. Экзетерский мальчишка, дважды потенциальный отец, а теперь уже и выпускник академии, женится на девушке, сохранившей ребенка. Молодая пара предпринимает усилия, чтобы сохранить семью ради ребенка, но их брак распадется – по прошествии всего каких-то восемнадцати лет! Девушке, которая предпочла аборт, теперь под сорок, и она не замужем; теперь она воссоединяется со своим бывшим любовником и выходит за него замуж.

На протяжении всего романа проходит испытания дружба между двумя героинями. Решения, которые они принимают (одна – сделать аборт, другая – сохранить ребенка), и изменяющийся нравственный климат в обществе – вот что определяет обстановку, в которой существуют две женщины на протяжении действия романа. Хотя Рут сочувственно изображает обеих, ее личный взгляд на аборт (она стояла за свободный выбор) приветствовался феминистками. И хотя «Тот же самый родильный приют» страдал дидактизмом, его восторженно встретила критика и роман был переведен на более чем двадцать языков.

Были у книги и противники. Тот факт, что роман завершается мучительным разрывом долгой дружбы, устраивал не всех феминисток. Тот факт, что женщина, сделавшая аборт, не может забеременеть от своего бывшего любовника, некоторыми феминистками провозглашался данью «противоабортной мифологии», хотя Рут никогда не высказывалась в том смысле, что эта женщина не может забеременеть именно из-за аборта.

«Может быть, она не может забеременеть, потому что ей уже тридцать восемь», – сказала Рут в одном из интервью, хотя и это было опровергнуто несколькими женщинами, заявившими, что говорят от имени всех тех женщин, которым за сорок и которые могут забеременеть.

Этот роман был не из тех, у которых безоблачная судьба. Разведенная женщина в «Том же самом родильном приюте» – та, которая рожает ребенка вскоре после исключения из Экзетера, – предлагает родить еще одного ребенка и отдать его подружке. Она готова стать суррогатной матерью от спермы своего бывшего мужа. Но женщина, которая не может забеременеть, отвергает это предложение; она готова остаться бездетной. В романе мотивация женщины, которая предлагает свои услуги в качестве суррогатной матери, вызывает подозрения, и неудивительно, что несколько первых суррогатных матерей обрушились на книгу за то, что они в ней выставлены в дурном свете.

Рут Коул даже в двадцать шесть не предпринимала особых усилий, чтобы защитить себя от критики.

«Послушайте, это же роман, – говорила она. – Это мои герои, они делают то, что нужно мне».

Подобным же образом отвергала она распространенное мнение о «Том же самом родильном приюте» как о романе «про аборты».

«Это же роман, – не уставала повторять Рут. – Он не может быть о чем-то. Это просто хорошая история. История о том, как выбор, сделанный двумя женщинами, влияет на их последующую жизнь. Ведь выбор, который мы делаем, всегда влияет на нас – разве нет?»

Кроме того, Рут дистанцировалась от немалого числа читательниц особого рода, признав, что никогда не делала абортов. Для некоторых из ее читательниц, которые делали аборты, было оскорбительно, что Рут «выдумала» себе аборт.

«Я, конечно же, ничего не имею против абортов или против тех женщин, которые делают аборты, – сказала Рут. – В моем варианте этого просто не случилось».

Как это было прекрасно известно Рут, аборт «случился» у Ханны Грант еще два раза. Они подали заявления в одни и те же колледжи, выбрав лучшие. Когда Ханна не прошла в большинство из них, они поступили в Мидлбери. Для них обеих было важно (по крайней мере, так они говорили) остаться вместе, даже если для этого нужно было четыре года провести в Вермонте.

Оглядываясь назад, Рут спрашивала себя, почему «остаться вместе» было важно для Ханны, большую часть своего времени проводившей с хоккеистом, у которого был съемный зубной протез; она дважды беременела от него, а когда они разошлись, хоккеист попытался подъехать к Рут. Это подсказало Рут ставшее потом знаменитым замечание Ханне по поводу «правил во взаимоотношениях».

– Каких правил? – спросила Ханна. – Между друзьями не может быть никаких правил.

– Правила между друзьями совершенно необходимы, – сказала подружке Рут. – Например, я не встречаюсь ни с кем, кто когда-либо ухаживал за тобой или кто подъехал сначала к тебе.

– И наоборот? – спросила Ханна.

– Ну… – (Эту манеру Рут переняла от отца.) – Это уж тебе выбирать, – сказала она Ханне, которая никогда не нарушала это правило.

По крайней мере, Рут о таких нарушениях ничего не знала. Что же касается Рут, то она своего собственного правила придерживалась безусловно.

А теперь вот Ханна опаздывала. Наблюдая за монитором, на котором Эдди продирался сквозь свой текст, Рут чувствовала, что с нее не сводит глаз угодливый рабочий сцены. Он был из тех парней, которых Ханна называла «пикантными», она наверняка затеяла бы с ним флирт; Рут флиртовала редко. И потом, это был не ее тип, если только у нее был какой-то тип. (У нее таки был свой тип, и такой, что она несказанно волновалась за себя.)

Рут посмотрела на часы. Эдди все еще говорил о ее первом романе.

«Впереди еще два романа – он может проговорить весь вечер!» – подумала Рут, глядя, как Эдди опять отпивает ее воду. «А если он простуженный, то и меня заразит», – пришло ей в голову.

Рут взвесила – не стоит ли ей привлечь внимание Эдди, но вместо этого посмотрела на рабочего сцены, который ощупывал взглядом ее груди. Если бы Рут нужно было назвать самую глупую мужскую черту, то она сказала бы, что они, похоже, даже не подозревают: для женщины вовсе не является тайной, когда мужчина глазеет на ее грудь.

«Я бы не сказала, что меня это раздражает в мужчинах больше всего», – сказала Ханна.

У Ханны груди были маленькие, по крайней мере на взгляд Ханны.

«На что еще должен глазеть мужчина, если у тебя такие буфера?» – спросила Ханна у Рут.

И все же всякий раз, когда Рут и Ханна были вместе, мужчины обычно смотрели сначала на Ханну. Она была высокой блондинкой с хрупкой фигурой. На взгляд Рут, Ханна была сексуально привлекательнее, чем она.

«Все дело в моей одежде – это моя одежда сексуальнее, – говорила ей Ханна. – Если ты попытаешься одеваться как женщина, то, может, мужчины и будут обращать на тебя внимание».

«С меня достаточно, если они будут обращать внимание на мои буфера», – ответила Рут.

Может быть, им удавалось сохранить хорошие отношения, живя в одной комнате и много путешествуя вместе (что еще труднее, чем делить общую комнату), потому что они никогда не носили – и не могли носить – одинаковую одежду.

Рут Коул предпочитала носить мужскую одежду вовсе не потому, что выросла без матери; когда она была маленькой девочкой, Кончита Гомес одевала ее исключительно на девичий манер; та даже в Экзетер отправила ее с чемоданом столь ненавидимых Рут юбочек и платьиц для маленьких девочек.

Рут любила джинсы или брюки в обтяжку. Она любила футболки и мужские рубашки, но не водолазки, потому что была невысокой и короткошеей; не носила она и толстые свитеры, которые полнили ее. Она не была полной и только казалась низкой. Как бы там ни было, но в Экзетере Рут опробовала этот мальчишеский дресс-код, и с тех пор она так и одевалась.

Теперь, конечно, и ее жакеты – даже если это были мужские пиджаки – делались приталенными. Если требовались строгие вечерние костюмы, Рут надевала женский смокинг, тоже приталенный. У нее были так называемые стандартные маленькие черные платья, но Рут никогда (кроме самых жарких летних дней) не надевала платьев. Наиболее частым ее заменителем платьев был цвета морской волны брючный костюм в узкую полоску, который она надевала на коктейли и в модные рестораны; этот же костюм был ее формой на похоронах.

Рут тратила на одежду немалые деньги, но это всегда была одна и та же одежда. Поскольку она любила низкие прочные каблуки (на которых ее щиколотки чувствовали себя так же уверенно, как в спортивной обуви для сквоша), ее обувь тоже имела склонность к единообразию.

Рут позволяла Ханне советовать ей, у какого парикмахера стричься, но совет отрастить волосы подлиннее она отвергала. Не пользовалась Рут и косметикой, кроме разве что блеска для губ и некоторых видов бесцветной помады. Хороший увлажнитель, правильно подобранный шампунь и правильно подобранный дезодорант – против этого она не возражала. Она позволяла Ханне покупать для нее нижнее белье.

«Господи боже мой, как я ненавижу покупать тебе этот бюстгальтер тридцать четвертого размера! – жаловалась Ханна. – Обе мои сиськи влезут в одну чашечку твоего бюстгальтера!»

Рут считала, что слишком стара, чтобы думать об операции по уменьшению груди. Но девчонкой она умоляла отца разрешить ей такую операцию. Ее беспокоил не столько размер, сколько вес ее грудей; Рут впадала в отчаяние оттого, что ее соски (и, соответственно, ареолы) были слишком низкими и слишком крупными. Ее отец не хотел об этом слышать; он говорил, что просто нелепо «калечить» ее «Богом данную прекрасную фигуру». (Тед Коул считал, что груди никогда не могут быть слишком большими.)

«Ах, папа, папа, папа!» – сердито думала Рут, видя, что одержимый рабочий сцены никак не может оторвать взгляд от ее груди.

Она чувствовала, что Эдди О'Хара перехваливает ее; он сказал что-то о ее широко известном утверждении, что она не пишет автобиографическую прозу. Но Эдди все еще никак не мог выбраться из первого романа Рут Коул. Это была самая длинная вступительная речь в мире! Когда наступит ее очередь, аудитория просто будет спать.

Ханна Грант говорила Рут, что той пора прекратить врать, будто она не пишет автобиографическую прозу.

– Господи Иисусе, разве я – не часть твоей автобиографии? – спрашивала у нее Ханна. – Ты ведь всегда пишешь обо мне!

– Я могу заимствовать кое-что из твоего опыта, Ханна, – отвечала Рут. – Ведь в конечном счете твой опыт значительно богаче моего. Но поверь мне, я не пишу «о тебе». Я выдумываю моих персонажей и их истории.

– Ты снова и снова выдумываешь меня, – возражала Ханна. – Может, это я в твоей интерпретации, но это я – всегда я. Ты более автобиографична, чем ты думаешь, детка.

(Рут не выносила, когда Ханна называла ее «детка».)

Ханна была журналисткой. Она исходила из того, что все романы в основном автобиографичны. Рут была романисткой; она смотрела на свои книги и видела, что в них выдумано. Ханна смотрела на них и видела, что в них настоящее. Прежде всего она видела себя саму в разных вариациях. (Истина, конечно, лежала где-то посредине.)

В романах Рут обычно был женский персонаж со склонностью к авантюризму – «образ Ханны», как называла его Ханна.

Рут восхищалась смелостью Ханны и приходила от нее в ужас. Ханна же, со своей стороны, и относилась к Рут с почтением, и постоянно критиковала ее. Ханна уважала успехи Рут, но в то же время сводила романы Рут к некой форме документалистики. Для Рут же были чрезвычайно важны интерпретации, которые давала ее подруга «образу Рут» и «образу Ханны».

Во втором романе Рут – «Перед падением Сайгона» (1985) – так называемые «Рут» и «Ханна» делят общую комнату в Мидлбери во время Вьетнамской войны. «Ханна», воплощение храбрости, заключает сделку со своим любовником: она выйдет за него замуж и родит ребенка, и таким образом по окончании колледжа, когда перестанет действовать его студенческая отсрочка от призыва, он будет защищен от отправки на войну своим новым статусом – 3А: состоит в браке и имеет ребенка. Она заставляет его поклясться, что, если их брак будет неудачным, он с ней разведется на ее условиях. (Ребенок остается у нее, он платит ей алименты.) Но проблема состоит в том, что она никак не может забеременеть.

– Как ты можешь называть ее «Ханной»? – постоянно спрашивала Рут у Ханны. – Ведь ты училась в колледже, все время стараясь не забеременеть, но при этом беременея по десять раз на день!

На это Ханна отвечала, что «склонность к риску» – это исключительно ее черта.

В романе женщина, которая не может забеременеть («Ханна»), заключает новую сделку – на этот раз с соседкой по комнате («Рут»). «Ханна» убеждает «Рут» заняться сексом с любовником «Ханны» и забеременеть от него; сделка состоит в том, что соседка по комнате («Рут») должна выйти замуж за любовника «Ханны» и таким образом освободить его от отправки во Вьетнам. Когда война (или призыв) закончится, обязательная соседка по комнате, которая до этого жуткого происшествия была девственницей, должна развестись с любовником «Ханны», который тут же женится на «Ханне», и они вместе будут воспитывать ребенка ее товарки.

Как Ханна могла видеть в товарке-девственнице «образ Рут», если та на протяжении всей учебы в колледже так и оставалась девственницей – и уж точно никоим образом не беременела от любовника Ханны?! (И Ханна Грант была единственной из подружек Рут, знавшей, как и когда Рут потеряла-таки девственность, но это совсем другая история.) Но Ханна сказала, что «тревоги соседки по комнате в связи с возможной потерей девственности» – это типичные тревоги Рут.

В романе «Рут», естественно, презирает любовника своей товарки, и их единственный сексуальный контакт наносит ей психологическую травму; а любовник, напротив, влюбляется в соседку своей подружки и отказывается разводиться с ней, когда заканчивается Вьетнамская война.

Фоном, на котором разворачиваются события романа, является падение Сайгона в апреле 1975 года, когда подруга (которая соглашается родить ребенка от любовника своей подружки) понимает, что не может отдать ребенка. Несмотря на неприязнь к отцу ребенка, она соглашается на общую опеку над ребенком после развода. «Ханна», которая была инициатором альянса между своим любовником и своей лучшей подругой, теряет и любовника, и ребенка, не говоря уже о дружбе с бывшей соседкой по комнате.

Это сексуальный фарс, но с горькими последствиями, и его комические стороны уравновешиваются драматическим разрывом между персонажами. Этот разрыв как будто в микрокосме отражает ситуацию в стране, расколотой Вьетнамской войной и (для молодых людей поколения Рут) вопросом о том, как быть с призывом. Один из критиков-мужчин так написал о романе: «Оригинальный женский подход к уклонению от призыва».

Ханна рассказала Рут, что иногда спала с этим критиком, а еще ей случайно известна история того, как отклонялся от призыва он. Этот человек заявил, что получил психологическую травму после сексуального опыта с матерью. Его мать подтвердила заявление сына, и вообще эта ложь первой пришла в голову его матери. Успешно уклонившись таким образом от призыва, этот человек в конечном счете таки переспал со своей матерью.

– Я думаю, он понимает толк в «оригинальных подходах» и может оценить таковой, когда с ним сталкивается, – сказала Рут. Ханна негодовала, что Рут не ополчалась против отрицательных рецензий с таким ожесточением, с каким ополчалась против них сама Ханна. – Рецензии – это бесплатная реклама, – любила повторять Рут. – Даже плохие рецензии.

О международном статусе и популярности Рут свидетельствовало и то, что в тех странах, где ее публиковали, два перевода третьего и последнего романа выходили одновременно с английским и американским изданиями – настолько велико было нетерпение читателей.

После чтений в «Уай» Рут должна была провести неделю в Нью-Йорке, где она дала согласие на несколько интервью и связанную с этим рекламу, потом она на день или два отправлялась к отцу в Сагапонак, а оттуда – в Германию на Франкфуртскую книжную ярмарку. (После Франкфурта и мероприятий по продвижению на рынок немецкого издания она должна была отправиться в Амстердам, где только-только вышел нидерландский перевод ее романа.)

Рут редко посещала отца в Сагапонаке, но этой встречи с ним она ожидала с нетерпением. Она знала, что ей предстоит немного сквоша в сарае, много споров (практически обо всем) и даже небольшой отдых. Ханна обещала поехать с ней в Сагапонак. Рут никогда не любила оставаться с отцом наедине, и если она приезжала с кем-нибудь (пусть и с одним из своих редких, но всегда неудачно выбранных любовников), то по крайней мере часть отцовского внимания ее спутник забирал на себя.