355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джон Харви » Грубая обработка (сборник) » Текст книги (страница 29)
Грубая обработка (сборник)
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 15:55

Текст книги "Грубая обработка (сборник)"


Автор книги: Джон Харви



сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 38 страниц)

24

– Благодарю вас, – еле слышно прошептала Лоррейн, повернувшись к Резнику.

Здесь, в больничном коридоре, среди снующих сестер и врачей она выглядела скорее чьей-то дочерью, но не женой. Если у нее на лице и был какой-либо макияж, то она давно уже смыла его своими слезами. Ее руки ни на минуту не оставались спокойными и все время метались, как мотыльки.

– Я не сделал ничего заслуживающего благодарности.

– Доктор сказал, что, если бы не вы, Майкл потерял бы много крови.

Резник кивнул. Рана оказалась около двух дюймов глубиной и на удивление чистая. Все говорило за то, что его вряд ли оставят в больнице на ночь.

– Пойдемте, – предложил Резник, – я отвезу вас домой.

– Я не могу, – взмах руками, – я не поеду без Майкла.

– Он сейчас спит, а когда проснется, его осмотрят и позвонят вам.

– Все равно.

– Здесь вы ничем не можете ему помочь. И, если не отдохнете сами, не сможете сделать ничего хорошего для него, когда он вернется домой.

Он был уверен, что она готова спорить и дальше, но у нее не осталось больше сил. В течение двух последних дней она перенесла исчезновение приемной дочери и госпитализацию мужа из-за им же самим нанесенной раны. Резник видел, что если она останется здесь, то просто свалится с ног и ему придется нести ее на рунах. Поэтому он подошел и обнял ее за плечи.

– Я отвезу вас.

На пути от машины до дома она несколько раз споткнулась. На лужайке стоял только один фотокорреспондент с камерой наготове, чтобы заснять «Лоррейн Моррисон, падающую в обморок на лужайке перед своим домом». Но она собрала все оставшиеся силы и лишила страну сенсационного снимка для первых полос газет. Резник терпеливо дожидался, пока она найдет ключи от дома. «Моя вина» – эти слова Майкла не выходили у него из головы, и он пытался понять, что тот имел в виду.

– Судя по вашему виду вы можете проспать целую неделю, – обратился старший инспектор к Лоррейн в прихожей.

– Как бы мне хотелось, чтобы так и было. – Она слабо улыбнулась. – На самом же деле, сомневаюсь, что смогу заснуть даже на минутку.

– Когда вы последний раз ели? – Резник прошел следом за ней в дом.

– Я не помню.

– Хорошо, присядьте здесь, а я посмотрю, что мне удастся найти.

Она снова попыталась спорить, но силы покинули ее. Резник оставил ее в комнате. Кухня выглядела так, будто сошла с рекламы модного журнала. Резник с грустью подумал, что такую кухню мечтала бы иметь Элен в их доме. Хотя у нее были желания, идущие гораздо дальше. Поэтому-то она и сбежала с процветающим агентом по торговле недвижимостью, имеющим дачу в Уэльсе и «вольво» – достаточно вместительный для супружеской измены на заднем сиденье. «Господи, Чарли! – подумал Резник, разбивая в миску яйца, – ты еще изображаешь из себя праведника».

Когда он вернулся в комнату с омлетом и кофе на подносе, Лоррейн крепко спала прямо на полу, поджав под себя ноги. Улыбнувшись, он поставил поднос рядом с ней и потихоньку направился в двери. Он поворачивал ручку, когда услыхал ее голос.

– Куда вы уходите?

– Поставьте это в микроволновую печь, чтобы разогреть, когда решите поесть.

– Вы сейчас смотрели на меня?

– Только один взгляд.

– Странно. Мне показалось, что кто-то стоит надо мной. Смотрит. Это меня и разбудило.

– Послушайте. Раз уж вы проснулись, то можете поесть, пока еда горячая.

Лоррейн с подозрением посмотрела на омлет и безразлично поковыряла вилкой. Но стоило ей проглотить первый кусочек, как к ней вернулся аппетит.

– Что в нем? – удивленно спросила она.

– О, ничего особенного. Помидор, лук, небольшой турнепс, который я натер, чеснок. Боюсь, что я порезал остатки вашего бекона. Да, и еще я извел все, что оставалось от сливок.

– А что это сверху?

– Сыр пармезан. Я посыпал его сверху после того, как добавил сливок. Если на последние две минуты вы поставите омлет под гриль, получается вот такая корочка.

– Где вы научились всему этому? – Она смотрела на него с удивлением и недоверием.

– Специально – нигде, – Резник пожал плечами, – полагаю, просто нахватался всего понемногу.

– Я научилась готовить у матери.

– О, если бы я учился у своей, везде обязательно присутствовали бы укроп и ячмень и так много клёцок, что я был бы в два раза толще, чем сейчас. Если это вообще возможно.

– Вы совсем не толстый, – вежливо сказала Лоррейн.

– Нет, – улыбнулся Резник, – у меня просто избыточный вес.

– Во всяком случае, – Лоррейн улыбнулась в ответ, – я никогда не пробовала ничего подобного. Этот омлет великолепен. – И, взяв еще кусочек, проговорила с полным ртом (уж этого ее мать точно не одобрила бы): – Большое вам спасибо.

Резник поймал себя на мысли, что, может быть, жизнь его была бы лучше, если бы ему было о ком заботиться, кроме котов.

Жаклин Вердон закрыла магазин. Ей не составило большого труда убедить Пателя, что хотя они с Дианой и были близкими друзьями, но она не знает, где та находится сейчас.

– Она должна была приехать ко мне на эти выходные. Все было готово к ее приезду. Но на станции, куда я пришла встретить ее, Дианы не оказалось. Я встречала все поезда до одиннадцати часов, пыталась ей звонить. В субботу к середине дня поняла окончательно, что она не приедет. – Женщина не отрывала от него взгляда, и Патель знал, что она говорит правду. – С тех пор, как Диана была здесь две недели назад, от нее никаких вестей. Я даже не представляю, где она может быть.

Позвонили из больницы и сказали, что в ближайшие полчаса Майкл Моррисон будет отправлен домой на машине «скорой помощи». Лоррейн заснула почти тут же, как только доела последний кусочек омлета. Резник поспешил взять тарелку, а то бы она выпала из ее рук. Он включил, приглушив звук, шестичасовую программу новостей по телевизору. Показали фотографию Эмили, дом и окрестности, упомянули женщину, которую хотела бы допросить полиция. Выйдя в прихожую, Резник позвонил в участок, поставив их в известность, что пробудет здесь еще час. Затем достал из шкафа в прихожей пальто и прикрыл им колени Лоррейн. Если бы у них с Элен сразу же после свадьбы родился ребенок, он был бы не намного моложе нее. Когда Резник потихоньку закрывал дверь в комнату, он услышал, как подъехала машина «скорой помощи».


25

Нейлор ходил по школам целый день. Он пил чай с встревоженными секретаршами в ожидании, когда освободятся классные руководители и найдут время для беседы с ним. Затем ему приходилось пить чай с ними. Все были потрясены случившимся, но пользы от всех этих разговоров было немного.

У Эмили в этом году сменились две классные руководительницы. «Это крайне нежелательная ситуация» – заявила Нейлору завуч школы, в ведении которой было регулирование учебного процесса и замена учителей. Так что ему пришлось разговаривать с девушкой-стажером, у которой были прыщи и голосок, лучше всего подходивший для пения гимнов в церковном хоре. «Эмили – приятная девочка, «умненькая», «по своей воле с чужим не пойдет» – ее рассказ не пролил никакого света на исчезновение ребенка. Нет, она не видела, чтобы кто-то вертелся около школы или чтобы Эмили была с кем-нибудь, кроме матери (она имела в виду Лоррейн). Если какая-то женщина и пряталась у ворот, то она ее не видела. Нейлору пришлось поблагодарить и договориться, что он придет на следующий день, чтобы поговорить с учительницей, подменяющей классную руководительницу на время отпуска.

В надежде, что случившееся освежит память людей, знавших Глорию Саммерс, и поможет в расследовании, он проделал путь в тени высоких домов, среди которых прошла ее короткая жизнь, до школы, в которой училась девочка. Но и этот поход оказался безрезультатным.

К половине четвертого Нейлор совершенно выдохся и решил, что понял теперь, почему школьные учителя очень часто выглядят, как марафонцы, причем проигравшие дистанцию. Основная причина, конечно, дети – их громадное количество, постоянный шум, который они производят: бегают, прыгают, кричат, постоянно что-то болтают. Нейлор подметил еще одну особенность – если обычно в школах на одно белое лицо приходится около двадцати выходцев из Азии и Африки, то в школе, где училась Глория – не менее тридцати.

Нет, он не имеет ничего против, но что-то тут не так. На память ему пришел фильм, сделанный в Штатах, «Горящая Миссисипи». Депутат-расист смотрит на черного ребенка их горничной, которого держит на руках его жена, и говорит: «Удивительно, какими забавными они выглядят маленькие и какими животными вырастают». Конечно, Нейлор так не думал. «Животные». Хотя он знает и таких. Ну и что! Он выходил из ворот, где надпись на медной дощечке была сделана на двух языках – английском и урду, а матери, дожидающиеся своих детей, одеты в яркие сари, и подумал: «А хотелось бы мне, чтобы в такую школу ходила моя дочь? Моя и Дебби? Чтобы она была единственной белой девочкой во всем классе?» Он не считал, что это было бы правильным.

И не только это. Забравшись в машину, он решил позвонить Дебби, как только закончит писать докладную. Ну а если придется разговаривать с этой коровой, ее матерью, что ж, поговорит и с ней.

– Ты имеешь в виду, что она лесбиянка, – засмеялась Алисон.

– Возможно. – Патель сделал какой-то неуклюжий жест. – так получается из ее рассказа. Да и то, что Диана ездит туда постоянно. Ясно, что-то там происходит. – Алисон вновь ухмыльнулась ему поверх своего стакана.

Они сидели в «Пентхаус-баре» на самом верху гостиницы «Ройал». Патель заметил, что цена за каждую пинту пива повышалась на десять центов за этаж.

– Возможно, они просто хорошие друзья.

– Как мы?

– О нет. Я не думаю, что мы уже такие хорошие друзья.

– Может быть, мы никогда ими и не будем.

– О?

– Может, у меня тоже что-то не тан.

– Я так не думаю.

– Откуда тебе знать?

Патель улыбнулся и стал потягивать свое пиво. Он подумал о том, как она поцеловала его, сразу же, как только они зашли в лифт, даже не дожидаясь, пока за их спинами захлопнутся двери.

– Что с тобой сегодня?

Рей шаркал кроссовкой о край тротуара.

– Ничего.

– Тебя что-то беспокоит? Ты не сказал и пары слов за весь вечер.

– Это еще не весь вечер, глупая!

– Не смей называть меня глупой.

– Тогда не веди себя так. Еще только половина девятого.

– Возможно, – проворчала Сара. – Но впечатление, что гораздо позже. Один час с тобой, когда ты в таком настроении, все равно что вечность.

– Да?

– Да.

– Хорошо, есть только один путь исправить это, не так ли?

Рей развернулся на каблуках и пошел через площадь, засунув руки в карманы джинсов и не обращая внимания на крики Сары, звавшей его по имени. Махнув ногой, он поднял в воздух стаю голубей, сидевших вокруг фонтана.

Меняя скорость при подъеме на холм, Нейлор был готов изменить и свои намерения – быстро проскочить мимо дома, развернуться и махнуть по этой же дороге обратно. Вернуться в их с Дебби домик на уютном участке, где они начинали семейную жизнь и никогда раньше не были одиноки.

Он бросил взгляд в зеркало, включил сигнал поворота и затормозил. Когда он ставил машину на ручной тормоз, в окне шевельнулась занавеска. Нейлор отстегнул ремни безопасности и открыл дверцу.

Мать Дебби заставила его подождать, а открыв, поздоровалась с таким видом, будто глотнула уксуса. Может быть, ему только казалось, но у него всегда было чувство, что в этом доме стоит постоянный запах дезинфекции.

– Она там.

Она провела его в столовую, хотя Нейлор не мог даже представить, что мать Дебби приглашает кого-нибудь на обед. Если только она не делала исключение для местного гробовщика.

Дебби сидела в дальнем углу комнаты около закрытого занавеской окна, выпрямившись в кресле с полированными подлокотниками, стоявшим здесь еще до ее рождения. Их разделял раздвинутый во всю длину, почти от стенки до стенки, стол, фанерованный ореховым деревом. На полу в горшке росло какое-то растение с овальными листьями, клонившееся влево в тщетных поисках света.

На Дебби был черный вязаный жакет поверх черной кофты и бесформенная черная юбка, покрывавшая колени. На лице – никакой косметики. Нейлор подумал, уж не сектантство ли это, и если да, то какое?

– Привет, – произнес он громко, так, чтобы услышала ее мать, которая, несомненно, стояла за дверью. – Дебби, как ты?

Она взглянула ему в лицо и снова опустила голову.

– Как малышка?

Теперь она, не моргая, смотрела через левое плечо Нейлора.

– Дебби, ребенок…

– С ней все в порядке.

– Значит, я смогу повидать ее?

– Нет.

– Дебби, ради Бога…

– Я сказала – нет.

– Почему, черт возьми?!

– Потому.

– Что это за ответ?

– Единственный, который ты получишь.

Он обошел стол и увидел, как побелели ее пальцы, вцепившиеся в ручки кресла, а вся она сжалась, стараясь сделаться как можно меньше. В глазах стоял страх.

– Я не ударю тебя, – успокаивающе произнес он. – Тебе лучше не делать этого. Ты…

– Ты же знала, что я приду. Ты прекрасно знаешь, что я хочу видеть ребенка.

– У тебя странный способ выражать свою любовь.

– Что ты имеешь в виду?

– Вот что. Когда ты в последний раз приходил сюда? Когда в последний раз ты пытался увидеть свою дочь?

– Все дело в том, что каждый раз, когда я пытаюсь сделать это, твоя проклятая мать…

– Оставь мою мать в покое!

– С удовольствием.

– Если бы не моя мать…

– Мы были бы дома, все вместе – втроем.

– Нет.

– Да.

– Нет, не были бы, Кевин.

– Почему?

– Потому, что еще пара месяцев такой жизни, и я была бы в психушке, а ребенка отдали бы в детский дом.

Нейлор отступил назад, сильно ударившись бедром о край стола.

– Это полная чушь!

– Это правда.

– Нет, этого не может быть.

– Хорошо, спроси доктора, Кевин. Спроси ее. Это обычное явление, когда женщина испытывает депрессию после рождения ребенка.

– Депрессию? Ты была…

– Послушай, о чем я говорю. Я была больна, а ты возвращался домой поздно вечером, уже накачавшись пивом, хлопал всеми дверями и заваливался спать внизу. По утрам Ты отправлялся на работу в той же одежде, в которой приходил домой. Ты ничего не делал, чтобы помочь мне, и никогда не старался меня понять…

– Понять! Надо быть Эйнштейном, черт побери, чтобы понять тебя, когда ты бываешь в одном из своих настроений.

– Боже, Кевин! Ты не понимаешь даже теперь, не так ли? Ты действительно не понимаешь. Настроения. Для тебя это всегда были только настроения. Почему, Кевин? Почему, если ты не можешь что-то увидеть, ты не можешь понять?

Тебе обязательно надо показать кровавую рану, чтобы ты поверил, что я больна? – Она крепко обхватила себя руками вокруг талии, и Нейлор увидел, как похудела его жена. – Я еще и сейчас больна.

Он неловко отодвинул от стола один из стульев и сел. Деревянные часы на буфете шумно отсчитывали время. «Какой во всем этом смысл, мне вообще не надо было приходить сюда», – думал Кевин Нейлор.

– Ребенок…

– Она спит, Кевин. Она только заснула перед тем, как ты пришел.

– Это очень удобно…

– Не говори так.

– А разве это не так?

– Она четыре раза поднимала меня ночью и капризничала весь день. Я не хочу будить ее сейчас.

– Хорошо, я приду позднее.

– Кевин, мама говорит…

– Что?

– Она говорит, что я должна посоветоваться с адвокатом о разводе.

Нейлор фыркнул. Что на это ответить? Вернись домой, Дебби. Поживи хотя бы несколько дней. Мы сможем все наладить, вот увидишь. Дебби продолжала сидеть, беспомощно глядя на него. Нет, теперь уже ничего не наладится. И это конец всему, что было. Так к чему эти слезы, стоящие в его глазах!

– Кевин!

Он резко распахнул дверь, и, конечно же, там была она, его бесценная теща, подслушивающая и злорадствующая. Нейлор почувствовал, что единственная возможность удержаться и не ударить по ее ханжескому лицу – как можно быстрее покинуть этот дом. Он оставил входную дверь широко распахнутой, еще не усевшись, повернул ключ зажигания и проехал метров двести, прежде чем сообразил, что не включил фары.


26

Когда Джеффри Моррисону оставалось всего несколько дней до его третьего дня рождения, он наткнулся на громадное белое животное, обитавшее в глубине гардероба родителей. Оно было из мягкого плотного материала, вместо глаз – желтые пуговицы. Джеффри вытащил его из пластикового пакета, где оно сидело, выволок из-под груды материнской обуви и показал свет Божий. Игрушка напоминала большую белую собаку их соседей Палмерсов, на которую Джеффри сажали, когда он был поменьше. Малыш пугался до смерти и требовал, чтобы его держал за руку отец, тем более что собаке не нравилась эта шутка – она лаяла и всячески пыталась освободиться от наездника. Но, по мере того как он рос, а собака становилась для него все меньше, Джеффри все больше нравилось кататься на ней. Он садился ей на спину, причем его ноги уже волочились по земле, стучал по ней своими маленькими кулачками, кричал и визжал от возбуждения.

Вскоре Палмерс запретил садиться на нее: «Извини, спортсмен, ты теперь слишком большой для этого». И это тогда, когда все стало так здорово и весело!

Теперь Джеффри заторопился вниз, спускаясь по лестнице задом и волоча за собой свое новое приобретение.

– О, Джеффри, – обратилась к нему мать, оторвавшись от книги, которую читала, – где ты раскопал это? Дорогой, посмотри, что он притащил.

– Ну что, Джеф, – сказал отец, выходя из соседней комнаты со стаканом в руке, – проводим исследование?

– Собака, – ответил родителям Джеффри, встряхивая игрушку.

– Медведь. На самом деле это – медведь.

– Собака.

– Нет, медведь.

– Собака!

– Дорогой, мне хотелось бы, чтобы ты не спорил с ним.

– Посмотри, Джеф, – отец нагнулся к нему, – это белый медведь. Ты же должен был видеть их по телевизору в детских передачах. Нет? Мама, мы должны сводить его в зоопарк.

Мать повернулась на стуле и поморщилась. Какую бы позу она ни приняла, в течение первых нескольких минут она всегда чувствовала себя неуютно.

– Во всяком случае, – несколько раздраженно произнесла она, – лучше забрать у него игрушку, пока он ее не перепачкал. Твоя мать никогда не простит нам, если медведь не будет идеально чистым, чтобы его можно было положить в детскую кроватку.

«Детская кроватка? – удивленно подумал Джеффри. – При чем тут детская кроватка? Он уже не пользуется своей детской кроваткой. Он со своими любимыми игрушками спит в настоящей кровати. И новая игрушка будет спать с ним там же».

– Ты совершенно права. – Отец потянул медвежонка за переднюю лапу, но Джеффри вцепился зубами в заднюю. – Перестань, Джеф, ты же не хочешь сделать ему больно? До того, как маленький увидит его?

Но Джеффри отказывался отпустить игрушку. «Какой маленький ребеночек? Нет никакого маленького ребеночка».

– Ты видишь, дорогая. Мы должны были сказать ему раньше.

Его мать с кряхтением медленно повернулась, чтобы посмотреть на сына.

– А почему же, прости Господи, я раздуваюсь, как океанский лайнер?

Отец засмеялся и опустился на колени возле жены. Поглаживая через ее свободное серое платье раздувшийся живот, он позвал сына:

– Иди сюда, Джеффри. Послушай мамин живот, там живет сейчас маленький ребеночек.

Прикусив нижнюю губу, Джеффри подошел к матери. Он не верил словам отца. Он не верил, что в животе живет какой-то ребенок. «Как это возможно? Как игрушечный медвежонок в глубине гардероба? Но это совсем другое. Медвежонок не настоящий. Маленькие дети ведь живые». Джеффри отвел медвежонка вверх и назад и со всей силы ударил по вздутому животу матери.

Последствиями этого демарша стали свернутый на бок нос Джеффри и, особенно после рождения Майкла, лишение всеобщего восхищения. «А кто это так любит своего маленького братца?» «Только не я», – отвечал про себя на подобные сюсюкания Джеффри.

Но время – великий лекарь и утешитель, и постепенно он стал понимать, что младшие братья, так же, как и большие белые собаки соседей, могут быть полезными и даже доставлять удовольствие.

– Джеф так любит своего маленького брата, – говорил обычно его отец. И это действительно было так.

Был, правда, один случай в пластиковом бассейне соседей, о котором не хотелось вспоминать, но, кроме этого, Джеффри относился к младшему брату с большой заботой и вниманием. Одним из результатов этого было то, что маленький Майкл рос, боготворя своего брата, и капризничал всякий раз, когда старший брат надолго исчезал из поля его зрения.

«Майкл Моррисон? Я люблю его как брата! – пошутил Джеффри спустя годы в интервью на радио Манкса. Когда же смех над его шуткой затих, добавил совершенно серьезно: – Это мой брат сделал из меня то, чем я сейчас являюсь».

Ему тогда было двадцать девять, и он имел почти миллион, контролируя одну пятую рынка пластиковых пакетов с отрывающимися по перфорации краями. «Так уж случилось, – шутил он в передаче, – я всегда был человеком, нуждавшимся в больших карманах».

Ведущий выжал из уголка рта кривую улыбку и поинтересовался, как у него все получилось?

«Я сказал о Майкле, имея в виду, – ответил Джеффри, наклонившись прямо к зачехленному концу микрофона, – что, до того дня, когда родился мой брат, я думал, что своим существованием мир обязан мне. Я был единственным ребенком, для которого делалось все. Внезапно – бух! – появился новый экземпляр, а меня запихнули на полку в самый дальний угол. И вот тогда, в три с небольшим года, я понял, что, если мир не обязан мне своим существованием, я должен оторваться от прошлого и сделать свой собственный мир. И, скажу я вам, – он подмигнул человеку, стоявшему за колонной, – я никогда с тех пор не оборачивался назад».

И это было правдой.

Даже тогда, когда он значительно превысил свои кредиты и появился судебный исполнитель. Еще не высохли чернила на декларации о банкротстве, как Джеффри регистрировал новую компанию на имя своей жены. Через месяц он уже подписывал контракт на эксклюзивные права по поставке пластиковых пакетов Северной компании сети универсамов для их новых магазинов самообслуживания «Овощи-фрукты». Джеффри, ухмыляясь, купил новый «ровер», отправил жену на пару недель отдохнуть и восстановить силы в «Рагдейл Холл» и не забыл себя, пройдя курс витаминных инъекций и воспользовавшись услугами болтливой массажистки-азиатки.

Впоследствии он занимался банковскими спекуляциями, меняя бухгалтеров так часто, словно нижнее белье, подделал хронометражное исследование на своей фабрике, чтобы убедить в необходимости сокращения заработной платы рабочим, в основном иммигрантам. Вновь оказавшись наверху, но, не желая платить слишком большие налоги, Джеффри переехал на остров Мэн в сорока милях от побережья Англии. Здесь, из шикарного, с шестью спальнями, дома, он мог наслаждаться свежим морским воздухом, чудесным видом на Ирландию и гораздо меньшими налогами. Частный самолет, который он держал на паях с такими же, как он, бизнесменами, мог доставить его в любую точку Англии за какой-то час.

В сорок лет Джеффри Моррисон был владельцем пары скаковых лошадей, прекрасно играл в гольф, имел открытый кредит в казино в Дугласе и несколько фотографий, на которых пожимал руки звездам: Франки Вогану, Клинтону Форду, Берни Винтерсу. Он носил сшитые у портного костюмы с яркими цветными подтяжками и широкими шелковыми галстуками. У него был плоский живот, предмет постоянной гордости, он никогда не забывал о своей форме: три раза в неделю ходил в бассейн, где по полчаса плавал на расстояние, и, кроме того, диктуя секретарше, всегда крутил педали тренировочного велосипеда.

Когда Джеффри приехал в то утро в дом брата, только что вернувшегося из больницы, на нем был легкий серый костюм в темно-красную полоску, подтяжки цвета синей ночи и галстук с преобладанием желтого и оранжевого цветов. Еще не окончательно рассвело, и у машины, взятой им напрокат в аэропорту, горели фары, молочник еще развозил утреннее молоко, и еще не появились газетчики.

– Лоррейн, дорогая! Бедная моя голубка, надо же было такому случиться! Я не надеюсь, что есть хоть какие-то новости? А Майкл? Где он? Боже мой! Что с тобой случилось? Ты хромаешь.

Не обращая внимания на удивление брата, Джеффри обнял его и крепко прижал к себе. Лоррейн смотрела на них покрасневшими глазами.

– Я не понимаю… – начал Майкл.

– Конечно, не понимаешь. Да и как это вообще можно понять? Тем более когда дело касается твоего собственного ребенка. Лоррейн, дорогая, извините, что я это говорю, но вы выглядите ужасно.

– Я не это имел в виду, – вставил наконец Майкл. – Я имел в виду тебя. Что ты здесь делаешь?

Джеффри вытаращил глаза от удивления.

– Тот факт, что ни один из вас не позвонил мне, я могу пережить. Отнести это к растерянности, шоку. Но это не значит, что случившееся мне безразлично. Я приехал, как только смог.

– Джеффри, извини, что не позвонил тебе, – Майкл был искренне расстроен. – Я просто не подумал. Я вообще не был способен ни о чем думать. Но ты действительно тут ничем не можешь помочь.

– Помочь! В такое время! – Он схватил руки Лоррейн и сжал их. – Я должен быть с вами хотя бы для того, чтобы выразить соболезнования, сказать о своих чувствах. Наших с Клер чувствах.

До свадьбы Лоррейн видела брата Майкла один-два раза и четыре-пять после. На свадьбу Джеффри прислал полный пикапчик подарков, оделся в белый костюм-тройку и с величайшим удовольствием разливал шампанское в бокалы гостей, танцуя с каждым, кто не успел увернуться. К тому же он безуспешно пытался уговорить Майкла спеть с ним вместе «Все, что вам надо делать, это мечтать» – братья Моррисоны в полной гармонии, Джеффри первым голосом. «Майкл! Мы же почти всегда пели это дома, помнишь?» Позднее Майкл поклялся Лоррейн, что не помнит, чтобы хотя бы однажды пел эту песню.

Один раз они посетили их на острове и пробыли там неделю. Джеффри то и дело вызывали по делам то на одно, то на другое совещание, и они оставались в компании Клер и тюленей, прыгавших с камней в прохладное море. Поскольку Клер вставала, как правило, к полудню, а затем утыкалась в журнал «Дом и сад» или книгу Джилл Купер, тюлени составляли более приятную компанию.

Иногда Джеффри сам навещал их. Обычно это бывало неожиданно и времени у него хватало только на то, чтобы выпить чашку чая, сделать несколько телефонных звонков и выговорить Майклу за отсутствие честолюбия.

– Лоррейн, – повернулся к ней Джеффри, – есть шансы, что нам приготовят завтрак? В такое время необходимы углеводы, и чем больше, тем лучше.

Обняв Лоррейн и Майкла за талию, он двинулся с ними в сторону кухни.

– А ты, – спросил он, глядя сбоку на Майкла, – что ты ухитрился сделать со своей ногой, черт возьми?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю