Текст книги "К востоку от Эдема"

Автор книги: Джон Эрнст Стейнбек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Не так-то легко заботиться обо всем этом, и если еще не блюсти экономию, то можно влезть и в убытки. Так что Фей обрадовалась, когда Кейт предложила помогать в закупках, в составлении меню; непонятно лишь, как ухитрится Кейт находить время. Но ухитрилась, – и в первый же месяц хозяйствования Кейт не только питание в доме улучшилось, а и по лавочным счетам расходы снизились на треть. И счета прачечной – Фей не знает, что такое Кейт сказала там приемщику, но подешевело вдруг на двадцать пять процентов. Теперь уж Фей не представляла, как могла прежде обходиться без Кейт.

Перед вечером – перед началом работы – они теперь сидели у Фей вдвоем и пили чай. Кейт покрасила в комнате деревянные панели, повесила кружевные гардины, и стало гораздо уютней. Девушки начали уже понимать, что у них не одна, а две хозяйки, – и девушки были рады, потому что ладить и Кейт просто. Она, правда, велела им ввести в обслуживание клиентов дополнительные штучки, но не повредному велела. Девушкам самим было забавно и потешно.

Прошел год, и теперь Фей с Кейт было водой не разлить. «Вот увидите когда-нибудь дом перейдет к ней», говорили девушки.

А она оказалась и усердной рукодельницей – занималась вышиванием тончайших батистовых платочков. У нее прелестно получались вензеля. Почти у каждой девушки был носовой платок работы Кейт, и девушка им дорожила.

В конце концов случилось то, что и должно было случиться, – Фей, в ком было очень сильно материнское начало, стала смотреть на Кейт как на родную дочь. В сердце Фей возникла нежность, и взяла свое врожденная порядочность: «Не хочу, чтобы моя дочь была проституткой». Нежелание весьма естественное и резонное.

Фей задумалась, как завести об этом речь. Ведь целая проблема. Напрямик заговорить было не в характере Фей. Не могла она брякнуть «Хочу, чтобы ты перестала быть шлюхой». Фей начала так;

– Я все хочу тебя спросить, если только это не секрет. Что шериф тебе сказал тогда – о боже! уже год прошел с тех пор. Как быстро идет время. И чем ближе к старости, тем, видимо, быстрей. Он у тебя почти час пробыл. Разве он – но нет, конечно, нет. Он человек семейный. Он к Дженни ходит. Но если секрет, тогда не говори.

– Да никакого секрета, – отвечала Кейт. – Спроси ты меня, и я тогда же рассказала бы. Он велел мне уехать домой. Но был не груб. Я объяснила, что не могу, и он все понял, был так мил.

– Ему-то ты открыла, почему не можешь? – спросила Фей ревниво.

– Конечно, нет. Тебе не открываю, а ему неужели открыла бы? Не глупи, родненькая. Какая ты смешная.

Фей улыбнулась успокоение, уютней устроилась в кресле.

Храня безмятежное выражение на лице, Кейт мысленно вспомнила тот разговор с шерифом слово за словом. Шериф ей, правду сказать, даже понравился – своей прямотой.

3

Затворив дверь, он окинул комнату цепким взглядом хорошего полицейского и не увидел ничего личного, приметного – ни фотоснимка, ничего, кроме одежды и туфель.

Он сел в ее камышовое креслице-качалку, и зад его, не уместясь на сиденье, выпятился с боков. Потом шериф сплел пальцы, и они зашевелились, засовещались меж собой, точно муравьи. Он заговорил бесстрастным тоном, как будто его не слишком занимали собственные слова. И, может, этим-то и произвел впечатление на Кейт.

Сперва она приняла свой смиренный, слегка глуповатый вид, но, послушав шерифа минуту-другую, сбросила эту личину и впилась в него взглядом, стараясь прочесть его мысли. Он не то чтобы глядел ей в глаза и не то чтоб не глядел. Но она чувствовала, что и он изучает ее. Она ощутила, как взгляд его скользнул по ее лбу, по шраму – точно пальцами прошелся.

– Я не хочу заводить на вас папку, – сказал он негромко. – Я уже давно на должности. Еще один срок – и, пожалуй, с меня хватит. А лет пятнадцать назад я бы, знаете ли, покопался в вашем прошлом, проверил и, думаю, обнаружил бы у вас там, мадмуазель, что-нибудь препакостное. – Он помолчал, давая ей возможность возразить, но возражения не услышал и медленно кивнул головой. – Дознаваться не хочу, – сказал он. – А хочу, чтобы в моем округе было тихо-мирно. Во всех смыслах – чтобы люди могли спокойно спать ночью. Я с вашим мужем не знаком, – продолжал он, и Кейт поняла, что он заметил, как она вся слегка напряглась. – Но слыхал, что человек он хороший. И что досталось ему крепко. – Он кратко глянул ей в глаза.

– Вам ведь интересно узнать, легко вы его ранили или же насмерть?

– Да, – сказала Кейт.

– Что ж, он поправится – плечо разбито, но он встанет, За ним этот китаец здорово ухаживает. Конечно, он наскоро сможет поднять что-нибудь левой рукой. Сорок четвертый калибр дырявит человека основательно. Если ом не вернулся китаєза, он бы истек кровью и вы бы сейчас были у меня в тюрьме.

Кейт не дышала – слушала, старалась по словам, по тону угадать, что будет дальше, – и не могла.

– Мне так жалко, – сказала она тихо.

Глаза шерифа ожили.

– А вот это уж вы оплошку допускаете, – сказал он. Жалко вам, как же. Я знал одного вашей породы – вздернул его двенадцать лет назад на площади перед окружной тюрьмой. У нас тогда вешали.

Комнатка с кроватью темного красного дерева, с умывальником (мраморная раковина, таз, кувшин и дверца, где ночной горшок), а по стенам бессчетно повторенные розочки обоев – комната была бездыханно тиха.

Шериф поглядел на репродукцию, изображающую трех лишенных туловища ангелочков, три головки, кудрявые и ясноглазые, а там, где положено быть шее, – крылышки вроде голубиных. Шериф нахмурился.

– Странная картинка для бардака, – сказал он.

– До меня еще висела, – сказала Кейт, чувствуя, что сейчас он перейдет к делу.

Шериф выпрямился в креслица, разнял пальцы, сжал ими подлокотники. Даже ягодицы его несколько поджались.

– Вы двоих младенцев бросили, – сказал он. – Сыновей своих. Но не бойтесь. Я вас возвращать домой не стану. Я бы даже приложил немалые усилия, чтоб не дать вам возвратиться. Знаю вашу породу. Я могу выгнать вас за черту округа, а соседний шериф погонит вас дальше – и так, пока не плюхнетесь в Атлантический океан. Но не стану этого делать. Блядь есть блядь. Живите себе. Только не доставляйте мне хлопот. Кейт спокойно спросила:

– Как я должна себя вести?

– Вот так-то лучше, – сказал шериф. – Сейчас объясню. Вы здесь, я слышу, изменили имя, взяли другую фамилию. Ее и держитесь. Придумали, наверно, и место, откуда родом. Вот и будем считать, что прибыли вы в Салинас прямиком оттуда. А болтнуть захочется в пьяном виде, по какой причине прибыли, – так пусть причина ваша держится подальше от Кинг-Сити.

Кейт улыбнулась, и улыбочка была не напускной. Шериф ей уже начал нравиться; она ощутила к нему доверие.

– Еще об одном я подумал, – сказал он. У вас много знакомых в Кинг-Сити?

– Нет.

– Я слышал насчет той вязальной спицы, – заметил шериф как бы вскользь. Так вот, сюда может зайти кто-нибудь из знакомых. Волосы у вас не крашеные?

– Нет.

– Покрасьте в черный цвет, брюнеткой побудьте. А схожие лица сплошь и рядом встречаются.

– А это? – Она коснулась шрама тонким пальцем.

– Ну, это у нас будет просто… как его… Забыл слово, черт его дери. С утра еще помнил.

– Совпадение?

– Вот именно, случайное совпадение. На этом шериф, очевидно, кончил. Он достал табак, курительную бумагу и свернул корявую, неровную сигарету. Отломил спичку от блока, чиркнул ею, подождал, пока едко-серный синеватый огонек не пожелтеет. Сигарета закурилась косо, одним боком.

– Вы мне грозите чем-то? – спросила Кейт. – То есть вы что-то сделаете, если я…

– Нет, не грожу. Хотя если придется, то смогу, пожалуй, прижать крепенько. Нет, я не хочу, чтобы из-за вас, из-за ваших поступков и слов вышел вред мистеру Траску или его малышам. Считайте, что миссис Траск умерла, а живет другая женщина – и у нас с вами не будет ссор.

Он встал, пошел к дверям. Обернулся. – У меня есть сын – ему двадцать исполняется. Рослый, довольно красивый, со сломанным носом. Его все любят. Я не хочу, чтоб он сюда ходил. Я Фей скажу тоже. Пускай к Дженни ходит. Если придет сюда, отправьте его к Дженни.

И закрыл за собой дверь. Кейт усмехнулась, глядя себе на руки, на пальцы.

4

Фей повернулась в кресле, взяла ломтик ореховой паночи. И, набив рот сладким, заговорила снова:

– Мне и теперь не нравится. Тогда тебе сказала и повторю сейчас. Твои светлые волосы шли тебе больше. Не знаю, с какой стати ты покрасилась. У тебя такая светлая кожа.

«Что она – мысли читает?»– Кейт невольно поежилась, вспоминая как раз о совете шерифа. Ногтями указательного и большого пальцев зацепила волосок, слегка потянула. Отменно умна Кейт. И в ответ сказала ложь, лучше которой нет, – сказала правду.

– Я не хотела говорить тебе. Я покрасилась, чтобы меня не узнали, чтобы не вышел вред моим близким.

Фей встала с кресла, подошла, поцеловала Кейт.

– Какая ты славная, детка. Какая заботливая.

– Давай попьем чаю, – сказала Кейт. – Я принесу.

Вышла и в коридоре, по пути на кухню, кончиками пальцев стерла со щеки поцелуй.

Фей села, взяла еще один коричневый ломтик – с цельным орехом. Положила в рот, куснула и наткнулась на кусочек скорлупы. Острый этот клинышек угодил в дупло больного зуба, на самый нерв. Нестерпимо-голубым огнем вспыхнула боль. Лоб взмок от пота. Когда Кейт вернулась с чайником и чашками на подносе, Фей мычала в муке, скрюченным пальцем копаясь во рту.

– Что с тобой? – вскричала Кейт.

– Зуб… скорлупка попала…

– Дай взгляну. Открой, покажи – где. Поглядев в раскрытый рот, Кейт подошла к столу с бахромчатой скатертью, взяла из вазы с грецкими орехами острую стальную ковырялку. В мгновение ока вынула кусочек скорлупы из зуба и, положив на ладонь, показала:

– Вот он.

Освобожденный нерв утих, боль из нестерпимой перешла в тупую.

– Такой крохотный? А казалось, кол вонзился. Душенька, выдвинь второй ящик сверху, где мои лекарства.

Возьми камфарную настойку опия и вату. Вложи, пожалуйста, мне ватку в зуб.

Кейт принесла опий и, макнув, вложила ватку в дупло все той же палочкой для выковыривания орехов.

– Его вырвать надо.

– Я знаю. Я вырву.

– У меня целых трех нет с этой стороны.

– А вовсе и не видно… Я даже ослабла вся. Дай, пожалуйста, микстуру Пинкем. Фей отлила из бутылки с микстурой, выпила. – Что за чудесное лекарство, – произнесла со вздохом облегчения. – Эта Лидия Пинкем была прямо целительница божья.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

1

День был ясный, вечерело. В окне виднелась гора Фримонт-Пик, залитая розовым закатом. Издали, с Кастровилльской улицы, донесся мелодичный звон колокольцев – восьмерка лошадей, везущая зерно, спускалась в долину. В кухне сражался с кастрюлями повар. Что-то прошуршало вдоль стены, раздался тихий стук в дверь.

– Входи, слепенький, – отозвалась Фей.

Дверь открылась, щуплый и сгорбленный слепой тапер встал на пороге, ожидая звука, чтобы определить, где она.

– Чего тебе? – спросила Фей.

Он повернулся к ней.

– Приболел я, мисс Фей. Мне бы лечь и не садиться сегодня за рояль.

– Ты уже два вечера лежал на прошлой неделе. Ты недоволен службой?

– Приболел я.

– Что ж, ложись. Но надо лечиться.

– Ты бы, слепенький, недели на две бросил опиум, негромко сказала Кейт.

– А, мисс Кейт. Я не знал, что вы здесь. Я нынче не курил.

– Курил, – сказала Кейт.

– Да, курил, мисс Кейт. Я брошу, брошу. Нездоров я через это. Он затворил дверь, и слышно было, как он ведет рукою вдоль стены коридора.

– А мне сказал, что бросил, – проговорила Фей.

– Не бросил он.

– Бедняжка, – вздохнула Фей. – В жизни у него так мало радостей.

Кейт подошла, встала перед ней.

– Ты такая милая, – сказала Кейт. – Всем веришь. За ними нужен глаз – твой или хотя бы мой, – а то дождешься, что у тебя крышу с дома украдут.

– Кто у меня захочет воровать? – спросила Фей.

Кейт положила руку на ее пухлое плечо.

– Не все такие хорошие, как ты.

В глазах у Фей блеснули слезы. Она взяла с кресла платочек, вытерла глаза, слегка коснулась носа.

– Ты заботишься обо мне, Кейт, как родная дочь.

– Мне кажется, я тебе и вправду дочь. Я матери не знала. Она умерла, когда я была совсем маленькая.

Фей глубоко вздохнула и, набравшись духу, приступила:

– Кейт, мне не хочется, чтобы ты работала с клиентами.

– Не хочется? Почему?

Фей покачала головой, нахмурилась, подыскивая слова.

– Я не стыжусь. У меня дом хороший. А другая на моем месте могла бы превратить его в плохой. Я никому вреда не причиняю. Я не стыжусь.

– Да чего тут стыдиться? – удивилась Кейт.

– Но я не хочу, чтоб ты обслуживала клиентов. Не хочу, и все. Ты мне как дочь. И не хочу, чтобы моя дочь обслуживала клиентов.

– Не будь глупышкой, родненькая, – сказала Кейт. Я должна работать – не здесь, так в другом доме. Я ведь тебе говорила. Мне обязательно нужны эти деньги.

– Нет, не обязательно эти.

– А какие же? Где еще я могу их заработать?

– Ты будешь моей дочерью. Будешь управлять домом. Смотреть за всем, а не работать в спальне. Ты ведь знаешь, я иногда прихварываю.

– Знаю, моя бедненькая. Но мне нужны деньги.

– Денег нам обеим хватит, Кейт. Ты у меня будешь получать столько же, сколько сейчас, даже больше. Ты стоишь этого.

Кейт грустно покачала головой.

– Я так тебя люблю, – произнесла она. – И так бы хотела сделать по-твоему. Но то немногое, что ты скопила, тебе надо беречь. И вдруг с тобою что-нибудь случится – что тогда я?.. Нет, нельзя мне бросать работу. Знаешь, родненькая, я ведь сегодня приму пять постоянных клиентов.

Фей вскинулась, как от толчка.

– Не хочу, чтоб ты работала.

– Нельзя иначе, мама.

И это «мама» довершило дело. Фей разрыдалась. Кейт присела к ней на подлокотник, гладя ей щеку, вытирая ручьи слез. Всхлипы утихли.

В долине сгущались сумерки. Лицо Кейт лучезарно светлело под черной прической.

– Ну вот и успокоилась. Я пойду гляну, как там на кухне, и переоденусь.

– Кейт, а ты не можешь сказать своим клиентам, что заболела? – Конечно, нет, мама.

– Кейт, сегодня среда. Работа, вероятно, к часу ночи кончится.

– Лесовики

сегодня празднуют.

– Ах, да. Но ведь среда – лесовики позже двух не пробудут.

– Ты к чему это?

– Кейт, когда кончишь, постучись ко мне. У меня будет для тебя небольшой сюрприз.

– Какой сюрприз?

– Это секрет! На кухне скажи, пожалуйста, повару, пусть зайдет ко мне.

– Торт будет! Угадала?

– Не допытывайся, душенька. Это секрет.

– Что ты за дорогулечка, мама, – сказала Кейт, целуя ее.

Вышла в коридор, закрыла дверь. Минуту постояла, пальцами поглаживая остренький подбородок. Глаза ее были спокойны. Закинув руки за голову, Кейт потянулась всем телом, сладостно зевнула. Опустила ладони к груди, медленно пропела по бокам вниз до бедер. Чуть приподняла уголки рта в улыбочке и пошла на кухню.

2

Побывали и ушли постоянные клиенты, наведались два заезжих коммивояжера, а лесовики все не показывались. До двух ночи сидели девушки в гостиной, ожидая и позевывая.

Лесовикам помешало прибыть печальное и непредвиденное происшествие. Еще до ужина, посреди заключительного ритуала, с Кларенсом Монтитом случился сердечный приступ. Его положили на ковер в ожидании врача, прикладывали ко лбу мокрые салфетки. За ужин садиться никому не захотелось. Явился доктор Уайльд, осмотрел Кларенса; потом соорудили носилки, просунув два древка в рукава двух пальто. По дороге домой Кларенс умер, и опять пришлось посылать за доктором Уайльдом. Потом условливались о похоронах, писали некролог в местную газету, и желание посетить бордель угасло окончательно.

Назавтра, узнав об этом происшествии, девушки вспомнили, что без десяти два Этель сказала:

– Господи! Никогда так тихо у нас не было. Рояль не играет, Кейт язык проглотила. Точно покойник в доме.

И сама Этель потом удивлялась этим своим вещим словам.

– А в самом деле – почему ты молчишь, Кейт? – подхватила Грейс. Приболела, что ли? А, Кейт? Приболела?

– Что? – встрепенулась Кейт. – Нет, я просто задумалась.

– А мне вот ни о чем не думается, – сказала Грейс. Спать хочется. Давайте кончать. Спросим Фей, не пора ли запирать. Даже ни один китаец нынче уж не заявится, Пойду спрошу Фей.

– Не надо беспокоить Фей, – остановил ее голос Кейт. – Фей нездорова. В два часа закроем.

– Эти часы врут, – сказала Этель. – А что с Фей?

– Об этом я и задумалась. Фей болеет. Я ужасно тревожусь. Она крепится, виду не показывает.

– Выглядит она ничего, – сказала Грейс.

И опять вещунья Этель каркнула:

– А мне ее вид не нравится. Румянец вроде нездоровый. Я заметила.

– Только, девочки, пусть это останется между нами, не проболтайтесь ей, – вполголоса сказала Кейт. – Фей не хочет, чтоб вы из-за нее тревожились. Какая она милая!

– Лучший бардак из всех, где я давалкой работала, сказала Грейс.

– Вот услыхала бы тебя Фей, – сказала Алиса.

– Ни хрена, – сказала Грейс. – Она и не такие слова знает.

– Но не любит, чтобы мы их говорили.

– Я хочу вам рассказать, что случилось, – терпеливо продолжала Кейт. Мы сегодня вечером пили у нее чай, и с ней вдруг обморок. Ей непременно надо доктора.

– Я заметила у ней этот румянец, – повторила Этель. – А часы врут; только не помню, отстают или спешат.

– Идите все спать, – сказала Кейт. – Я запру.

Девушки ушли, а Кейт переоделась у себя в красивенькое новое ситцевое платье, в котором она казалась совсем девочкой. Расчесала волосы, заплела в толстую косу, повязала белый бантик на конце, закинула за спину. Надушила щеки туалетной флоридской водой. Чуть поколебавшись, достала из комода, из верхнего ящика, золотые часики-медальон с булавкой в виде геральдической лилии. И вышла, завернув их в один из своих батистовых платочков.

В коридоре была темень, но из-под двери Фей пробивался свет полоской. Кейт тихо постучалась.

– Кто там? – произнесла Фей.

– Это я, Кейт.

– Не входи еще. Побудь за дверью. Я скажу, когда войти.

Кейт слышен был какой-то шорох, шарканье. Но вот Фей позвала:

– Теперь можно. Входи.

Комната разукрашена. По углам с бамбуковых жердей свисают японские фонарики со свечками, и красная жатая бумага пущена фестончато от центра потолка к углам комнаты, обращая ее как бы в шатер. На столе, в окружении подсвечников, большой белый торт и коробка с шоколадными конфетами, а рядом двухлитровая бутылка шампанского выглядывает из колотого льда. На Фен ее лучшее кружевное платье, и глаза блестят от душевного волнения.

– О боже! – воскликнула Кейт. Закрыла дверь. Здесь у тебя прямо праздник.

– Да, праздник. В честь моей дорогой дочери. – Но у меня же не день рождения.

– А может быть, в каком-то смысле и день рождения, – сказала Фей.

– Не понимаю. А я тебе подарок принесла. – И положила свернутый платок на колени Фей. – Разверни, но осторожно.

Фей подняла часики за цепочку.

– Ах, моя детка, моя душенька! Но ты с ума сошла. Я не могу их принять.

Фей полюбовалась циферблатом, открыв крышечку, затем ногтем отколупнула заднюю, прочла выгравированную надпись: «Горячо любимой К. от А.».

– Это часики моей покойной матери, – сказала тихо Кейт. – Я дарю их моей новой маме.

– Деточка моя! Деточка моя!

– Моя мама порадовалась бы.

– Но праздник-то сегодня твой. И подарок принимать надо тебе – дорогой моей дочке. Только я его преподнесу торжественно. Ну-ка, откупори бутылку и налей фужеры, а я нарежу торт. Пусть будет по-праздничному,

И вот уже все готово. Фей села за стол. Подняла фужер.

– За новообретенную мою дочь – долгой и счастливой тебе жизни! Выпили, и Кейт провозгласила: – За тебя, мою маму!

– Ах, не доводи меня до слез – я сейчас заплачу. Там, на комоде, доченька… Принеси шкатулку. Да, вот эту. Поставь на стол. Теперь открой.

В полированной, красного дерева шкатулке лежал свернутый в трубку лист белой бумаги, он был перевязан красной лентой.

– Это что такое? – спросила Кейт. – Мой дар тебе. Разверни.

Кейт осторожно развязала ленту, развернула бумагу. Изящно оттененными буквами там было написано – и аккуратно подписано Фей и засвидетельствовано поваром:

«Всю мою собственность без всякого изъятия завещаю Кейт Олби, ибо считаю ее своей дочерью».

Просто и без околичностей – и никакому крючкотвору не придраться. Кейт трижды перечла, поглядела на дату, всмотрелась в подпись повара. Фей наблюдала, от волнения приоткрыв рот. Губы читающей Кейт шевелились, и у Фей шевелились тоже.

Кейт свернула бумагу, перевязала опять лентой, вложила в шкатулку, закрыла. Посидела молча. Наконец Фей спросила: – Ты рада?

Буравя взглядом Фей, точно желая проникнуть ей в глаза и глубже – в мозг, – Кейт сказала негромко:

– Я стараюсь не заплакать, мама. Я не знала, что на свете есть такая доброта. Стоит мне не удержать порыв, сказать, что чувствую, прильнуть к тебе – и разревусь до истерики.

Фей даже не предполагала, что получится так волнующе, так насыщенно тихим электричеством. Она проговорила:

– Смешной подарок, правда?

– Смешной? Почему же смешной?

– Ну как же – завещание. Но это не просто завещание. Теперь ты мне дочь по-настоящему, и я скажу тебе все. У меня – у нас с тобой – есть деньги и ценные бумаги на шестьдесят с лишним тысяч долларов. В моем столе записаны банковские сейфы и счета. Заведение в Сакраменто я продала за очень хорошую цену. Что же ты молчишь, детка? Тебя что-то огорчает?

– Завещание – звучит траурно. Точно смертью повеяло.

– Но каждому положено сделать завещание.

– Я знаю, мама, – грустно улыбнулась Кейт. – Мне подумалось – вся твоя родня примчится в гневе, чтобы сделать его недействительным. Нельзя тебе писать такое завещание.

– Так вот что тебя удручает, бедная моя девочка? У меня нет родни. Я не знаю ни о каких родственниках, А если бы где-то и существовали, то как они узнают? Ты думаешь, только у тебя одной есть тайны? Думаешь, я живу здесь под своим настоящим именем?

Кейт слушала, не отрывая от Фей ровного и пристального взгляда.

– Кейт! – воскликнула та. – У нас же праздник! А ты сидишь как на поминках. Не грусти!

Кейт встала, отодвинула в сторонку стол, села на пол. Прилегла щекою на колени к Фей и стала водить тонкими пальцами по золотой нити, плетущей сложный узор из листьев на подоле кружевного платья. И Фей гладила ей лицо, волосы, странные ушки, лоб, доходя осторожно пальцами до самой кромки шрама.

– Никогда еще, мне кажется, я не была так счастлива, – произнесла Кейт.

– Доченька моя. И я, глядя на тебя, тоже счастлива. Как никогда. Теперь я уже не одинока. Теперь мне ничего не страшно.

Кейт ноготками нежно теребила золотую нить. Долго сидели они так в тепле близости; наконец Фей шевельнулась.

– Кейт, – сказала она, – мы совсем забыли. Надо праздновать. Мы забыли про вино. Налей, доченька. Надо же отметить.

– Зачем нам вино, мама, – поежилась Кейт.

– Но почему ж. Вино хорошее. Я люблю немного выпить. Ополоснуть душу от дряни. Разве ты не любишь шампанское, Кейт?

– Да я вообще мало пью. Мне плохо от вина.

– Вздор. Налей, милая.

Кейт встала, налила шампанское в фужеры.

– А теперь пей до дна, – сказала Фей. – Я слежу. Я, старуха, не желаю пить одна, без тебя.

– Ты не старуха, мама.

– Без разговоров – пей. Пока не допьешь, я пить не стану.

И лишь когда фужер Кейт опустел. Фей залпом выпила свой.

– Хорошо-то как, – сказала Фей. – Налей еще. И не отставай, дочурка, опрокидывай. Два-три бокала – и горести уйдут.

Все нутро в Кейт кричало: «Не пей!» Она помнила, чем уже кончилось однажды, и ей было страшно.

– Ну-ка, до дна, доченька – вот так. Хорошо ведь? Наливай, наливай!

И после второго бокала Кейт сразу же преобразилась. Страх улетучился, все стало трын-трава. Вот этого она и опасалась, но теперь уже было поздно. Вино смыло все так тщательно устроенные ею защитные прикрытия, обманы и уловки – все стало нипочем. Прощай притворство и самоконтроль. В голосе зазвучал холод, рот обратился в узкую щелку. Сощурились и широко расставленные глаза и стали впиваться в Фей колюче-насмешливо.

– А теперь пей ты, мама, а я буду смотреть, – сказала она. – Будь м-милочкой. Спорим, два подряд не выпьешь.

– Не спорь, Кейт. Проспоришь. Я могу выпить шесть подряд.

– Ну-ка, поглядим.

– А если выпью, то и ты выпьешь?

– Конечно.

Состязанье началось, и на столе образовалась лужица пролитого вина, а в бутылке стало быстро убавляться.

– Когда я девушкой была… – сказала Фей, хохотнув. – Но рассказать, ты и не поверишь.

– А я такое могу рассказать, что никто не поверит, сказала Кейт.

– Ты? Глупенькая. Ты еще дитя.

– Такого дитяти ты в жизни не видала, – засмеялась Кейт. – Хорошо дитя – ага, дитя! – захохотала она тонко и визгливо.

Этот звук сквозь винные пары пробился к мозгу Фей. Она с трудом сосредоточила взгляд на Кейт.

– Какой странный у тебя вид, – сказала Фей. – Это от лампы, наверно. Ты словно бы совсем другая.

– Да, я другая.

– Зови же меня мамой, милая.

– Мама – милая.

– Кейт, мы так славно будем жить.

– Еще бы. Ты даже и не знаешь. Не представляешь.

– Я всегда хотела поехать в Европу. Поплывем туда на корабле, нашьем там платьев – красивых, парижских.

– Может, и поедем, но не сейчас.

– А почему, Кейт? У меня много денег.

– Нам надо куда больше наработать.

– Давай сейчас поедем, – принялась упрашивать Фей. – Продадим заведение. Дело идет бойко – мы тысяч десять за него получим.

– Нет,

– То есть как нет? Это мой дом. Хочу и продам.

– А забыла, что я твоя дочка?

– Мне твой тон не нравится. Что с тобой, Кейт? Еще вино есть?

– Есть немного. Гляди, вон оно в бутылке. Дуй из горла. Вот так, мама, проливай на грудку. Под корсет, мамаша, на жирный животик.

– Кейт, что за грубости! – ахнула Фей. – Нам же так славно было. Зачем ты все портишь!

– Дай сюда! – Кейт вырвала у нее из рук бутылку. Запрокинув голову, выпила до дна, уронила бутылку на пол. Лицо у Кейт теперь хищное, глаза поблескивают. Маленький рот приоткрыт, и видны острые зубки, длинные хищные клычки.

– Мама, милая мама, – с тихим смешком сказала Кейт. – Я покажу тебе, как надо вести бордель. Мы прижмем это вахлачье, что приходит к нам сюда опорожняться за доллар. Мы им дадим удовольствие, мама милая.

– Кейт, ты пьяна, – сказала Фей резко. – Не понимаю, что ты мелешь.

– Не понимаешь, мама милая? Хочешь, чтобы растолковала?

– Я хочу, чтоб ты была славная. Такая, как раньше.

– Теперь поздно. Я не хотела пить вино. Но ты меня заставила, жирная ты гусеница. Я же твоя дорогая дочурка – ты забыла? А я помню, как ты удивилась, что у меня постоянные клиенты. И думаешь, я так и брошу их? Думаешь, они несчастный доллар платят мне мелкими монетками? Нет, они десять долларов платят, и цена все растет. А к другой пойти они уже не могут. Никакая другая их теперь не удовлетворит.

Фей заплакала по-детски.

– Не говори так, Кейт. Ты не такая. Ты совсем не такая.

– Милая мама, жирненькая мама, стяни-ка подштанники с любого моего постоянного клиента. Погляди на синяки от каблучков в паху – полюбуйся. И на царапинки-порезы, что кровоточат себе тихонько. У меня в футляре такой миленький набор бритв – острых-преострых.

Фей было привстала со своего кресла, но Кейт толчком усадила ее снова.

– И знаешь, милая мама, весь дом этим займется. Двадцать долларов будет цена, и подонки эти будут ванну у нас после принимать. Мы шелковыми белыми платочками будем им кровь утирать, мама милая, кровь от узластых плеточек.

Фей хрипло закричала в своем кресле. Кейт быстро зажала ей рот жесткой рукой.

– Не шуми. Будь милочкой. Мажь дочкину руку соплями, но не шуми.

Отняла руку – крик не возобновился; вытерла пальцы о подол платья Фей.

– Уходи из моего дома, – прошептала Фей. – Уходи. У меня хороший дом, без гадостей. Уходи.

– Не могу, мама. Не могу покинуть тебя, бедненькую. – В голосе Кейт ощутился ледок. – Тошно мне от тебя. Тошно.

Взяв фужер со стола, она пошла к комоду, достала настойку опия, налила полфужера.

– Вот, мама, пей. Тебе станет легче.

– Не хочу.

– Будь милочкой. Выпей. – И она ласково влила настойку в рот Фей. – Ну, еще глоток – только один.

Невнятно побормотав, Фей обмякла в кресле и уснула, густо захрапела.

3

А на Кейт нашел ужас, заполнил закоулки ее мозга и породил панику. Она вспомнила, чем кончилось в тот раз, с Эдвардсом, и ее затошнило от страха. Она сцепила, сжала руки; паника росла. Кейт зажгла свечу от лампы, сквозь мрак коридора неверной походкой направилась на кухню. Насыпала в стакан сухой горчицы, подлила туда воды и, размешав, выпила. Горло, пищевод, желудок обожгло; она держалась за края раковины. Ее бурно вырвало. От мучительных рвотных потуг колотилось сердце, она ослабла, но все-таки победила вино, рассудок прояснился.

Кейт повторила в памяти весь ход вечера, – как зверек, принюхиваясь к эпизоду за эпизодом. Умыла лицо, вымыла раковину, поставила горчицу на полку. Потом вернулась в спальню Фей.

Светало, Фримонт-Пик чернел на фоне зари. Фей попрежнему храпела в кресле. Кейт вгляделась в нее, раскрыла постель Фей. С трудом, с натугою приподняла, перетащила туда эту безжизненно-вялую тяжесть. Раздела Фей, обмыла ей лицо, убрала платье. Становилось все светлей. Кейт сидела у кровати, глядя на спокойное теперь лицо. Рот у Фей был открыт, она шумно дышала.

Вот Фей дернулась, пробурчала что-то сухими губами и со вздохом захрапела снова.

В глазах у Кейт блеснула мысль. Выдвинув ящик комода, она порылась в домовой аптечке. Настойка опия, «Болеутолитель», микстура Пинкем, укрепляющий раствор железа, мазь Холла, горькая соль, касторка, нашатырный спирт… Взяла бутылочку с нашатырем, подошла к постели, намочила носовой платок и, отклонись подальше, приложила платок ко рту и носу Фей.

Удушающе-резкий запах спер дыхание Фей – и, хрипя, и барахтаясь. Фей вырвалась из черной паутины забытья. Широко раскрыла глаза – в них был ужас.

– Успокойся, мама, – сказала Кейт. – Успокойся. Это был дурной сон. Тебе приснилось.

– Да, приснилось. – И опять она откинулась, уснула, но – после нашатырной встряски – уже беспокойней, не так глубоко. Кейт поставила бутылочку в комод. Убрала на столе, вытерла винную лужицу, отнесла посуду на кухню.

В доме было сумрачно, рассвет вползал под спущенные шторы. Повар возился, одеваясь, в своей комнатке-пристройке за кухней, стучал тяжелыми башмаками.

Бесшумно двигаясь, Кейт выпила два стакана воды и, наполнив стакан снова, принесла его в спальню. Затворила дверь. Подойдя к Фей, подняла ей правое веко; глаз глянул ухарски-скошенно, но был на месте, не ушел под лоб. Кейт действовала не спеша и аккуратно. Взяла платок, понюхала. Нашатырь частично улетучился, но дух был еще резок. Тихонько накинула спящей на лицо, и, когда та судорожно заворочалась, почти проснулась, Кейт сняла платок, возвращая ее в сон. Проделав так три раза, убрала платок и с комода, с мраморного верха принесла костяной вязальный крючок, Откинув покрывало, она прижала крючок тупым концом к рыхлой груди Фей, налегая все сильнее, пока спящая не застонала, дернувшись. Затем Кейт перебрала таким же образом другие чувствительные места: подмышки, пах, ухо, клитор, убирая крючок как раз вовремя, чтобы Фей не проснулась полностью.