Текст книги "За красными ставнями"

Автор книги: Джон Диксон Карр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Полковник Дюрок тоже говорил по-английски. Но его голос звучал странно – холодно, сурово и в то же время неуверенно. Он тщательно произносил каждый слог, но, казалось, испытывал затруднения с речью.

– Все это не имеет отношения к нашему делу. – Дюрок кивнул в сторону Колльера: – Этот… джентльмен – натурализовавшийся гражданин дружественной державы…

– Сэр, американцы только посмеются над ним! Дайте им поговорить с этим типом хотя бы минуту, и они распознают в нем фальшивку и явного мошенника.

– Я имею в виду не американцев, комендант.

– Неужели советских прощелыг? – с удивлением спросил Альварес.

– Советский Союз, – свирепо отозвался Дюрок, – дружественная держава, подписавшая с нами международный договор и, таким образом, взаимодействующая с правительством, которому мы служим. Никогда больше, комендант, не используйте по отношению к ней оскорбительных терминов! Понятно?

Альварес кивнул:

– Мне понятны правила дипломатии, сэр.

– С меня довольно вашего детского сарказма, комендант!

– Мне также понятно, – продолжал Альварес, – что в глубине души вы знаете не хуже меня о приверженности Колльера высоким идеалам и великодушным методам… Советского Союза.

Пола Бентли бросила взгляд на стоящую у кухонной мойки Морин. Темно-голубые глаза смотрели так же озадаченно, как и зеленые. До сих пор Колльер был для полковника не кем иным, как «верблюдом», – сейчас же он стал едва ли не «джентльменом». Хотя Пола и Морин могли понять, в каком дипломатическом улье приходится крутиться полицейскому комиссару в Танжере, их удивлял сдерживаемый гнев, клокотавший в его горле.

– Более того, – проворчал полковник Дюрок, посмотрев на свои часы, – вы обещали в течение пятнадцати минут предъявить доказательство вины мистера Колльера в краже или попытке убийства. Ваше время истекает, а вы еще этого не сделали.

– Ах доказательство! – Альварес щелкнул пальцами, словно вспомнив о забытой мелочи. Его поведение стало чопорным и формальным. – С вашего позволения, полковник, я предъявлю это доказательство… Миссис Бентли!

– Да, Хуан? – мягким голосом отозвалась Пола.

Она стояла в непринужденной позе. Стройная фигурка в обтягивающем платье из голубого шелка вызывала у полицейских симпатию, если не более сильные чувства.

Пола четко видела правду и знала, что должна делать.

– Миссис Бентли, – обратился к ней Альварес, стоя у камина, – я не хочу тревожить и расстраивать вас…

– Не беспокойтесь, – засмеялась Пола.

– Благодарю вас. – Альварес кивнул в сторону Колльера, который повернулся к девушке лицом. – Пожалуйста, посмотрите на этого человека.

На сей раз при виде ухмыляющейся физиономии Колльера Пола вскрикнула, но не от страха, а от отвращения.

– Когда вы и я вошли в эту квартиру, миссис Бентли, мне показалось, что вы несколько раз посмотрели на него, как будто вспоминая, где видели его раньше. Это верно?

– Да, Хуан… комендант. – Чувствуя за официальными манерами Альвареса некую угрозу, Пола заговорила почти чопорно.

– Обратите внимание – важно, что это происходит в присутствии свидетелей, – что я не пытаюсь навязать вам ответ. Что-нибудь произошло потом?

– Да.

– Что именно?

– Я вспомнила, где видела его раньше.

Альварес, поступая как опытный обвинитель перед строгим судьей, старательно воздерживался от наводящих вопросов.

– Пожалуйста, объясните, миссис Бентли.

– Главным образом, это был жест.

Ближе к полудню в комнате становилось все жарче и душнее. Но Пола не ощущала зноя – она оставалась хладнокровной, если не считать участившегося пульса.

– Мисс Холмс и я, – продолжала она, – стояли лицом к «китченетт». Вы и полковник Дюрок стояли спиной к нам, глядя в комнату, когда этот человек с сигаретой во рту…

– Да, миссис Бентли?

– Пока вы разговаривали, я повернулась и посмотрела на этого человека. Он вынул изо рта сигарету и указывал горящим кончиком на полковника Дюрока очень странным жестом – вот так. – Пола вытянула руку, повернув запястье вверх змеиным движением. – Тогда я все вспомнила – даже его лицо.

– Пожалуйста, объясните!

– Это было движение его руки с револьвером, когда она взметнулась над железным сундуком, и прозвучало два выстрела в меня прошлой ночью. Он находился всего в четырех футах от меня. Уличный фонарь был неподалеку, и теперь я четко помню его лицо. На нем была шляпа, скрывающая рыжие волосы. Тогда он носил тонкий костюм, без этих мерзких подплечников. Не знаю, Железный Сундук он или нет, но это тот человек, который пытался ограбить магазин Бернштейна.

Полковник Дюрок открыл рот и закрыл его. Альварес повернулся к нему. Остальные стояли молча, покуда один из полицейских быстро переводил сказанное.

– Вам нужно больше доказательств, чем это опознание? – осведомился Альварес.

Вновь послышался пронзительный тенор Колльера.

– Ах ты, лживая маленькая шлюшка! – завопил он. – Я тебе глотку перережу!

Круто повернувшись, Альварес сорвал правой рукой перчатку с левой и хлестнул ею Колльера по щекам. Он действовал так быстро, что перчатка вернулась на правую руку, прежде чем кто-нибудь успел это заметить.

– Хоть вы и трус, – громко сказал Альварес, – может быть, это заставит вас драться?

Колльер, который, безусловно, не являлся трусом, пригнулся, снова намереваясь ударить левой. Глаза Альвареса радостно блеснули – было видно, что он вот-вот начнет колошматить противника обеими руками.

Но оба застыли, услышав грозный голос:

– Commandant! Assez, je dis! Venez ici![60]60
  Комендант! Довольно, говорю я! Подойдите сюда! (фр.)


[Закрыть]

Не многие помнили, что полковник Дюрок менее чем десять лет назад голосом или даже взглядом мог угомонить воинственных бельгийских партизан.

Альварес подошел к нему. Маленький полковник стоял, широко расставив ноги, выпятив живот и заложив руки за спину. Пола и Морин, помня дружелюбного и усмехающегося Дюрока, который подмигивал им, были ошеломлены. Инстинкт не подвел их. Полковник, на которого неприятности сыпались одна за другой, казалось, сосредоточившись в лице Альвареса, был не вполне самим собой.

– Комендант, я снова говорю по-английски, чтобы наши люди не поняли. – Он забыл об одном из полицейских. – Я считаю, что ваше так называемое «опознание» не будет иметь вес в суде…

– Это абсурд, полковник! – воскликнула Пола Бентли.

Дюрок бросил на нее взгляд, но снова обратился к Альваресу:

– Позвольте напомнить о ваших «достижениях». Вчера вечером вы совершили самый серьезный проступок для сотрудника департамента полиции. Вы должны были находиться на дежурстве и ловить опасного преступника, но оказались мертвецки пьяны и недееспособны. Уже прошлой ночью я думал о том, понизить вас в звании или уволить.

– Сэр, я горько раскаиваюсь! Я…

– Мне не нужны ваши извинения, – резко прервал Дюрок. – Какой от них толк? Оставьте их при себе. Перейдем к сегодняшним, столь же тяжким проступкам. Молчите! Говорить буду я! Оставлю за скобками ваш обмен ударами с… с мистером Колльером. Он был нападающим, и вы имели право защищаться. Но что вы сделали потом? В присутствии свидетелей оскорбили дружественную державу. И наконец…

Полковник дышал с присвистом. Его ногти царапали стиснутые за спиной руки до крови. Никто не осмеливался говорить.

– И наконец, комендант, вы сняли перчатку и ударили этого человека по лицу, бросив ему вызов. Почему? Потому что рассчитывали превратить его в месиво. Теперь вы дали ему возможность говорить всем, что танжерская полиция использует крайние методы, именуемые третьей степенью. Это неправда – оставим подобные приемчики арабской Мендубии, – и вам отлично об этом известно. Если вы хотите остаться у меня на службе в каком бы то ни было качестве, то выполняйте мой приказ! – Окончательно потеряв голову, полковник указал пальцем на Колльера. – Вы при всех извинитесь перед этим человеком!

Колльер торжествующе засмеялся.

– Лучше слушайте полковника, умник, – посоветовал он. – Полковник знает, что говорит. На колени! И быстро!

Альварес посмотрел в горящие глаза полковника Дюрока:

– Вы серьезно, сэр?

– Увидите сами, комендант.

Альварес, словно не веря своим ушам, медленно кивнул в сторону Колльера:

– Извиняться перед этим…

– Выполняйте приказ, комендант!

– Одну минуту, сэр.

Повернувшись спиной к полковнику, Альварес быстро направился к стене, смежной с коридором, у которой стоял большой стол, теперь только на трех ножках и с кое-как наброшенной скатертью.

Вокруг него валялось на полу несколько листов писчей бумаги. Подняв один, Альварес попытался пристроить его на неустойчивом столе, потом достал авторучку и написал несколько строчек.

– Что, черт возьми, вы там делаете? – спросил полковник Дюрок.

Поставив подпись, Альварес подул на бумагу и взмахнул ею, чтобы высушить чернила, затем вернулся назад и вручил бумагу полковнику.

– Это мое заявление об уходе из полиции, сэр, – сказал он. – Надеюсь, оно в порядке?

– В полном, – ответил полковник, пробежав глазами текст. Сложив бумагу, он спрятал ее в карман брюк. – Могут возникнуть затруднения, связанные с формальностями, но я с ними справлюсь.

– Благодарю вас, сэр. А теперь…

А теперь в комнате с красными ставнями стало шумно. Когда полицейский перевел товарищам содержание разговора, послышались звуки, похожие на жужжание пчелиного роя. Пола и Морин с криками протеста подбежали к Дюроку и схватили его за руки.

– Полковник, вы ведете себя как глупый мальчик. – Голос Полы стал еще мягче. – В чем дело, mon cher?[61]61
  Мой дорогой (фр.).


[Закрыть] Если я вас поцелую, вы, вероятно, меня ударите. Но что случилось с симпатичным человеком, которого я хорошо знала?

– Пожалуйста, полковник! – взмолилась Морин. На ее глазах выступили слезы. – Я знаю, что это не мое дело, но могу объяснить, что происходит. Из-за того, что сэр Генри все еще спит, а вы не смогли найти алмазы… – здесь полковник Дюрок поморщился, но сохранил выражение лица Наполеона, отправляющегося на остров Святой Елены, – вы пришли в ярость и срываете ее на бедном Хуане. Вам нужен еще более успешный детектив? Ведь он нашел преступника, не так ли?

Пола повернулась к Морин, не отпуская руку полковника:

– Вот именно, дорогая! Я могу опознать этого человека! И полковнику Дюроку должно быть хорошо известно, что любой суд будет удовлетворен. Но вместо того чтобы признать этого…

Разгневанные полицейские втиснулись между протестующим Альваресом и Дюроком.

Они уважали коменданта куда больше, чем полковника. Хотя Альварес всегда был строг, они восхищались его безукоризненной честностью и справедливостью. А теперь, когда он повел себя как обычный человек и напился, он нравился им еще больше.

– Ничего себе! – воскликнул по-французски мускулистый здоровяк полицейский. – Вы увольняете вашего сотрудника, потому что он поймал преступника. Vive la logicue![62]62
  Да здравствует логика! (фр.)


[Закрыть]

– Аллах не благословит вас за это, повелитель полицейских!

– И все из-за этого русского негодяя, который торгует Библиями!

– Матерь Божья! Меня тошнит!

– Молчать! – рявкнул Дюрок таким страшным голосом, что ропот тут же прекратился. Маленький полковник стоял среди полицейских, все еще заложив руки за спину. – Возможно, я действовал слишком поспешно. – Он перешел на французский: – Но этот злодей Альварес заслуживает палок по пяткам, пытки водой… Альварес! Где вы, черт возьми?

– Стою перед вами, – ответил вышеупомянутый злодей, глядя на него сверху вниз.

– Приказываю вам…

Альварес широко улыбнулся:

– Вы забываете, месье, что я больше не подчиняюсь вашим чертовым приказам. Я гражданское лицо. И поэтому предлагаю вашему «мистеру Колльеру»…

Пробившись сквозь полицейских, Альварес сделал два шага и застыл как вкопанный, дико озираясь. Вскоре остальные последовали его примеру.

Колльера в комнате не было. Казалось, здесь остался только призрак его ухмылки.

Забыв о своем гражданском статусе, Альварес подбежал к единственной двери и распахнул ее.

Снаружи терпеливо ждал Мендоса.

– Инспектор!.. – Альварес попытался прочистить пересохшее горло. – Вы никого не выпускали отсюда? Человека, притворяющегося американцем, в светлом костюме с галстуком-бабочкой?

– Притворяющегося? – отозвался по-испански Мендоса. – Но, комендант, этот человек действительно американец! Он предъявил паспорт с фотографией и сказал мне, что вы не могли его задержать, так как все американцы ответственны только перед своей дипломатической миссией. Это правда, не так ли?

Альварес стоял неподвижно.

– Не имеет значения, – ответил он наконец. – Я оказался дураком, друг мой.

Глава 10

Позднее тем же днем Морин Холмс и Хуан Альварес сидели среди шума Литл-Сокко за круглым железным столиком перед засиженными мухами окнами кафе и пили самый скверный кофе, какой когда-либо был приготовлен.

Так как Литл-Сокко – узкая и не слишком длинная улица, трудно поверить, что здесь происходит так много скандалов и драк. Вы можете спуститься на нее через арку в стене Грэнд-Сокко, но только идите по маленькой извилистой улочке справа мимо церкви. Никогда не сворачивайте ни на одну улицу влево, иначе вы окажетесь в дурно пахнущем лабиринте нижней Казбы.

Сейчас Литл-Сокко почти дремала, ослепленная солнечным светом. В ее конце маячил выкрашенный в кошмарный желтый цвет кинотеатр «Вокс». На многих древних стенах виднелись красные рекламные плакаты с белыми буквами, складывающимися в магическую надпись «Кока-кола».

Справа находились будки для обмена денег, сообщающие сегодняшний курс любой валюты. Табачные лавки чередовались с заведениями, вежливо именуемыми «отелями», чьи верхние окна были наглухо закрыты ставнями. Впрочем, владелец не стал бы возражать против клиента, которому была нужна всего лишь комната.

Мимо Морин и Альвареса сновали смуглые арабы в бурнусах, халатах без воротников в вертикальную черно-желтую полоску, как у ос, и в современных костюмах с белыми галстуками. Ослы, позвякивая колокольчиками, не без величавости шагали по булыжникам мостовой, покрытым высохшим навозом.

– Хуан, – спросила Морин, – неужели вы все еще огорчены? После такого прекрасного ленча и превосходного вина?

– Конечно нет, – солгал Альварес.

Он сменил униформу на серый костюм лондонского покроя. Шляпа отсутствовала. Альварес сидел, опираясь локтями на стол и прижимая ладони к ушам, в состоянии черной меланхолии, которая особенно заметна, когда латинский темперамент, вооруженный британской тренировкой, старается ее скрыть.

– Меня называют чопорным и напыщенным, – продолжал Альварес. – Это из-за того, что я постоянно вынужден контролировать свои эмоции. Но теперь они вырвались на свободу и… – Он вздрогнул. – Я проиграл. Я пытался показать, что усердным трудом могу добиться хорошего положения. Теперь это выглядит комичным. Я потерял работу.

Хотя Морин уже не хотелось плакать, она почувствовала, как сжалось ее сердце.

– Я… у меня есть немного денег, – смущенно сказала Морин, открыв сумочку. – Если вам нужно…

На мгновение ей показалось, что Альварес не слышит ее. Все еще сжимая руками голову, он уставился на табачную лавку с другой стороны улицы. Табачник – смышленый араб – тут же протянул жестяную банку с полусотней сигарет «Плейерс» одной рукой и с пятьюдесятью сигарет «Голд флейк» – другой.

Но Альварес не замечал его. Он обернулся, глядя на Морин как на святую.

– Вы бы это сделали? – с удивлением спросил Альварес. Потом он улыбнулся и защелкнул замок ее сумочки. – По крайней мере, в деньгах я не нуждаюсь. У меня их больше, чем любой человек может потратить за свою жизнь. Тем не менее я глубоко признателен вам за… за… – Он сделал паузу. – Мы ведь так мало знаем друг о друге.

– Я… не хотела расспрашивать. – Морин с трудом сдерживала любопытство. – В конце концов, у нас было не так много времени, верно?

– Да. – Альварес снова улыбнулся. – Но мне особенно нечего рассказывать. Понимаете, я испанский роялист. Когда нашего последнего короля изгнали из страны – не помню, в 30-м или 31-м году, – я был еще мальчиком. Меня отправили в Англию к влиятельным родственникам. – Взгляд Альвареса стал мечтательным. – Помню большой дом на Итон-сквер и величавого дворецкого, который вежливо поправлял мое произношение. Одно время у меня был личный наставник. Потом меня послали…

Морин, стараясь поторопить его, произнесла первое, что пришло ей в голову:

– В Итон и Оксфорд?

– Нет. – Альварес воспринял вопрос вполне серьезно. – В Рагби[63]63
  Рагби – школа для мальчиков в одноименном городе в графстве Уоркшир.


[Закрыть] и Сэндхерст.[64]64
  Сэндхерст – военный колледж в одноименной деревне в графстве Беркшир.


[Закрыть] Я хотел получить военную подготовку. Прежде чем окончить Сэндхерст, я стал натурализовавшимся британским подданным – надеюсь, с большей пользой для принявшей меня страны, чем Колльер для вашей. – Он криво усмехнулся. – Более того, когда я покинул Сэндхерст, гражданская война в Испании закончилась. Но мне не пришлось долго ждать Второй мировой войны. Я прослужил в британской армии шесть лет. Это почти все, кроме одного. – Альварес снова посмотрел ей в глаза. – Я должен всегда быть откровенным с вами. Мое имя Хуан, но моя фамилия не Альварес. – В глубине его глаз блеснула гордость. – Мне нечего стыдиться моей настоящей фамилии, Морин. Она была известна Испании – да и всему миру – более восьмисот лет. – Пожав плечами, Альварес тщетно попытался улыбнуться. – Полагаю, в наши дни мне следует извиняться за столь старомодные чувства. Но я не могу извиняться. Когда я слышу, как смеются над сыновьями старинных родов, утверждая, что они бездельники и ни на что не способны… – Внезапно он стиснул кулаки и побледнел, но остался спокойным и вежливым. – Видите? Можно справиться даже с самыми сильными чувствами.

Затем, как всегда, произошло неожиданное. Вообще-то Морин даже не думала произносить слова, которые у нее вырвались.

– Полагаю, вы знали много женщин? – спросила она, глядя на темно-зеленую крышку столика.

Альварес выглядел удивленным.

– Да, конечно. – Выражение его лица изменилось. – Но вы – совсем другое. Это…

Отвернувшись, он поднял чашку холодного кофе и медленно выпил ее до дна.

– Попкорн! – пропел молодой голос под аккомпанемент стука металла и колес с твердыми резиновыми шинами. – Попкорн!

Молодой человек в красной феске и зеленой куртке толкал перед собой зеленую тележку с надписью «Попкорн» крупными буквами сбоку. Это было нелегко, так как все толпились на мостовой. Нарядно одетая француженка – очевидно, туристка – покупала сигареты. По желтой Литл-Сокко ветер гнал облака пыли.

Но романтические эмоции увядали в сердце Морин. Почему Альварес молчит? Хочет ли она, чтобы он говорил? Морин этого не знала – она лишь надеялась, что Альварес переменит тему, что он и сделал.

– Таким образом, вы понимаете, – заговорил Альварес беспечным тоном, – что удовольствие быть комендантом полиции заключалось только в самой работе и ее престиже. Теперь я свободен! Могу стать частным детективом и самостоятельно выслеживать Колльера.

– Неужели вы намерены продолжать? – Теперь Морин горько сожалела о том, что Альварес переменил тему. Грозящая ему опасность всерьез беспокоила девушку.

– Да, разумеется. Я должен свести счеты.

– Но разве это не опасно?

– Морин, дорогая моя, – при этих словах оба вздрогнули, – чем еще я занимался последние четыре года? Поверьте, в Танжере есть личности в десять раз более крутые, чем та, какой воображает себя Колльер. Вы не слышали новости, поступившие во второй половине дня?

– Нет. После ленча я вернулась домой принять ванну и ненадолго вздремнула. Но вы взяли с меня слово встретиться с вами здесь…

Альварес барабанил пальцами по крышке стола.

– Мне дали сутки на то, чтобы забрать личные вещи из рабочего кабинета. Было много телефонных звонков. Вы понимаете, кому грозит самая страшная опасность?

– Кому?

– Конечно, миссис Бентли! – Альварес постучал по столу костяшками пальцев. – Она одна может опознать Колльера как вора и несостоявшегося убийцу. Я думаю, что он и есть Железный Сундук, но другие со мной не согласны. В любом случае он тесно связан с Железным Сундуком и не остановится перед убийством миссис Бентли, как обещал.

– Мне нравится Пола, – пробормотала Морин, думая, что Пола Бентли легко бы справилась с эмоциональной ситуацией, вроде той, в которой оказалась она сама.

– Сейчас Колльер в бегах, – продолжал Альварес, полузакрыв глаза. – Сети расставлены. Его фотография будет в каждом отеле, каждом банке, каждом обменном пункте, каждом питейном заведении. Но здесь столько сомнительных маленьких отелей, подпольных обменников и прочих притонов, что он легко может затаиться.

– Тогда что же делать?

– Номер миссис Бентли будут охранять днем и ночью. За пределами отеля впереди и позади нее будут следовать детективы в штатском. Но этого недостаточно.

– Что же еще?

– Биллу Бентли – ее мужу – придется взять отпуск в консульстве, чтобы быть рядом с ней в буквальном смысле каждую минуту. – Он улыбнулся. – Думаю, такая перспектива не огорчит миссис Бентли.

– Она очень его любит, – задумчиво промолвила Морин.

– А я… не важно! – Альварес снова помрачнел. – Когда я обыскивал Колльера сегодня утром, он не был вооружен. Однако теперь у него будет оружие – но у Билла тоже. И помоги Бог Колльеру, если он затеет пальбу. Не знаю, слышали ли вы, но Билл – лучший стрелок из пистолета в Танжере.

– Впервые я слышу, как вы называете кого-то по имени – кроме меня, – улыбнулась Морин.

– Мне нравится Билл. До сих пор, – Альварес посмотрел на Морин и тут же отвел взгляд, – он был единственным, с кем я мог вести себя естественно – говорить откровенно, высказывать свои сомнения и безумные идеи, не боясь, что меня высмеют. Англичан я понимаю. А вот насчет американцев, – он снова бросил взгляд на Морин, – я не так уверен.

– Разве меня трудно понять? – воскликнула Морин. – Таких девушек, как я, тысячи.

Альварес склонился вперед и стиснул обеими руками ее руки. Потом он снова переменил тему:

– Что касается Билла… Вы встречались с ним?

– Да. Он заглянул к нам вчера на террасу. Добродушный, довольно медлительный парень в длинном плаще и нелепой конической соломенной шляпе, которые он носит, чтобы мотор его автомобиля не забрызгивал его бензином каждый раз, когда заглохнет. – Морин засмеялась. – Он говорил, что хочет стать детективом.

– Да. – Альварес добавил почти шутливым тоном: – Конечно, я буду потихоньку сопровождать их повсюду в роли частного детектива. Если дело дойдет до кулаков…

– А Билл не может справиться сам?

– Думаю, он уложил бы Колльера за три минуты. На ринге Билл так же проворен, как медлителен в других обстоятельствах. У него слабовато с обороной, зато удар смертоносный – особенно правой.

Морин хотелось отчитать его, как мальчишку. Он не понимает ее? Это она не может уследить за постоянной сменой его настроения! Но перед мысленным взором Морин встала восковая физиономия рыжеволосого Колльера, и дурные предчувствия вновь вытеснили гнев.

– Тогда почему вы должны в это ввязываться?

– Потому что, как я уже сказал вам, мне нужно свести счеты. Я бы дал сотню тысяч фунтов, чтобы оказаться лицом к лицу с Колльером хотя бы на одну минуту. Думаю, трех бы мне не понадобилось. – Альварес задумался. – Охранять миссис Бентли не так уж сложно, если она будет соблюдать осторожность. В новых кварталах при такой защите она в полной безопасности днем и ночью. Но ей нельзя появляться в старом городе. В Казбе слишком много темных углов, не могут пырнуть ножом. Ведь Колльер обещал перерезать ей горло. Нет, они не должны пускать ее туда! Разве только…

– Разве только – что?

Хотя Морин ни разу не видела Казбу, воображение довольно точно рисовало ей ночной старый город с кривыми грязными улочками и высокими белыми стенами под сине-черным небом.

– Разве только, – ответил Альварес, – полковник Дюрок получит точную информацию о том, где скрывается Колльер. Тогда они могли бы выставить миссис Бентли в качестве приманки.

– Но они, конечно, не собираются это делать?

– А что еще им остается?

– Но это невозможно! Полковник Дюрок не пойдет на такой риск! Да и Билл никогда подобного не позволит. А Пола просто откажется – она храбрая девушка, но ведь не идиотка! Это просто нелепо!

В разгар воображаемых ужасов, которые грозили стать реальностью. Морин увидела Альвареса в совсем необычном для него настроении.

Вся его худощавая фигура сотрясалась от смеха; на глазах выступили слезы.

– Возьмите себя в руки, Хуан! В чем дело теперь?

– Я не рассказал вам всего, – с трудом вымолвил Альварес. – Этот коварный злодей, сэр Генри Мерривейл…

– Сэр Генри! Я не подумала заглянуть к нему в комнату, когда вернулась домой. Господи, неужели он все еще спит?

– Не-ет! Хитроумный Одиссей не спал, даже когда вы и полковник его видели. Когда вы оба ушли, он поднялся, полностью одетый, и последовал за вами в… – Альварес снова расхохотался.

– Перестаньте, Хуан! Это не смешно!

– П-прошу прощения, – извинился Альварес, признавшийся вчера, что обладает весьма примитивным чувством юмора. – Он уехал в транспортном средстве, которое убедил полковника Дюрока доставить сегодня утром чартерным авиарейсом из Лиссабона. Все утро и часть второй половины дня он разъезжал по всему Танжеру.

– Но откуда вы это знаете? Вы видели его?

– Нет. Но он звонил мне в офис, когда я был там, и спросил, хорошо ли я провожу время. Боюсь, от моего ответа телефонные провода покрылись волдырями. Он потребовал, чтобы я рассказал ему обо всем, что произошло в комнате с красными ставнями.

– И вы… не посоветовали ему прыгнуть в залив?

– Напротив, – ответил Альварес, чьи плечи снова задрожали, – я поведал ему историю со всеми подробностями. Сэр Генри сказал, что он находится у торговца коврами в Казбе, очень спешит, и попросил меня повторить все заново. Что я и сделал.

– А что произошло потом?

– Не знаю. Позже он посетил кабинет полковника с весьма неожиданным результатом. Не будучи более комендантом, я не присутствовал при встрече, но слышал, что сэр Генри долго давал объяснения, за которыми последовали звуки ломаемой полковником мебели.

– Мы должны найти его! – настаивала Морин, словно Г. М. был разыскиваемым Колльером. – Где он сейчас?

– Не имею ни малейшего… – Альварес случайно посмотрел вправо на узкую улочку, спускающуюся к Литл-Сокко. То, что он увидел, парализовало его. Глаза Альвареса становились все шире и шире, наполняясь слезами восторга. – Oh, brulez-moi![65]65
  О, чтоб мне сгореть! (фр.)


[Закрыть] – прошептал он.

Морин тоже посмотрела направо и сперва ничего не увидела. Правда, на Литл-Сокко стало необычайно тихо, если не считать почтительного бормотания. Головы в красных фесках, капюшонах, современных шляпах и просто без всего с уважением склонились. Приезжие следовали местным обычаям – Морин видела, как нарядная француженка, датский матрос и молодой американец, у которого висел на шее фотоаппарат, вместе с благочестивыми детьми ислама прижались к стенам, освобождая место для портшеза, медленно приближавшегося по узкой улочке.

Альварес мог бы объяснить Морин, что это испанский портшез конца XVIII века, с тяжелыми продольными рукоятями, снабженными золотыми набалдашниками, взятый из лиссабонского музея.

Сейчас его несли четверо крепких арабов – двое спереди, а двое сзади, – топая в пыли босыми ногами. Их лица выражали глубокое почтение. Бегло взглянув на человека, сидящего в портшезе, Морин сначала не заметила ничего из ряда вон выходящего.

Пассажир был древним патриархом с массивным бочкообразным телом. На голове у него красовалась зеленая феска, символизирующая совершенное паломничество в Мекку. Смуглое лицо было властным и в то же время печальным, словно после долгих размышлений о судьбах мира. Под носом виднелись седые усы, а широкая седая борода опускалась на плотный халат.

– Хуан! – воскликнула Морин. – Но ведь это…

Присмотревшись, она обнаружила на лице патриарха очки в роговой оправе. В углу рта торчала вверх под углом сорок пять градусов длинная черная сигара, которой он с удовольствием попыхивал.

– Прошу прощения, сэр! – окликнул чей-то голос.

Когда портшез приблизился к Литл-Сокко, молодой американец не мог больше сдерживаться. Вынув фотоаппарат из футляра, он шагнул вперед и приготовился к съемке.

Патриарх, казалось, не возражал. Напротив, он произнес глубоким гортанным голосом несколько слов, заставивших носильщиков остановиться.

Уперев левый кулак в бок, как Виктор Гюго, патриарх устремил перед собой суровый взгляд. Затвор фотокамеры щелкнул. Молодой американец быстро шагнул назад.

– Спасибо, сэр, – поблагодарил он.

Патриарх величаво махнул рукой:

– Не за что, сынок.

Американец подпрыгнул вверх минимум на два фута, пытаясь разглядеть, кто проделал этот трюк с чревовещанием. Но смуглые лица были серьезными и строгими.

– Сделайте что-нибудь, Хуан! – взмолилась Морин. – У него будут неприятности!

– Дорогая моя, он не вылезает из неприятностей с тех пор, как появился на свет.

– Но если они узнают, что он не тот, кем кажется? Я имею в виду… не святой человек из Мекки?

– Если вы посмотрите на другую сторону улицы, Морин, то увидите торговца с подносом, продающего туристам красные фески по сотне песет за штуку. Дети ислама гордятся, что любой человек может носить их символ. Хотя что касается зеленых фесок… – Альварес поднялся. – Возможно, вы правы. Следуйте за мной.

Чувствуя себя цепляющейся за хвост кометы. Морин поспешила за Альваресом. Все на Литл-Сокко и без униформы узнали ужасного коменданта, по их мнению вовсе лишенного человеческих чувств. В толпе послышался глухой ропот.

Альварес, никогда не носивший оружие, не обращал на это внимания. Подойдя к портшезу сэра Генри Мерривейла (чью личность более нет смысла скрывать), он почтительно поклонился и заговорил по-арабски. Ворчанье толпы сменилось одобрительными возгласами.

– Что вы сказали? – шепнула Морин, вцепившись ему в плечо.

– Я сказал, – пробормотал Альварес, едва разжимая губы, – что святому человеку не следует появляться в столь людном месте ради собственной безопасности.

Тем не менее Альварес не мог не восхищаться изобретательностью старого нечестивца. Г. М. нашел единственно возможный способ передвигаться по Танжеру без риска попасть в толчею или быть сбитым машиной.

– Разве я не прав, о почтенный мудрец? – осведомился Альварес по-арабски.

«Почтенный мудрец» бросил на него злобный взгляд из-под накладных седых бровей.

– Yk moogle ik, – проворчал он в бороду. – He-no-kafoozalum. Оставьте меня в покое!

Альварес поднял голову и повысил голос.

– Почтенный порвал свой халат и хочет починить его у портного – пусть даже у неверного, – сымпровизировал он и скомандовал: – Поверните паланкин в другую сторону!

Носильщики с торжественными лицами (арабы – прирожденные актеры) сразу же развернулись таким образом, что задняя пара теперь смотрела вперед. В спешке маневр был проделан неуклюже – портшез качнулся так резко, что пассажир вылетел бы наружу, не обладай он столь солидным весом. Изнутри вырвался поток сквернословия, сопровождаемый клубами дыма, словно портшез загорелся.