Текст книги "С Барнаби Бракетом случилось ужасное"

Автор книги: Джон Бойн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 12
Звезда родилась

Барнаби перестал думать, как ему добраться домой в Сидней, и начал размышлять, как отблагодарить Джошуа Прюитта. Очень мало кому, решил он, придет в голову дезинфицировать кому-то постороннему синяк и стараться, чтобы чужой мальчик не улетел. Но что он тут может сделать? Денег у него совсем чуть, а друзей в этом городе нет.

И тут ему в голову пришла мысль.

Медленно – оченьмедленно – идя по улице, он искал глазами почту, а когда нашел отделение, сел внутри на табурет перед огромным телефонным справочником и принялся быстро его листать. Он искал адрес – и совсем немного погодя нашел его. На клочке бумаги записал, а поскольку улицы на Манхэттене нумерованы и других названий у них нет, он очень просто нашел нужный дом, хотя железо у него в ботинках не давало идти быстро, а уши снова начали болеть.

Снаружи галерея выглядела очень солидно. Выкрашена только в белый цвет. Сквозь огромную витрину Барнаби разглядел лишь несколько маленьких картин на стенах внутри. Раньше в таких местах он не бывал, и ему стало немного не по себе, но он набрал в грудь побольше воздуху, открыл дверь и смело шагнул внутрь.

За конторкой сидела женщина. При виде Барнаби она подняла голову, и лицо у нее стало такое, что мальчик решил – она сейчас потеряет сознание от ужаса.

– Отвратительно, – произнесла она удивительно мужским голосом.

– Что именно? – уточнил Барнаби.

– Твоя одежда. Никакого понятия о цвете, никакого осознания того, что актуально, а что нет. То есть – клетчатые шорты в такое время года? – добавила она, разглядывая наряд Барнаби и смятенно качая головой. – Мы тут вообще что, в гольф играем?

Женщина встала, и Барнаби поразился, до чего она высокая – почти семь футов ростом. Волосы у нее были забраны со лба так туго, что тянули за собой и брови – чуть ли не через весь лоб. У нее была смертельно бледная кожа, а губы накрашены помадой самого ужасающего кроваво-красного оттенка.

– И кто же ты такой будешь? – спросила она, вытягивая каждое слово так, словно ей было мучительно трудно его выговаривать.

– Я Барнаби Бракет, – ответил Барнаби.

– Так вот, это не ясли, Бенджамин Брюкнет, – объявила женщина таким тоном, словно бы давала понять, что правильно назвать мальчика по имени – ниже ее достоинства. – И не сиротский приют. Это художественная галерея. Немедленно выйди вон и забери с собой этот свой причудливый запах.

Барнаби нюхнул себя, как это всегда делал Капитан У. Э. Джонз, когда сворачивался калачиком в своей корзинке, и понял, что женщина, скорее всего, права. После кофейной фермы Этел и Марджори он не мылся, а в поезде проспал всю дорогу от Бразилии до Нью-Йорка.

– Это не причудливый запах, – ответил Барнаби, изо всех сил стараясь показать, что его только что оскорбили. – Это мой лосьон после бритья.

– Тебе еще рано бриться. Ты просто маленький мальчик.

Барнаби нахмурился. Тут она совсем точно права. Лучше всего просто перейти к делу.

– Я пришел повидаться с мистером Винсенте, – сказал он.

– С мистером Винсенте? – Женщина даже засмеялась от нелепости его пожелания. – Во-первых, его никто не зовет мистеромВинсенте, всегда просто «Винсенте». А во-вторых, боюсь, Винсенте ужасно занят. Его календарь весь расписан с сегодняшнего дня и до конца десятилетия. Кроме того, он не общается с вонючими маленькими мальчиками, которые приходят с улицы, а на лбу у них пластырь.

– Передайте ему, пожалуйста, что пришел Барнаби Бракет, – сказал Барнаби, решив не обращать внимания на грубость. – Я уверен, что он захочет со мной встретиться.

– Нет. Ступай прочь.

– Скажите, что дело чрезвычайной важности.

– Если ты не уйдешь, – объявила женщина, шагнув к нему и нависнув сверху, – мне придется вызвать полицию.

– Скажите ему, что я приехал с одной кофейной фермы в Бразилии. Думаю, так он точно захочет меня видеть, будьте любезны.

Женщина задумалась; она знала достаточно про своего начальника и понимала, что слова «кофейная ферма» и «Бразилия» очень важны для него. Она читала его биографию, в конце концов, и все интервью, которые он давал. Быть может, этот мальчик – действительно кто-то, подумала она. Вероятно, и дальше прогонять его отсюда неразумно.

– Подожди здесь минутку, – сказала она, и усталый вздох вырвался у нее изо рта. Она повернулась и скрылась в кабинете в глубине галереи.

Минуту или две спустя вышел темноволосый человек с очень тонкими усиками. Он смотрел на Барнаби с легкой улыбкой и неким любопытством.

– Ты хотел меня видеть? – спросил он. Судя по акценту, он родился и вырос в фавелах Сан-Паулу.

– Меня зовут Барнаби Бракет, – сказал Барнаби. – Я летал в небе над Сиднеем и столкнулся с воздушным шаром, которым управляли ваши друзья Этел и Марджори. Долго рассказывать, но они взяли меня к себе на кофейную ферму, и я там прожил неделю. Я даже ночевал в вашей бывшей комнате. Они о вас очень хорошо вспоминают, а Пальмира мне сказала, что вы – ее любимая личность.

– Но это же самые близкие мои друзья! – воскликнул Винсенте, хлопнув от радости в ладоши. – Мои благодетели. Всем, что у меня есть, я обязан им. Так они и тебя спасли, да? Как меня когда-то?

– Ну, наверное, – признал Барнаби. – Я уж точно не знаю, что бы со мною стало, если б я с ними не столкнулся. – Он перевел взгляд на высокую женщину, которая смотрела на него враждебно и презрительно. – Это ваша жена? – невинно спросил он у Винсенте.

Глаза у женщины при этом распахнулись так широко, что Барнаби испугался, не выпали бы на пол и не заскакали бы по галерее.

– Я ничья не жена, – высокомерно произнесла она, будто ее только что обвинили в том, что все вечера она играет в компьютерные игры.

– Да, – пробормотал Барнаби, качая головой. – Я так и думал.

– Но что я могу для тебя сделать? – спросил Винсенте, взял мальчика за руку и подвел к красиво обитому дивану. – Этел и Марджори – они не заболели, нет?

– Нет, – быстро мотнул головой Барнаби. – У них все очень хорошо. Но дело в том, мистер Винсенте…

– Просто Винсенте, прошу тебя.

– Дело в том, Винсенте, что правильно ли я считаю – вы очень хорошо разбираетесь в искусстве, не так ли?

Галерист раскинул руки и обвел взглядом все, что было выставлено в зале.

– Немного разбираюсь, – скромно сказал он.

– Можно я вам кое-что покажу, а вы мне скажете, хорошо это или нет?

– Сегодня никаких оценок, – вмешалась помощница Винсенте, резко хлопнув в ладоши. – Нужно сперва назначить встречу. Я полагаю, у нас есть время во второй вторник апреля через восемнадцать лет. Записать тебя на десять утра?

– Прошу тебя, Алебастр, – произнес Винсенте, строго на нее поглядев, и она примолкла. – Если этот мальчик – друг Этел и Марджори, значит, он и мой друг. Давай, Барнаби. Что бы ты хотел мне показать?

Барнаби сунул руку в карман и вытащил одну скульптуру Джошуа, очень маленькую, – это ее он взял без разрешения в подвале. Таков был его план с самого начала. Он прекрасно знал, что брать чужие вещи без спросу нельзя, но решил, что ради такого случая, может, и можно.

Винсенте взял у Барнаби металлическую статуэтку, повертел в руках и минуту-другую просто смотрел на нее. Затем подошел к окну и рассмотрел внимательнее при ярком дневном свете. Что-то пробормотал себе под нос, погладил пальцами железо и дерево, а потом изумленно покачал головой.

– Изысканно, – сказал он, повернувшись к мальчику. – Просто изысканно. Это ты сам сделал?

– Нет, – ответил Барнаби, – один мой друг. Он моет окна в здании «Крайслер», но хочет быть художником. Только его работ никто не видит. Он мне шишку продезинфицировал и заклеил лоб пластырем. Я подумал, что надо поблагодарить его за такую услугу.

– Он не хочетбыть художником! – громко и театрально закричал Винсенте. – Он ужехудожник! Необычайный художник. Но ты должен отвести меня к нему, скверно пахнущий дружочек. Отведи меня к нему сейчас же!

Через неделю, воспользовавшись щедростью Винсенте – тот выделил ему одну гостевую комнату в своей огромной квартире на Пятой авеню, окнами выходившую на Центральный парк, – Барнаби – уже весь чисто вымытый, отдраенный и дезодорированный – явился в галерею в очень дорогих ботинках с грузилами в каблуках, чтобы оставаться на земле. Он прошел между шеренгами фотографов и журналистов, собравшихся на первую выставку Джошуа Прюитта. Мир искусства объявил ее главным и самым важным событием года.

– Я слышал, это все устроил ты, – сказал Барнаби подошедший мужчина со значком прессы на пиджаке.

Мальчик кивнул, стараясь не слишком пялиться на жуткие пятна от ожогов, которые покрывали почти все лицо журналиста. Он знал, что это грубо, но ему все равно было интересно, как это мужчина умудрился так обгореть.

– Ну вроде, – только и сказал он.

– Меня зовут Чарлз Эфиридж, – сказал журналист и пожал руку Барнаби. – Главный художественный критик газеты «Торонто стар». Мне Винсенте рассказал об этих новых поразительных работах, и я не мог не приехать сюда на них посмотреть. И выяснилось, что ехал я не зря. Завтра утром поездом возвращаюсь в Канаду, но все равно очень рад, что побывал здесь. От имени моих канадских читателей хочу сказать тебе большое спасибо за то, что ты привлек внимание всего мира к творчеству мистера Прюитта. Мы все тебе очень обязаны. Если я что-то могу для тебя сделать, просто дай мне знать, хорошо?

Барнаби кивнул, не очень понимая, чем бы мистер Эфиридж мог ему помочь, и отошел искать виновника торжества.

– Не знаю даже, как тебя благодарить, парнишка, – сказал ему Джошуа. Он очень радовался, что все его так хвалят. – И ты погляди, даже старик мой явился. Похоже, теперь он мной гордится – все-таки про меня пишут в «Нью-Йорк таймс». Он даже говорит, что мне вовсе не обязательно торговать ватными палочками.

– Так вы с ним помирились? – спросил Барнаби.

– Ну, нам еще со многим предстоит разобраться. В конце концов, он все-таки выставил меня на улицу без гроша в кармане. А все почему? Просто потому, что я немного отличался от того, каким он меня хотел видеть. Со временем я ему это прощу, наверное, но забыть все равно нелегко. Ну что за родители станут вышвыривать своего сына из дома?

Барнаби нахмурился и закусил губу. Последние недели с ним столько всего происходило, что он почти не вспоминал об Элистере и Элинор, как положено. Но после слов Джошуа он подумал о доме – хотя подумал и нехорошо. Он оглядел всю эту необычайную выставку, устроенную Винсенте: зажиточные любители искусства внимательно рассматривали каждую скульптуру, а Алебастр лепила рядом с экспонатами маленькие красные кружки, означавшие, что работа продана.

– Но мы все уладим, – продолжал Джошуа, – как только он поймет, что я художник, а не предприниматель. А вот ты, Барнаби? Что ты собираешься сейчас делать?

– Я пытаюсь вернуться домой в Сидней, – ответил тот. – Мне только надо понять как.

И тут ему в голову пришла мысль. Он отыскал Чарлза Эфириджа, журналиста из «Торонто стар», который сказал, что мир чем-то обязан Барнаби.

– Извините, мистер Эфиридж, – сказал мальчик. – Вы говорили, что завтра утром возвращаетесь в Торонто?

– Совершенно верно, молодой человек. А что?

Барнаби немного подумал и попытался мысленно представить карту мира.

– А Торонто близко от Сиднея? – спросил он.

Глава 13
Маленькая Мисс Киррибилли

Элинор ходила гулять с Капитаном У. Э. Джонзом, а когда возвращалась, столкнулась на улице с почтальоном. Он отдал ей бандероль из книжного магазина, письмо из школы Генри и последнюю открытку от Барнаби. Первым она прочла письмо – Генри, судя по всему, последние недели много дрался – и только потом робко принялась за открытку. Кровь отхлынула у нее от лица – она узнала интонацию и руку своего младшего сына, и внутри у нее все заболело, как не болело никогда прежде.

Прошло несколько недель с того дня, когда они с Барнаби перешли по мосту на другой берег залива, и она ни на миг не забывала, что произошло дальше. Иногда ей казалось, что она поступила правильно: в конце концов, Барнаби – своенравный мальчик, который совершенно отказывался исправлять свое поведение. Но все же время от времени она задавалась вопросом: почему ей не удавалось любить его таким, каким он был? Она же всегда гордилась тем, что она обычная мать совершенно обычного семейства, но обычно ли – сделать то, что сделала она?

Через дорогу она увидела Эстер Фредериксон – та выходила из машины вместе с семилетней дочерью Таней.

– Ой, здравствуйте, Элинор! – крикнула миссис Фредериксон и показала ей огромный кубок. – Первое место! – гордо объявила она. – Маленькая Мисс Киррибилли – как и три ее старшие сестры. И ее мать!

Элинор улыбнулась, но не смогла себя заставить поздравить Таню и Эстер. О конкурсе «Маленькая Мисс Киррибилли» у нее оставались только неприятные воспоминания. В детстве она выиграла титул «Маленькая Мисс Бикон-Хилл» и возненавидела ту суету и внимание, что прилагались к короне. Мать ее тоже становилась в детстве Мисс Бикон-Хилл и с самого рождения Элинор пользовалась дочкой как манекеном в школе гримеров и парикмахеров: раскрашивала ей лицо помадой и румянами, взбивала и укладывала волосы во все более экстравагантные прически, заставляла ходить взад-вперед, уперев руку в бедро, пока не доведет до совершенства «фирменную», как ее называла миссис Буллингем, походку.

– Не забывай, – наставляла она свою дочь, когда той исполнилось всего пять лет. – Я подала заявку на твое участие в первом для тебя конкурсе красоты. Если судьи спросят, чего больше всего на свете ты хочешь, что ты должна сказать?

– Что я хочу работать в собачьем питомнике, – ответила Элинор. – Спасать как можно больше бездомных собачек и находить им новые дома.

– Мира во всем мире! – вскричала миссис Буллингем, всплеснув руками. – Боже милостивый, ну сколько раз тебе повторять? Больше всего на свете ты хочешь мира во всем мире!

– Ой, – сказала Элинор. – Точно. Извини. Я постараюсь не забыть.

– А если спросят, кто твой лучший друг, что надо сказать?

Элинор задумалась – ответ на этот вопрос менялся регулярно.

– Наверное, на этой неделе надо сказать, что Эгги Трентон, – ответила она. – На прошлой была бы Холли Монтгомери, но она меня дернула за волосы и во вторник стащила у меня обед.

– Твой лучший друг – твоя мама, – назидательно произнесла миссис Буллингем, стиснув зубы. – Повтори за мной, Элинор: мой лучший друг – моя мама.

–  Мой лучший друг – моя мама, – послушно повторила девочка.

– Твоя любимая музыка?

– «Битлз», – ответила Элинор.

– Шопен!

– А, да – Шопен.

– Любимая книжка?

– «Энн из Эвонли». [14]14
  Детская книга (1909) канадской писательницы Люси Мод Монтгомери (1874–1942), продолжение романа «Энн из Зеленых Мезонинов».


[Закрыть]

– Гм-м, – произнесла миссис Буллингем, никогда не читавшая книг. – Ладно, это вроде бы ничего звучит. Так, что еще я упустила?

Конкурсы красоты никогда не были у Элинор любимым развлечением. Вообще-то она терпеть не могла, когда ее гримировали и причесывали, – уж лучше бегать по округе с другими мальчишками и девчонками, пачкаться и приходить домой с ободранными локтями и грязью на лице. Но миссис Буллингем такого не дозволяла.

– Ты юная дама, – говорила она дочери, – и должна вести себя подобающе. В штате Новый Южный Уэльс больше сорока конкурсов красоты для девочек твоего возраста. Если очень постараемся, мы можем поучаствовать в каждом и каждый выиграть. Чудесно будет, правда? Прежде рекордом одного сезона было тридцать шесть. И знаешь, кто этот рекорд поставил?

– Кто?

– Я!

Элинор вздохнула. Ей было скучно не только от самих конкурсов, но и от других конкурсанток. Ни у одной девочки, похоже, не было своих мозгов. Они повторяли то, что им вдалбливали матери, а улыбались все время так широко, что удивительно, как у них не трескались щеки.

Но мама не оставляла ей выбора. Каждые выходные они садились в машину и ездили по всему штату – от Броукен-Хилла на западе до Ньюкасла на востоке, от Коффс-Харбор на севере до полуострова Морнингтон на юге. Они распевали песни, маршировали по подиумам, завоевывали кубки. Ни разу Элинор не ходила к подружкам на дни рождения – их всегда устраивали по субботам, а на выходных она неизменно выходила на публику, красовалась.

Так продолжалось шесть лет. Но сразу после того, как Элинор исполнилось тринадцать, она зашла в ту заднюю пристройку к дому, которую сделали специально для ее коллекции призов, и сказала матери, что с конкурсами красоты покончено.

– С ними будет покончено, когда ятак скажу, – ответила миссис Буллингем. – А это произойдет, только когда ты перестанешь быть красивой. Пока же у тебя впереди еще несколько лет.

– Извини, но хватит, – спокойно сказала ей Элинор. – Я больше в них участвовать не буду. Я эти конкурсы ненавижу. И мне не нравится, как люди там на меня смотрят.

– Они же тобой восхищаются!

– Нет, не восхищаются. Мне от их взглядов не по себе. Мне не нравятся эти костюмы, мне не нравится конкуренция, а особенно я не люблю внимания. Больше того, у меня от них выступают прыщики, и врач говорит, что все это – от волнения. Я хочу только, чтобы меня оставили в покое.

И после множества споров и ссор, невзирая на угрозы миссис Буллингем, Элинор все-таки добилась своего. Весь ее грим выбросили, неподобающие костюмы сдали в Армию спасения, и от Элинор наконец отстали.

«Только если никто на меня больше не посмотрит до конца моих дней, – написала она в своем дневнике после того, как все ее призы сложили в коробки и убрали в сарай, – тогда, думаю, я смогу счастливо состариться».

Теперь она зашла в дом, качая головой, чтобы об этом больше не думать, – а ей хотелось подбежать к маленькой Тане Фредериксон и сказать ей, что она тоже может отказаться от всех этих конкурсов, если не хочет в них участвовать. Никто не подумает о ней плохо, если в этом году она не станет Маленькой Мисс Синие Горы или Маленькой Мисс Вулонгонг.

Но никуда она не побежала. Она села и еще раз перечитала открытку Барнаби – после чего разрешила себе очень глубоко вздохнуть. Затем отложила ее и развернула бандероль из книжного магазина. Она пришла на имя Барнаби, а внутри лежал «Дэвид Копперфилд», которого тот, должно быть, заказал еще раньше, до того, как улетел. Элинор некоторое время смотрела на обложку: на дороге стоял одинокий мальчик, стрелка показывала направление на Лондон, и лицо у мальчика было тоскливое и тревожное. Потом открыла книгу на первых страницах.

Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой – должны показать последующие страницы. [15]15
  Здесь и далее – пер. А. Кривцовой и Е. Ланна.


[Закрыть]

– Гав! – гавкнул Капитан У. Э. Джонз, которому хотелось к ней на диван, и Элинор кивнула, похлопала по подушке рядом, а сама скинула туфли и вытянулась во весь рост.

Начну рассказ о моей жизни с самого начала, —читала она, – и скажу, что я родился в пятницу в двенадцать часов ночи (так мне сообщили, и я этому верю).

Элинор ахнула, прочтя эту фразу. После чего закрыла книгу, встала и ушла в кухню, а по дороге бросила открытку Барнаби в мусорное ведро. Открыла холодильник, посмотрела внутрь. «Свиные отбивные на ужин, – подумала она, вытеснив из головы все прочие мысли. – А на сладкое – „павлова“». [16]16
  Торт-безе со свежими фруктами, очень популярный в Австралии и Новой Зеландии. Его назвали в честь русской балерины Анны Павловой (1881–1931), которая в 1926 году гастролировала в этих странах.


[Закрыть]

Глава 14
Фотография в газете

Наутро Барнаби вновь оказался на Пенсильванском вокзале.

Остановившись в главном вестибюле, он посмотрел под ноги: по полу тянулись четкие красные и белые полосы, а дальше, влево и вправо, – тускнели. Барнаби вытянул шею и посмотрел на окна у себя за спиной: утреннее солнце лилось в них через огромный флаг со звездами и полосами, и его краски патриотической волной омывали все пространство вокзала.

Повсюду суетились пассажиры – заспанные глаза, волосы еще мокрые после утреннего часа пик, в одной руке стаканчик кофе, в другой – пончик. По их лицам читалось, что если они тотчас же не доберутся, куда едут, – а еще лучше, если раньше, – всей огромной вселенной настанет конец. Воткак они заняты, и вотдо чего все это важно.

Барнаби сделал глубокий вдох, потом громко выдохнул. У справочной толпились туристы – о чем-то спорили с изможденной женщиной, запертой внутри. За плечами у Барнаби был новый рюкзак со старыми железяками из подвала «Крайслера» – они держали его на земле. Но под огромной крышей главного вестибюля он все равно чувствовал себя в западне.

– Доброе утро, Барнаби, – произнес Чарлз Эфиридж, целеустремленно подходя к нему. Он нес две бутылки воды и пару яблок. Никакого кофе или пирожных.

Кое-кто из спешивших по своим делам пристально смотрел на его страшные ожоги и отворачивался. Жестокость этих взглядов очень ранила бы Чарлза, не будь он к ним уже привычен. Девчонка-подросток показала на свой рот и сделала вид, будто ее тошнит, а ее подружка расхохоталась. Чарлз обернулся на этот визгливый смех, и она, не успев отвернуться, побагровела. Подружки, давясь от хохота, сбежали вниз по ступенькам.

– Я принес тебе завтрак, – сказал Чарлз. В голосе его звучала легкая обида – он прекрасно понял, что произошло только что. – Думал, вдруг ты голодный.

– Спасибо, – ответил Барнаби.

– И взял билеты по пути, – добавил Чарлз, помахав парой небольших листков. – Если не хотим опоздать, нам бы лучше побыстрее.

Они спустились на уровень ниже и некоторое время плутали по длинным коридорам, которые вели к перронам.

– Ты слышал, я надеюсь, что молодой мистер Прюитт вчера распродал все свои работы? – спросил Чарлз. – И суммы были кругленькие. «Нью-Йоркер» на следующей неделе публикует большой очерк о выставке. А «Нью-Йорк таймс» уже готовит список причин, по которым выставка не так хороша, как о ней говорят. Ему теперь весь город поклоняется, а устроил это ты.

– Я рад, что он в конце концов станет художником, – сказал Барнаби. – И что он с родней своей помирился.

– Он всегда был художником, – ответил Чарлз. – А теперь станет просто очень богатым художником. По моему же опыту, это не всегда бывает совместимо.

Они вышли на платформу 9, где ждал их поезд, и Барнаби посмотрел на провал, отделявший их от платформы 10, и сощурился.

– Не тот вокзал, – сказал Чарлз, заметив его взгляд.

– Просто проверяю, – ответил Барнаби и улыбнулся.

Они сели в поезд. Присмотревшись к сиденьям, Барнаби облегченно вздохнул: к потолку тут можно было не улетать, просто пристегнувшись ремнем. Его рюкзак Чарлз положил на багажную полку сверху.

– Должно быть, это очень неудобно, – сказал он. – Все время летать, в смысле. У тебя, наверное, столько всего не получается.

– Наверное, – ответил Барнаби. Локомотив свистнул, и поезд тронулся. – Только со мной по-другому никогда не было. Вот только один раз мы с классом лазили на Сиднейский мост, и всех нас выстроили цепочкой и привязали. Вот тогда впервые в жизни я был в точности как все остальные.

– И как тебе это?

– Странно, – скривился в ответ Барнаби. – Я совсем не чувствовал себя собой. Мне не понравилось.

Чарлз кивнул и долгую минуту смотрел на него, а потом слегка хохотнул и развернул газету. Пока он просматривал заголовки, Барнаби глядел в окно – мимо с большой скоростью проносились пейзажи. Жалко, что он книжку с собой не взял. Про д’Артаньяна в таком путешествии читать было бы в самый раз.

Через несколько часов они приехали в Олбани. Одни пассажиры вышли, другие зашли, их было больше. Барнаби наблюдал, как симпатичный молодой человек закинул огромный рюкзак на багажную полку, сел впереди и уткнулся носом в книжку. Барнаби вытянул шею и прочел название: «Нация политиков». [17]17
  «Нация политиков. Гендер, патриотизм и политическая культура в Ирландии конца XVIII века» (2010) – книга ирландско-американского историка Порига Хиггинза.


[Закрыть]

– А у вас случайно в мешке книжек с приключениями не найдется? – спросил Барнаби, с надеждой подавшись вперед.

Молодой человек удивленно обернулся.

– Боюсь, что нет, – ответил он. – Я больше по истории читаю. Но могу дать тебе что-нибудь про земельную реформу начала XIX века в Ирландии, если тебе интересно…

Барнаби вздохнул и покачал головой. Ему хотелось погонь и скачек. Или читать про сирот, которые как-то сами пытаются выжить в мире. Ну или хотя бы про потасовки.

В вагоне теперь стало людно, однако через проход еще оставалось два свободных места, и к ним с другого конца поспешили мать и дочь. Какое облегчение читалось на материнском лице: следующие триста миль ей не придется стоять в проходе. Однако они подошли ближе, и девочка остановилась как вкопанная – она бросила всего один взгляд на ожоги Чарлза и отказалась идти дальше. У нее отвисла челюсть, и она стояла как громом пораженная, словно не понимала, что ей делать – визжать или просто-напросто лишиться чувств.

– Шевелись, Бетти-Энн, – рявкнула женщина, тоже обратив внимание на Чарлза. Она посмотрела на журналиста очень раздраженно, словно бы считала, что это черство с его стороны – с таким лицом ездить в поезде. – Бетти-Энн, я кому сказала. Давай быстрей!

Но девочка садиться не хотела.

– А ну-ка слушайся меня, пожалуйста. – На сей раз женщина подтолкнула дочь и заставила ее сесть к окну, а сама устроилась на кресле у прохода. От Чарлза ее отделяло совсем немного.

Барнаби смотрел на все это с огромным интересом, а потом повернулся к своему спутнику. Тот увлеченно читал какую-то статью, хотя Барнаби мог бы поклясться, что и полчаса назад газета Чарлза была открыта на той же странице.

Само собой, только познакомившись с Чарлзом накануне вечером, Барнаби тоже опешил: по всему его лицу от правого глаза к левой стороне подбородка тянулись багровые шрамы, и кожа там была морщинистая. Одно ухо у журналиста тоже смотрелось пугающе, а над правой бровью оставался участок белой кожи, совершенно гладкий и чистый. И хотя Барнаби знал, что это невежливо, отвести глаз он не мог, пока Чарлз наконец не отложил газету и не повернулся к нему.

– Что? – спросил он.

– Ничего, – ответил Барнаби, чуть покраснев, и сам отвернулся к окну.

– Ты рассматривал мое лицо.

Барнаби быстро глянул на него и закусил губу.

– Я просто… – начал он. – Ну, в общем, мне просто интересно, что с вами случилось. Если можно спросить?

– Можно, – ответил Чарлз, сложив газету вдвое. – Честно говоря, мне бы понравилось больше, если б ты спросил у меня сразу, а не пялился, как на животное в зоопарке. – Он заговорил чуть громче, чтобы слышали Бетти-Энн и ее мама, которые не обращали на него внимания. Девочка увлеклась компьютерной игрой, а ее мама читала что-то про знаменитостей. – Самое интересное, что ты спросил у меня об этом сейчас, когда я только что заметил вот это.

Он опять развернул газету и показал Барнаби фотографию в разделе «Стиль»: по подиуму на каком-то показе мод шла очень красивая женщина. Публика смотрела на нее так, как в древности люди взирали бы на богов, сошедших к ним с небес. А модель просто глядела в объектив фотоаппарата с безразличием и скукой.

– Видишь эту женщину? – спросил Чарлз, и Барнаби кивнул. – Ты ее узнаешь, я полагаю?

– Нет, – покачал головой Барнаби.

– Правда? Тогда ты в этом вагоне, наверное, один такой. Ну а имя-то хотя бы слышал? Ева Эфиридж.

Барнаби пожал плечами. Может, проще сделать вид, что знает?

– Она фотомодель? – спросил он.

– «Она фотомодель?» – передразнил Чарлз и рассмеялся. – Она просто-напросто одна из самых знаменитых моделей в мире. Она снималась в стольких рекламных кампаниях, что наверняка не помнит и половины. Но и всего лишьфотомоделью она себя не считает, конечно. Она еще и певица. И актриса. Звезда телевидения. У нее линейка нижнего белья, которое она разработала для других недокормленных женщин. Она лицо множества косметических продуктов. – Он замялся, покачал головой и чуть улыбнулся. – А, и еще она – моя сестра, – прибавил он. – Чуть не забыл.

Барнаби взял газету с колен Чарлза и присмотрелся: похожа ли она хоть немного на человека, сидящего рядом? Но понять, как он выглядит на самом деле, из-за всех этих шрамов было невозможно.

– А вот эти два человека, – продолжал Чарлз, перевернув страницу и показывая Барнаби галерею снимков поменьше, но с того же показа мод, – это мои родители. Эдвард и Эдвардин Эфиридж. Он крайне знаменитый модельер, а она – такой же известный фотограф.

– Но этот показ был же вчера вечером, – сказал Барнаби, ткнув пальцем в дату на странице.

– Верно.

– И вы все равно пошли на выставку Джошуа, а не туда?

– Конечно.

– Они что, вас не пригласили?

– Да нет, приглашали. – Чарлз хмыкнул, но как-то горько. – Они теперь всегда меня везде приглашают – раз я стал знаменитым художественным критиком. Но я никогда не хожу.

– Почему? – спросил Барнаби.

– Было время, когда они мне были очень нужны, а их рядом не было, – ответил Чарлз, и в голосе его звучала настоящая печаль. – Я их совсем не интересовал, покуда не стану кем-нибудь. А теперь уже все как-то слишком поздно и ни к чему.

– Но они же – ваша родня, – сказал Барнаби.

– А посмотри, что твояродня с тобой сделала, – ответил ему Чарлз, которому и Винсенте, и Джошуа Прюитт накануне вечером рассказали про то ужасное, что случилось с Барнаби у Кресла миссис Мэкуори. – Ты спросил, откуда у меня шрамы, – прибавил он, потер глаза и вздохнул. – Уверен, что хочешь это знать?

– Если вы не против мне рассказать, – произнес Барнаби, которому оченьхотелось про это узнать.

– Я-то не против, – сказал Чарлз. – Только это не счастливая история, и ничем хорошим она не заканчивается.

– Почти все истории такие, – сказал Барнаби. – Я пока не знаю, чем моя обернется, но вашу послушать я очень хочу.