355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джон Данн » Знак черепа » Текст книги (страница 8)
Знак черепа
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 17:43

Текст книги "Знак черепа"


Автор книги: Джон Данн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

О Фентоне мы так ничего и не узнали. Но теперь, когда мы благополучно вышли в море и пустились наперегонки с нашим вероятным соперником – если таковой действительно существовал, – это нас уже не очень тревожило. Пайк, постоянно напоминая о своей верности и преданности, находился у нас на борту. Между ним и Черным Майклом не было открытой вражды, и последний не вспоминал о ссоре в "Обросшем Якоре".

По настоянию сэра Ричарда и к явному неудовольствию капитана Джекобса я получил должность первого помощника. Невзирая на отсутствие морской практики, я охотно приступил к своим новым обязанностям, поскольку они давали мне возможность участвовать в судовождении. Я рассчитывал, что Черный Майкл, как наш квартирмейстер, поможет мне возместить мое невежество в этой области.

Мы закончили прокладку курса. Он пролегал почти строго на юг и слегка к западу от Плимута прямо до Мадейры (куда мы намеревались зайти за пресной водой), затем снова в том же направлении до островов Зеленого Мыса, минуя Азоры, и оттуда до мыса Доброй Надежды. После Кейптауна курс наш поворачивал на восток к Мадагаскару и в Мозамбикский пролив.

"Золотая Надежда" довольно резво шла в бакштаг (Бакштаг – курс судна, составляющий тупой угол с направлением ветра.) левым галсом (Галс – если ветер дует слева, то судно идет левым галсом, а если справа – правым галсом.), подгоняемая свежим северо-восточным бризом. Она обладала, как оказалось, лучшим ходом, чем я предполагал, хоть и зарывалась носом в волну по самые якорные крамболы (Крамбол – кронштейн на носу судна для подвешивания якоря.), разбивая синюю гладь моря в белоснежную пену, которая шумела вдоль бортов и исчезала за горизонтом, превращаясь в искрящуюся и переливающуюся всеми цветами радуги жемчужную кильватерную струю. Вдруг мне показалось, что я заметил какое-то недовольство в прищуренных глазах Майкла, когда тот бросил взгляд на паруса, хотя они и так были до отказа наполнены ветром. Подойдя поближе якобы для того, чтобы проверить показания компаса, я тихо – поскольку была вахта капитана Джекобса – спросил его, в чем дело.

Черный Майкл покосился в сторону капитана, который стоял у леерного ограждения, глядя на быстро исчезающие вдали берега Англии, и передвинул языком из-под правой щеки под левую табачную жвачку, помогавшую ему бороться со вчерашним похмельем.

– Если выбрать шкоты (Шкоты – снасти, натягивающие нижние углы парусов. "Выбрать шкоты" – означает втугую натянуть их так, чтобы паруса не полоскали по ветру ("обтянуть паруса").) и обтянуть паруса, она пошла бы быстрее, – пробормотал он вполголоса.

Я и сам подумал о том же, поэтому подошел к капитану Джекобсу и как бы невзначай высказал свое предположение.

– Ветер, кажется, немного меняет направление, – сказал я. – Не следует ли потуже обтянуть паруса?

Со времени нашего отплытия и после назначения меня первым помощником достойный моряк стал относиться ко мне с вежливостью, граничащей со снисходительностью. Он обернулся ко мне с любезной улыбкой.

– С такими обводами судно слишком уваливается под ветер и перестает слушаться руля, если чересчур форсировать парусами, – ответил он. – Это строгая кобылка и не любит понуканий!

Ответ достаточно резонный! Капитан лучше меня знал судно и был опытным моряком. Тем не менее, я предпочел бы придерживаться советов Майкла, который понимал в этом деле получше многих. Для Майкла, рулевого, штурвал являлся пульсом судна; он мог на ощупь, по одному поведению руля, угадать любой трюк, который оно собирается выкинуть, и предупредить любой. Он умел по форме и виду кильватерной струи, по сопротивлению встречной волны, по давлению воды на рулевое перо определить соответственно наиболее благоприятный режим движения судна. И все-таки я решил не затевать спор по такому малозначительному поводу.

Команда наша состояла из сорока одного человека. Майкл и его друзья все были англичанами, причем семеро из Девона. Еще шестерых мы наняли в Плимуте перед самым отплытием, а остальные представляли собой пеструю смесь, набранную с бору по сосенке на всех морях капитаном Джекобсом. Было даже трое индусов-ласкаров. Между людьми Майкла, занявшими посты классных специалистов, и прочими членами команды уже успела наладиться своеобразная субординация. Матросы Девиса умели поставить на место своих товарищей по кубрику.

Подобное размежевание могло послужить нам как на пользу, так и на вред, если неприятности, которые, как я предвидел, ожидали нас впереди, действительно наступят. Главное было добиться уважения, а следовательно, и поддержки у Черного Майкла и его компании. Эти одиннадцать парней вполне способны были справиться с любой неожиданностью.

Кроме обычных судовых работ, мы распределили среди членов команды дополнительные обязанности и посты, намереваясь установить на борту некое подобие воинской дисциплины со шлюпочными учениями и учебными тревогами по отражению возможных нападений. Хотя опасность нападения пиратов нам вряд ли угрожала, такие меры помогали заполнить свободное время команды и не допустить праздности, поскольку домыслы об истинном характере нашего путешествия, естественно, являлись главной темой для сплетен и разговоров на полубаке. К тому времени, когда тайна неизбежно раскроется, следовало установить на корабле строжайшую дисциплину.

Разумеется, сохранялась и постоянная опасность того, что Пайк преждевременно разболтает сведения о целях и задачах нашей экспедиции, но он, к счастью, находился в незавидном положении, не войдя в состав экипажа "Золотой Надежды" и не примкнув к друзьям Черного Майкла, хотя и старался изо всех сил завоевать всеобщую популярность знанием бесчисленного количества морских песен и баллад.

Крайняя оконечность мыса Лизард растворилась в голубом пространстве, и мы час за часом продвигались все дальше на юг по покрытому белыми барашками морю. На закате ветер немного поутих, но с поднятыми верхними марселями и фор-брамселями (Марсели и фор-марсели – названия парусов.) мы удерживали неплохой ход.

За обедом в кают-компании, где мы сидели с сэром Ричардом и юным Мадденом, мы неожиданно услыхали топот ног и скрип такелажа. Баркентина накренилась, поворачивая на другой галс. Вскоре в каюту вошел капитан Джекобс.

– Ветер переменился в сторону западных румбов, – сказал он. – Пришлось поменять галс. Идем в полветра, так что вряд ли нужно уменьшать паруса, мистер Пенрит.

Была моя очередь сменять его на вахте, и я отправился на палубу. Легкая туманная дымка лежала на море и словно вуалью прикрывала первые звезды, появившиеся на небосклоне. У штурвала стоял матрос из первоначальной команды Джекобса, его звали Родригес. Курс был юго-юго-запад, и я не стал его менять. Заметив, что волнение на море изменило общее направление и волны накатывают теперь на корму со штирборта (Штирборт (здесь) – правый борт.), я обратил на это внимание рулевого, который постоянно перебирал спицы штурвала, выравнивая дрейф.

– Поперечное течение в проливе, – хмуро объяснил он.

Я ничего не ответил и перешел на нос, чтобы определить, насколько сгустился туман. Мне показалось, что он начал понемногу рассеиваться, низко расстилаясь над водой. Группа моряков в плотных суконных куртках – вечерний воздух был довольно свеж – собралась вокруг Запевалы Сэма на баке, покуривая и жуя неизменную табачную жвачку. Я с минуту прислушивался к его пению:

... Ведет нас за собою

багровая заря,

и женщины гурьбою

встречают нас не зря!

Но поздно или рано

отправятся на рей

бродяги океана,

грабители морей.

Мы вспомним на дорогу

про славные деньки

и зашагаем к Богу

с петлею из пеньки!..

– Ну а теперь, друзья, подхватим все вместе:

Так не спешите, братья,

бросаться сгоряча

в смертельные объятья

веревки палача!

– Эй, Сэм Пайк! – решительно вмешался я. – Смените-ка свой репертуар! Чтоб я на борту "Золотой Надежды" не слышал песен, прославляющих грабеж и разбой!

– Да, да, мистер Пенрит – конечно, сэр! – вытянулся передо мной Запевала Сэм, отдавая честь. – Только в моих песнях ничего такого нет, сэр: в них говорится о том, как плохо кончают те, кто ступил на пагубный путь пиратства. Но вы правы, сэр; лучше мы запоем другую:

– В голубой долине моря,

Где лазурный небосвод,

С буйным ветром лихо споря,

Белый парусник плывет.

На борту его – ребята

Из четырнадцати стран,

И ведет его куда-то

Молчаливый капитан.

Штурман, ловкий и умелый,

Держит вахту у руля,

И конечно, самый смелый

Из команды – это я!..

При этих словах все, сидевшие вокруг, так и покатились от хохота, а багровая шишка на лысоватом черепе ухмыляющегося Сэма еще более покраснела.

Я отошел за фок-мачту, чтобы не смущать их, и направился на ахтердек (Ахтердек – задняя (кормовая) часть палубы, обычно с надстройкой.). Ветер заметно крепчал и задувал с правого борта, разгоняя остатки тумана. Огромный выпуклый купол треугольного грота (Фок, стаксели – названия парусов.), косо повернутый на бакборт (Бакборт (здесь) – левый борт.), белоснежной горой вздымался ввысь, где верхние стаксели, казалось, подхватывали его, и он уходил в бесконечность, растворяясь на фоне темно-синего бархатного неба. Звезды, мерцая, начали постепенно пробиваться сквозь туман, белесые пряди которого уносило ветром прочь.

Странное положение созвездий задержало мое внимание. Чем-то – я сначала никак не мог сообразить чем – они показались мне не на месте. Я перевел взгляд на наветренную часть небосвода и увидел на нем знакомые очертания Большой Медведицы. И – почти перпендикулярно нашему курсу – яркую Полярную Звезду. Мы шли прямо на запад!

Одним прыжком я взлетел по трапу на ахтердек и бросился к компасу, не веря собственным глазам. Курс был прежним: юго-запад, ближе к югу. Но по звездам мы плыли прямо в Атлантический океан, отклонившись от истинного курса градусов на сорок, направляясь куда-то в сторону Северной Америки, оставляя за собой ненужные мили и попусту теряя драгоценное время!

У меня внизу хранился мой собственный компас, и я сбегал за ним, не сказав ни слова своим попутчикам. Установив прибор рядом со штурвалом, я выверил его вдоль продольной оси судна. Северная стрелка безошибочно указала на Полярную Звезду, определив наш курс на три румба южнее чистого веста.

Сомнений не было: либо судовой компас врал, либо кто-то над ним основательно потрудился.

Я схватил рупор и отдал единственно резонную в моем положении команду:

– Подвахтенные, наверх! Кливер и бом-кливер убрать! Фок и грот (Грот, кливер, бон-кливер – названия парусов.) на гитовы! (Гитовы – снасти, служащие для подтягивания кверху нижних углов паруса при уборке.) Приготовиться к повороту через фордевинд! (Поворот через фордевинд перемена галса, когда судно пересекает линию попутного ветра.)

Резкая трель боцманской дудки послала людей на ванты и реи. Ошеломленный рулевой стал быстро перебирать рукоятки штурвала, обстененные паруса заполоскали, баркентина вздрогнула и покатилась влево под ветер. Вскоре мы вышли на истинный курс, ветер – который так и не менялся – снова задул нам в бакштаг, и "Золотая Надежда" ходко пошла левым галсом на юго-юго-запад.

Сэр Ричард вышел на палубу, сопровождаемый юным Мадденом; затем к ним присоединился Джекобс, полуодетый, только что выскочивший из койки.

– В чем дело? – заорал он. – Кому здесь пришло в голову валять дурака?

– Не знаю, – ответил я, – но кому-то, несомненно, пришло. Принесите фонарь!

С помощью моего ножа я отсоединил медный котел судового компаса от подставки и осторожно вынул его из гнезда. Что-то звякнуло, упав на палубу: отломанный кончик матросского ножа, застрявший между деревянной облицовкой и медным ободком компаса. Маленький кусочек стали, но вполне достаточный, чтобы повернуть магнитную стрелку и заставить судно изменить курс!

Если это была случайность, то нам посчастливилось раскрыть ее как раз вовремя, когда туман начал рассеиваться. Продержись он подольше, и наутро мы обнаружили бы себя где-то у западных берегов Ирландии, кружась вокруг Британских островов, как собака вокруг собственного хвоста. Капитан Джекобс прикинулся удивленным, но я не верил в случайность. Как бы там ни было, но если Саймон решил принять участие в гонке за сокровищами, то наши потерянные часы и мили означали выигрыш во времени для него и отставание для нас. И мне очень захотелось взглянуть на нож капитана Джекобса, который торчал в чехле у него на поясе...

Глава тринадцатая ХОРОШАЯ ПОГОДА ПРИ ПЛОХОЙ ИГРЕ

... Отчаянье придется

в пути изведать вам:

предательство крадется

за вами по пятам!

До Фуншала на Мадейре мы добирались целых десять дней, хотя от Плимута до него немногим более тысячи двухсот миль. Ветер, в основном благоприятный, дул слабо, прерывисто и норовил вообще стихнуть. Северо-восточный бриз сменился на ветра западных румбов, так что приходилось почти постоянно лавировать, меняя галсы, а у "Золотой Надежды" на этот счет имелись свои капризы. Правда, она довольно уверенно держалась на курсе, но ее носовые обводы были настолько далеки от классических форм, что при свежем ветре она постоянно задирала корму и глубоко зарывалась носом в волну. К тому же она не ходила круче четырех румбов к ветру, и ее сильно сносило в дрейф. Майкл давно раскусил эти ее особенности и умел выжимать из нее такую скорость при небольшом количестве парусов, о которой любой другой даже при полной парусности не в состоянии был бы и помышлять.

При хорошей погоде баркентина ходко шла на юг, чуть накренившись на левый борт, сверкая надраенной медяшкой и чисто вымытой тиковой палубой. Ветер мелодично звенел в натянутых шкотах и винтах, словно играя на струнах Эоловой арфы, басовито гудел в тугих полотнищах парусов; связки канатов и тросов на колках мерно раскачивались в такт медленным кивкам судна. Порою внезапно налетавший шквал еще круче накренял баркентину, и тогда в подветренных шпигатах закипала белоснежная морская пена, словно вылетая из только что откупоренной бутылки игристого вина. Но потом ветер стихал, и мы снова лениво и бесшумно скользили по спокойной глади моря, едва удерживая ход, необходимый для управления судном. Тогда мы пристально вглядывались в покрытое легкими облачками небо, пытаясь отыскать в нем приметы долгожданного ветра, который мучительно долго играл с нами в прятки, но в конце концов, словно сжалившись, опять подхватывал на свои легкие крылья нашу "Золотую Надежду".

Все это время я посвятил упражнениям в морской практике, почерпнув многое у Черного Майкла. Он был прирожденным моряком. Изучи он теорию кораблевождения, и на свете не было бы лучшего капитана. Но его нетренированный мозг отказывался постигать такие загадки, как среднее солнечное и истинное время и их уравнения, поправочный лунный коэффициент и двойные высоты, наклонения магнитной стрелки и креновая девиация, эклиптические координаты и вычисления угловых погрешностей. Практическую сторону своего дела он знал назубок, а вот математика была для него тем же, что китайская грамота для уличного мальчишки.

– Цифры совсем не держатся у меня в башке, они там точно вода в решете, – сказал он мне однажды, с завистью наблюдая, как я измеряю секстантом полуденную высоту солнца над горизонтом. – Или как монеты в кошельке. И ничем тут не поможешь, потому что я уже пытался много раз. Понимаете ли, в Карибском море, где я знаю каждое течение, каждую отмель, все штучки ветра и волн, там я могу вести судно по одному запаху придонного ила на лоте, как слепой наощупь находит дорогу до собственного дома. Но пустите меня в открытый океан, и я окажусь беспомощным, словно новорожденный младенец, пока не увижу берега, хотя и умею вычислить скорость судна и поправку на боковой дрейф. С вами – другое дело, сэр, поскольку вы по своей природе настоящий ученый!

Мне нравился этот человек. Простой, бесхитростный, подлинный дикарь, следующий минутному влечению и отбрасывающий в сторону всякие рассуждения, пока не добьется желаемого, удовлетворяющий свои примитивные инстинкты при помощи грубой силы. Это был великолепный образчик настоящего мужчины, с орлиным носом на потемневшем от загара лице, с шеей, могучей и мускулистой, как и все его тело, безжалостный, жестокий и тем не менее, в чем я был глубоко убежден, верный до конца тому, кто сумел добиться его расположения. Он благоговейно относился к моему умению определять нашу точку на карте, безошибочно предсказывать, когда при таком-то ветре на горизонте появится земля, и угадывать название этой земли. Впрочем, Джекобс тоже умел это делать, и Майкл изо всех сил старался дополнить мои теоретические знания своими навыками в судовождении, в чем он имел явное преимущество.

О его отношении ко мне как к человеку я мог только догадываться, но мне во что бы то ни стало необходимо было добиться его повиновения. Чрезвычайно рискованно отправляться на поиски скрытого сокровища, имея на борту дюжину отчаянных сорвиголов, чья прежняя жизнь целиком состояла из поисков легкой наживы и бесшабашного проматывания награбленных богатств. Но Черный Майкл и его люди – для которых он являлся непререкаемым авторитетом – умели и подчиняться. Таков был обычай буканьеров: беспрекословно выполнять приказы при весьма либеральном отношении к дисциплине. И этим обычаем следовало воспользоваться так, чтобы он служил нашим целям.

Тут я, конечно, не мог рассчитывать на Фрэнка Маддена с его мальчишечьими фантазиями; к тому же у меня начали возникать сомнения относительно сэра Ричарда. Стоянку у Мадейры мы сделали по его настоятельному требованию, хотя и не испытывали недостатка в пресной воде. Мы действительно должны были наполнить здесь бочонки, но только не водой, а местным вином.

Я давно замечал склонность сэра Ричарда к крепким напиткам; она проявлялась как в его внешности – в синеватых прожилках вен на его слегка одутловатом, покрытом нездоровым румянцем лице, – так и в его привычках. С тех пор как мы вышли в море и у него оказалось больше времени для досуга поскольку его не интересовало ни управление судном, ни руководство командой, чем, по его мнению, должны были заниматься мы с капитаном Джекобсом, – он частенько уединялся после обеда с бутылкой вина и постоянно распространял вокруг себя хмельные запахи.

Однажды вечером нетвердая походка сэра Ричарда и его склонность к развязным речам выдали, что он выпил больше, чем того допускал здравый смысл. Юный Мадден с нескрываемым презрением посмотрел на него и затем, когда сэр Ричард спустился вниз, с усмешкой обернулся ко мне.

– Мой дядюшка-хранитель напился до чертиков, – сказал он.

– Ну не думаю, чтобы так уж сильно!

– Чем дольше продлится наше путешествие, тем лучше ты научишься распознавать его состояние, – пожал плечами хромой мальчик, причем горб на его спине печально выпятился, как у нахохлившегося воробья.

В те дни многие джентльмены пили весьма изрядно. Коллекционировать редкие вина и хвастать ими перед друзьями считалось признаком аристократизма. Я далеко не святоша и, надеюсь, не педант, но я никогда не считал, что вторая бутылка стоит головной боли на следующее утро, и всегда предпочитал трезвость мукам похмелья, – хотя бывали случаи, да и сейчас еще наблюдаются, когда я доказываю незыблемость этого моего правила с помощью исключений из него.

Сэр Ричард выше всего превозносил вина Мадейры. Несравненная мадера, изготавливаемая из смеси черного и белого винограда, Тинта и Вердельо, Буал, Серчиал и Мальмсей, – нет, он и слушать не хотел о том, чтобы уходить отсюда, не имея в трюме бочонка-другого каждого из этих сортов. Не в моем положении было слишком настойчиво указывать ему на недопустимость задержки. Но кто я такой? Всего лишь служащий на жалованье; но тем более странным казалось то, что и юный Мадден тоже почему-то не выражал протеста против такой потери времени.

С тех пор как я нашел в нактоузе обломок ножа, признаков предательства или заговора на борту не наблюдалось. Раскол между людьми Черного Майкла и остальной командой увеличивался, и Джекобс начал проявлять склонность становиться на сторону своих в разных мелких ссорах и стычках. К тому же, как мне казалось, он избегал ставить дополнительные паруса, когда погода это позволяла, хоть и отлично знал, что мы торопимся как можно скорее достичь цели нашего путешествия; впрочем, вопрос этот касался практических сторон судовождения, и тут я был бессилен что-либо возразить. Во время моих собственных вахт я старался поставить столько парусов, сколько выдерживали мачты, но, как только Джекобс появлялся на палубе, верхние паруса тут же убирались, а на остальных брались рифы. Все это вызывало трения, и вскоре, я не сомневался, должны были посыпаться искры...

Итак, на рассвете десятого дня, осматривая горизонт в подзорную трубу, я увидел слева по носу маленькое лиловое облачко, поднявшееся над водой. Облачко висело неподвижно, и вскоре мне удалось распознать в нем туманные пики далекого острова. Это была Мадейра.

Мы встали на якорь на Фуншальском рейде в двухстах саженях от берега у южной стороны острова. Над нами нависала высокая, поросшая густой зеленью гора Торринхас, от подножья которой до самой бухты разбегались, утопая в тенистой листве, белые домики Фуншала. Сэр Ричард приготовился не медля ни секунды отправиться на берег. У него были письма к некоторым виноторговцам, с которыми он намеревался заключить сделки по продаже вина. Фрэнк Мадден собрался ехать вместе с ним, горя желанием впервые посмотреть на чужую страну. Я тоже не прочь был повидать кое-что на этом чудесном гористом острове и собирался последовать за ними немного позже, после того, как закончу необходимые приготовления по приемке на борт закупленной провизии и вина.

Казалось странным, что именно мне, имеющему самый маленький процент в доходах от всего предприятия, приходится настойчивей всех выступать против всяческих задержек и проволочек. Золотой блеск, который я наблюдал в глазах сэра Ричарда, когда мы в первый раз услыхали о сокровищах, изменил мало-помалу свой оттенок, превратившись в янтарные блики, усиливающиеся при соседстве с бокалом вина. Хромого же мальчика сильнее всего привлекали новые впечатления и открытия, оттеснившие на второй план более далекие перспективы.

Что касается капитана Джекобса, то для него, как он заявил, Фуншал не представлял собой ничего нового и ему там нечего было делать.

"Золотая Надежда" имела приподнятый квартердек, доходивший до грот-мачты. Сразу за штурвалом располагалась кормовая надстройка, разделенная на четыре каюты. Первая, главная, служила кают-компанией и освещалась с трех сторон двумя окнами по правому и левому бортам и еще двумя, выходящими на палубу по бокам от входной двери. В задней, четвертой, стене кают-компании находились три двери, которые вели в кормовые каюты. Среднюю, самую большую, занимал сэр Ричард с племянником, левую, поменьше, я и такую же справа – капитан Джекобс. Каждая каюта имела по одному окну, зарешеченному прочной дубовой рамой со свинцовыми стеклами. Под квартердеком мы устроили крюйт-камеру, где хранился запас пороха и пуль. Холодное оружие было развешано на стенах и лежало на полках в кают-компании, а огнестрельное находилось в каюте сэра Ричарда.

Немедленно после прибытия "Золотую Надежду" окружила целая флотилия туземных лодок, доверху нагруженных тропическими фруктами, апельсинами, лимонами, манго, фигами, бананами, ананасами и связками сахарного тростника. Пестрота и краски всего этого изобилия радовали глаз, а одуряющие экзотические ароматы непривычно дразнили обоняние. Матросы охотно покупали предлагаемый товар, оживленно переговариваясь с португальскими лодочниками. Увольнение на берег было запрещено из опасения в очередной раз лишиться части команды, да к тому же ожидалось, что стоянка здесь продлится недолго. Я стоял у фальшборта, с интересом наблюдая за орущими, жестикулирующими, хохочущими белозубыми торговцами, когда ко мне подошел Черный Майкл.

– На два слова, мистер Пенрит, – сказал он. – По секрету...

Неожиданно он шагнул в сторону и резко приказал проходившему мимо матросу убрать распустившийся конец троса. Я обернулся и увидел за собой капитана Джекобса, который неслышно приблизился сзади своей мягкой кошачьей походкой. На нем был парадный камзол, парик и широкополая шляпа.

– Я еду на берег, мистер Пенрит, – заявил он. – Вернусь после полуденной вахты. Сомневаюсь, чтобы наш груз прибыл раньше. Мы снимаемся с якоря с вечерним приливом, за час до захода солнца. Прикажите подать шлюпку!

Я выполнил его распоряжение, и он отбыл.

Когда шлюпка отошла на приличное расстояние, я предложил Майклу зайти ко мне в каюту. Указав на кресло, я достал бутылку и пару стаканов. Он медленно выцедил грог и наклонился вперед, скрестив на столе обнаженные до локтей могучие руки, заросшие густой черной шерстью.

– Вот что, мистер Пенрит, – сказал он. – Я не мастер говорить красивые речи. Мои слова простые и грубые, как и я сам, поэтому не подумайте, будто я хочу вас обидеть или лезу не в свои дела...

– Выкладывайте, – предложил я.

– Мне не известна цель нашего путешествия, да меня это и не касается. Но по судну ходят слухи, и люди строят разные догадки. Я не верю сказкам и доверяю только собственным глазам. Этот поющий бездельник, Пайк, что зовет себя Запевалой Сэмом и любит похваляться своими подвигами, все уши прожужжал команде о прелестях пиратской жизни и ходит гоголем под собственное кукареканье. Я повидал кое-что в жизни, да и сам, порой, творил такое, от чего гнилая душонка Пайка затряслась бы, как осиновый лист. Вот эти руки, – он сжал кулаки так, что мышцы вздулись у него под рубахой, – по локоть в крови, пролитою мной в жестоких схватках. Но это все в прошлом. Я и те, кто со мной, – свободные люди, получившие помилование от короля. А остальная команда – дрянь, подонки с мышиным сердцем, способные лишь драить палубу. Они слушают Пайка, развесив уши, как ребенок слушает волшебные сказки. Нанимал их сэр Ричард, но за порядком должен следить капитан...

– Продолжайте, – сказал я, снова наполняя его стакан.

– Судно набито оружием и боеприпасами, как военный корабль... или, может быть, приватир?(Приватир – частное судно на службе у государства или другой частной компании (в том числе и у пиратов), выполняющее задачи военного характера.) – он бросил на меня испытующий взгляд. – Не зря же вы заставляете нас проводить боевые учения. Если это означает в недалеком будущем большую драку, то тем лучше. А пока что на борту творится чертовщина другого сорта...

– Почему бы вам не сказать об этом сэру Ричарду? – спросил я.

– Пришло время, когда нужно высказать все, мистер Пенрит. Я сам люблю, когда крепкая выпивка щекочет глотку. Порой она мне даже необходима, потому что подстегивает как хлыст скаковую лошадь. Но она затуманивает мозги. Она хороша для тех, кто выполняет приказы, а не для тех, кто их отдает. Бутылка – плохой советчик. Никому еще не удавалось подружиться с ней и сохранить ясную голову...

– Довольно. Я не хочу больше слушать подобные речи! – строго прервал я его.

Он покосился на меня с добродушной терпимостью, как старый пес на молодого задиристого щенка.

– Вы правы, сэр. Сказанного достаточно. У вас есть свои глаза. Только кто-то должен же быть начальником, а капитан Джекобс – плут и негодяй!

Майкл вынул из кармана складной нож в роговой оправе и раскрыл его.

– Где у вас тот кусочек железа, который вы нашли в нактоузе? Провалиться мне, если он не подойдет к этому лезвию!

Примерки не потребовалось: и без того было очевидно, что кончик отломан от ножа, лежащего передо мной.

– Где вы его взяли? – спросил я.

Он хитро подмигнул мне:

– Плох тот вор, кто не может обчистить карманы своего ближнего! Джекобсу следовало бы выбросить его за борт. А теперь, полагаю, потеря ножа немало его тревожит!

– Вы взяли его у самого капитана Джекобса?

– Ну да! Конечно, слово простого матроса ничего не стоит против слова капитана, но факт есть факт! И это еще не все. Я знаком с Фуншальским побережьем, как и с сотней других портов. В последний раз мне пришлось побывать здесь пять лет тому назад. В ту пору я был зеленым сосунком. Я сбривал бороду, чтобы сойти на берег и прижаться к гладким щечкам своей Молли, не подозревая, что она, вопреки всем своим жалобам и сетованиям, предпочитает жесткую колючую щетину. Сегодня утром я видел человека, которого знал в те времена и который мог бы узнать и меня, если бы не борода...

– Он приплыл сюда на туземной лодке, доверху нагруженной фруктами, продолжал Майкл, помолчав, словно припоминая про себя давно прошедшие дни, – хотя для него перерезать глотку более привычное дело, чем срезать ананас. Цены он заломил непомерно высокие и вроде бы вовсе не торопился продать свой товар. Но, когда капитан Джекобс вышел на палубу, он окликнул его, и наш надутый индюк ему ответил! Это меня удивило, и я спустился на нижнюю палубу, где занял позицию у пушечного порта, так что оба – один надо мной, другой внизу – беседовали друг с другом через мою голову.

Человека, о котором я говорю, зовут Желтый Джек (Желтый Джек название тропической лихорадки на жаргоне английских моряков.), и это имя как нельзя лучше к нему подходит. Он самый большой негодяй и грабитель моряков на всем архипелаге, за исключением своего хозяина, Фуншальского Пита, а точней Педро Васкеса, вербовщика, головореза, полу негра-полупортугальца, исчадья дьявола, хищного паука, плетущего сети на погибель несчастных матросов. У него есть женщина... Но сейчас не об этом речь. У меня к нему небольшой неоплаченный счет, хоть он и носит на себе мою расписку, ибо когда-то я его слегка пощекотал ножом... Так вот, Желтый Джек с Джекобсом болтали по-португальски, а мне немного знаком этот язык. Я понял, что Желтый Джек передал Джекобсу приглашение от Васкеса сойти на берег.

– И это все, что вы слышали? – спросил я.

– Все? Разве этого мало? Когда капитан судна общается с таким проходимцем, значит, готовится какая-то чертовщина. В чем она должна заключаться, я не знаю. Они уж позаботятся, чтобы обсудить свои планы там, где их никто не подслушает. Я вас предупредил, мистер Пенрит. Я совершал всякие дела, за которые меня следовало бы вздернуть, если бы не королевское помилование, но я совершал их в открытую. Вы мне нравитесь, сэр. Вы родом из Девона, и в вас чувствуется крепкий характер. Я не перевертыш и не святоша. Свои грехи я несу на собственных плечах и в случае необходимости сам буду отвечать за них. Но помилование снова сделало меня честным человеком, и если наступит время, когда я не смогу больше стоять вахту и управляться с парусами, то мне хотелось бы провести остаток своих дней, не боясь ни королевской кокарды, ни мундиров, ни полицейской дубинки.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю