Текст книги "Одинокий волк"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

КАРА

Меня выписывают. Теперь, когда температура упала и, похоже, Плечо стало заживать, нужно освобождать место для других. Плохая новость заключается в том, что пока мне нельзя ходить it школу – я не в состоянии делать ряд вещей: например, держать вилку или карандаш, даже расстегнуть джинсы, чтобы сходить в туалет. Хорошая новость – я поживу пока у мамы, и у меня будет предостаточно времени, чтобы узнать побольше и черепно-мозговых травмах и случаях, подобных случаю моего отца. Случаях, когда больным, несмотря на все прогнозы врачей, становилось лучше.

Мама обещает, что, как только возьмет у медсестры все документы, мы сможем спуститься к отцу в палату перед отъездом.

Уже час, как я готова идти. Умытая, одетая сижу на кровати. Капельницу уже сняли. Как заверили маму в ординаторской, все бумаги готовы; осталось только, чтобы хирург дал мне последние наставления и нас официально выписали.

Мама разговаривает по айфону с Джо, сообщает ему, что мы едем домой. За все время, пока мы находились здесь, ее глаза ни разу так не блестели – она тоже хочет вернуться к своей обыденной жизни. Только для нее это будет несколько легче, чем для меня.

Когда открывается дверь в палату, мама встает.

Готова, милая? – спрашивает она, прекращая разговор.

Мы поворачиваемся, ожидая увидеть моего хирурга, но вместо этого в палату входит Трина с какой-то женщиной в узкой юбке и шелковой блузе изумрудного цвета. Я раньше никогда ее не встречала.

Кара, – представляет незнакомку Трина, – это Эбби Лоренцо, юрист больницы.

Я тут же паникую – вспоминаю двух полицейских и анализ крови, который показал, что в тот вечер я выпила. Во рту пересыхает, язык становится ватным.

Неужели это означает, что они выяснили, что произошло?

Я бы хотела задать вопрос о вашем отце, – говорит юрист, и в эту же секунду я чувствую, что превратилась в соляной столб. Время остановилось.

Ты, похоже, расстроена, – хмурится Трина. – Эдвард сказал, что вы все обговорили.

Я со вчерашнего дня с ним не разговаривала, – отвечаю я.

Мама кладет ладонь на мою руку и сжимает ее.

Эдвард сказал мне, что они с Карой договорились и все решения относительно здоровья отца с этого момента будет принимать он.

Что? – Я недоуменно смотрю на нее. – Вы шутите?

Юрист переводит взгляд на Трину.

Значит, вы не давали согласие на то, чтобы сегодня отключить вашего отца от аппарата искусственного поддержания жизнедеятельности?

Я скатываюсь с кровати и, как есть босиком, бегу, расталкивая всех здоровым плечом. Я мчусь по лестнице вниз, в отделение реанимации, прижав больную руку к груди и превозмогая боль, которая отдается в плече от каждого удара и поворота.

Потому что на этот раз, когда буду спасать отца, я не хочу облажаться.

ЛЮК

Мои друзья-индейцы называют это танцем смерти – момент, когда два хищника оценивают друг друга. Перед волком в естественной среде обитания выбор не стоит. Волк не станет рассуждать: «Вот приближается медведь, сейчас я погибну». Наоборот, волк думает: «Что я знаю об этом медведе? Что мне известно о моей стае? Кто нужен из членов моей семьи, чтобы меня защитить?» И медведь уже не рассматривается как угроза. Он знает, что ты хищник, и ты знаешь, что он тоже хищник. Вы уважаете чужую территорию и очень медленно поворачиваетесь, не сводя друг с друга глаз. Пространство между вами и есть граница между жизнью и смертью. Рассматривает ли он тебя как добычу? Или понимает, что ты можешь дать ему отпор, если он набросится на тебя? Если сможешь поселить в его голове сомнения, существует большая вероятность того, что он оставит тебя в живых. 

ЭДВАРД

Кара напоминает полутораметровый тайфун: красное заплаканное лицо, торчащие в разные стороны волосы. Она бросается на меня.

Стойте! Он обманщик!

Врачи ушли, готовые вернуться в любой момент, как только получат разрешение юриста. Коринн тревожно меряет шагами палату: появилась призрачная надежда на донорские органы, и с каждой секундой она тает. Я просто делал то, о чем попросила Кара. Сестра хотела, чтобы все закончилось, но она слишком привязана к отцу – это понятно. Сродни тому, как малыш протягивает ручку для прививки и закрывает глаза, чтобы не смотреть, пока не сделают укол.

Но, по всей видимости, Кара передумала. И прежде чем она успевает выцарапать мне глаза, медсестра обнимает ее за плечи. Вперед выходит Коринн.

Вы утверждаете, что не давали своего согласия на донорство органов?

Тебе мало его просто убить? – орет на меня Кара. – Нужно еще и на кусочки его изрезать, да?

Наверное, следовало спросить Кару, не хочет ли она присутствовать при окончательном решении. По ее вчерашним словам я понял, что она не сможет справиться с таким эмоциональным напряжением. Эта внезапная вспышка гнева только усиливает его.

Не этого папа хотел! Он мне сам говорил.

Сейчас в палате уже и юрист больницы, и Трина, и моя мать.

А мне отец говорил именно об этом, – возражаю я.

И когда это? Ты не живешь с нами уже шесть лет! – с насмешкой отвечает она.

Ладно, послушайте оба! – вмешивается юрист. – Могу уверить вас в одном: сегодня уже ничего не произойдет. Я буду просить, чтобы назначили опекуна на время, пока случай вашего отца будет пересматриваться.

Кара заметно расслабляется и прислоняется к маме, которая смотрит на меня так, словно не узнает.

Мой следующий поступок продиктован письмом, которое жжет мне карман, – законное основание.

Или моим пониманием того, что мне лучше Кары известно, как жить с выбором, который делаешь.

Или желанием хотя бы один раз поступить как сын, о котором всегда мечтал отец.

Я наклоняюсь и упираюсь руками в колени, как будто пытаюсь отдышаться. Потом делаю рывок по линолеуму в сторону сидящей рядом с аппаратом сестры, которая ожидает так и не последовавшего сигнала.

Прости, – говорю я.

Прошу прощения у отца, сестры, самого себя?!

И выдергиваю штепсель аппарата искусственной вентиляции легких из розетки.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Если зовешь одного волка – приглашаешь всю стаю.

Болгарская поговорка

КАРА

Когда раздается тревожный сигнал, я даже не сразу понимаю, что произошло.

Отрываю лицо от маминого плеча и вижу Эдварда на коленях, сжимающего в руках провод, идущий к аппарату искуссвенной вентиляции легких. Он держит в руках штепсель, как будто не может поверить, что на самом деле его выдернул.

Я кричу – и начинается кошмар.

Ближайшая к моему брату медсестра натыкается на вторую, которая зовет охрану. В палату вбегает санитар, отталкивает маму с дороги и бросается к Эдварду. Выбивает из его руки штепсель, тот падает на пол. Медсестра без промедления включает аппарат и жмет на кнопку пуска.

Наверное, все заняло не больше двадцати секунд, но это были самые длинные двадцать секунд в моей жизни.

Я, затаив дыхание, жду, пока грудь отца вновь начинает подниматься, и только тогда даю волю слезам.

Эдвард! – кричит мама. – О чем ты думал?

Брат не успевает ответить – в палату входит охрана. Двое охранников, похожие в униформе на плотные сардельки, хватают Эдварда за руки и рывком ставят на ноги. В палату вбегает доктор Сент-Клер, за ним медсестра. Он склоняется над отцом, оценивая ущерб, нанесенный поступком Эдварда.

Я чувствую, как мама за моей спиной напряглась.

Куда вы его ведете? – спрашивает она и бросается за офицерами, которые пытаются вывести Эдварда.

За ними идет Эбби Лоренцо, юрист больницы.

Остановитесь, прошу вас! Он круглосуточно сидит в больнице, почти не спит, – молит мама. – Он не понимает, что творит.

Ты что, защищаешь его? – кричу я.

Я вижу в глазах мамы смятение, разрывающее ее душу пополам, и отступаю назад, не желая находиться рядом. В конце концов, она первая начала!

Мама бросает на меня извиняющийся взгляд.

И все равно он мой сын, – бормочет она и выходит из палаты.

Ко мне подходит Трина.

Кара, давай посидим и успокоимся, пока мама не уладит эту проблему.

Я не обращаю внимания на ее предложение.

С папой все в порядке? – спрашиваю я у доктора Сент-Клера.

Нейрохирург смотрит на меня, и я вижу, что он думает: «С твоим отцом изначально все было плохо».

Все зависит от того, сколько времени он провел без кислорода, – отвечает доктор Сент-Клер. – Если больше минуты, последствия могут быть ощутимыми.

Кара, – опять обращается ко мне Трина, – прошу тебя...

Она берет меня под здоровую руку, и я позволяю увести себя из палаты. Но в голове все время роятся мысли. Каким же надо быть человеком, чтобы в буквальном смысле вытащить штепсель из розетки у собственного отца? Насколько же сильна ненависть Эдварда, что он за моей спиной заверил всех докторов и медсестер, что я согласна отключить отца от аппарата, а потом, когда его план сорвался, взял дело в свои руки?

Трина ведет меня в комнату отдыха. В реанимационном отделении их несколько – для семей, которые готовы к долгому ожиданию. Мы заходим в пустую комнату с неудобными оранжевыми диванами и старыми, еще 2003 года, журналами на столиках. Я чувствую себя невероятно маленькой, словно под микроскопом.

Понимаю, что ты расстроена... – начинает Трина.

Расстроена? Мой брат обманул всех, чтобы убить отца! Да уж, я немного расстроена! – Я вытираю глаза. – Папа перестал дышать. Как это отразится на его здоровье?

Она в нерешительности молчит.

Доктор Сент-Клер сообщит нам, как только выяснит, повлияло ли отключение на состояние твоего отца. Насколько мне известно, нужно провести без кислорода минут десять, чтобы это привело к смерти мозга.

А если мой брат на этом не остановится?

Во-первых, у него не будет для этого возможности, – успокаивает Трина. – Больница выдвинет против него обвинение и нападении на человека, его заберут в полицейский участок. А во-вторых, несмотря на то что Эдвард по закону может принимать решения, касающиеся вашего отца, мы никогда бы не решились на процедуру изъятия донорских органов, если бы сомневались, что ты дала на это свое согласие. Кара, мне очень жаль. Координатор банка доноров заверила меня, что Эдвард заручился твоим согласием, но необходимо было спросить у тебя лично. Уверяю тебя, больше подобное не повторится.

Я не верю ни одному ее слову. Если Эдвард один раз нашел способ запудрить им мозги, найдет снова.

Я хочу видеть папу! – настаиваю я.

Уверена, ты скоро его увидишь, – заверяет Трина. – Только дай врачам время удостовериться, что с ним все в порядке.

Отец учил меня, что волки умеют считывать эмоции и болезни, как люди читают заголовки газет. Они знают, когда женщина беременна, даже раньше ее самой, и относятся к ней мягче. Выявляют среди посетителей тех, кто страдает депрессией, и пытаются их приободрить. Медицинское сообщество уже доказало, что представители семейства псовых на самом деле чуют скрытые болезни, например заболевания сердца или рак. Иными словами, волка не обманешь.

Но человек на все сто уверен, что может обвести вокруг пальца себе подобного.

Я закрываю глаза, а затем распахиваю их так, что выступают слезы, и жалобно смотрю на Трину.

Я хочу к маме, – шепчу я тихим, дрожащим голосом.

Она, вероятно, внизу, беседует с больничным юристом, – отвечает Трина. – Схожу приведу ее. Посидишь здесь?

Я сижу и считаю до трехсот – чтобы точно не встретить Трину в реанимации. Потом выглядываю в коридор и тихонько спускаюсь по лестнице. После первого визита в больницу, когда папе накладывали швы, я знаю, что пункт неотложной помощи находится в противоположном крыле больницы. Туда-то я и направляюсь. К выходу, где не наткнусь ни на маму, ни на брата, ни на кого другого, кто мог бы меня остановить.

Я не думаю о том, что буду делать, оказавшись на улице без куртки, телефона и средств передвижения.

Не думаю о том, что официально меня еще не выписали.

Я думаю только об одном: отчаянные времена требуют отчаянных мер. Кто-то должен удержать моего брата от повторных попыток.

На самом деле я могла бы обманом зарабатывать себе на жизнь, у меня явно есть к этому талант. Мне удалось обмануть полицию, маму, социального работника, женщину у уличного автомата рядом с больницей. Я сказала ей, что мы с приятелем повздорили и он уехал на своей машине, оставив меня одну, без куртки, кошелька и телефона, – не разрешит ли она мне воспользоваться своим телефоном, чтобы позвонить маме? Она приедет и заберет меня. А моя рука, похожая на сломанное птичье крыло, только добавляет жалости. Дама не только дала мне свой сотовый, но еще купила горячий шоколад и кекс с маком.

Маме я звонить не стала, звоню Марии. Как по мне, она моя должница. Если бы она не гонялась за каким-то неудачником, я бы никогда не оказалась на вечеринке в Бетлехеме. Если бы я не поехала на вечеринку в Бетлехем, не напилась бы. И папе не пришлось бы ехать меня забирать. Остальное вы знаете.

Мой звонок застает Марию на уроке французского. Я слышу ее шепот:

Подожди. – А потом, перекрикивая бубнеж мадам Галлено, спрягающую глагол «essayer», Мария говорит: – Можно выйти?

J'essaie.

Tu essaires.

Я пытаюсь. Ты пытаешься.

En français [12]12
  По-французски (фр.).


[Закрыть], – требует мадам.

Puis-je aller aux toilettes? [13]13
  Можно выйти в туалет? – фр.


[Закрыть]

Повисает тишина, потом вновь раздается голос Марии.

Кара! Все в порядке? – спрашивает она.

Нет, – отвечаю я. – Полная лажа. Ты должна приехать и забрать меня. Я стою возле уличного автомата на углу, перед поворотом к больнице.

А что ты там делаешь?

Долго рассказывать. Ты должна приехать немедленно.

Но сейчас французский... Перемена начнется в пять...

Я задействую «тяжелую артиллерию».

Я бы ради тебя приехала, – произношу я те же слова, которыми Мария убеждала меня поехать с ней на вечеринку в Бетлехем.

Повисает молчание.

Буду через десять минут, – обещает она.

Мария, залей полный бак, – прошу я.

Контора окружного прокурора совершенно не похожа на юридические конторы, какими их показывают по телевидению. Здесь стоит допотопная мебель, а секретарша стучит по клавишам компьютера, настолько древнего, что, наверное, он еще использует операционную систему «Бейсик». На стене в рамке пейзаж Мачу-Пикчу и две фотографии: на одной – невозмутимый Барак Обама, на второй – Дэнни Бойл, пожимающий руку губернатору Линчу.

Мария остается ждать в машине. Она, несмотря на явное нежелание, все-таки отвезла меня в Норт-Хейверхилл. Даже помогла придумать, как попасть в контору окружного прокурора.

Дэнни Бойл, – протянула она. – Звучит так, будто он сошел с упаковки детских завтраков «Лаки чармс».

Это натолкнуло меня на мысль о том, что человек с таким именем имеет родственников в Килларни. Человек, который построил свою политическую платформу, спасая нерожденных детей, наверняка ярый католик. Я не могла за это поручиться, но предположение было обоснованным. Все дети-католики в моей школе, казалось, имели тысячу двоюродных братьев и сестер.

Поэтому я подошла к секретарше и остановилась, ожидая, пока она закончит разговор по телефону.

Спасибо, Маргот, – говорит она, – да, это пойдет в «Фокс ньюз», сюжет о его последнем деле. Было бы отлично записан, его на видеодиск.

Она вешает трубку, а я пытаюсь подарить ей свою самую трогательную улыбку. В конце концов, я стою перед ней с долбаной перевязанной рукой.

Чем могу вам помочь? – интересуется секретарша.

Дядя Дэнни на месте? – спрашиваю я. – У меня срочное дело.

Милая, а он знал, что ты придешь? Потому что сейчас он немного занят...

Мой голос срывается, я на грани истерики.

Сказала ли я своему дяде о том, что попала в серьезную аварию? Я только что крупно поссорилась с мамой. Она запретила мне садиться за руль, пока мне не исполнится сорок, и я должна сама оплатить страховку. Еще мне нужно найти того, кто оплатил бы мое обучение в колледже... Господи! Можно мне поговорить с дядей Дэнни? Прямо сейчас! – Я заливаюсь слезами.

Без шуток – я могу претендовать на «Оскар»!

Секретарша недоуменно замирает под этой лавиной информации, потом приходит в себя и бросается меня утешать, мягко поглаживая по здоровому плечу.

Милая, иди прямо к нему в кабинет. Я позвоню, предупрежу, что пришла его племянница, – говорит она.

Стучу в дверь, на которой висит табличка с золотыми буквами на стекле: «ДЭНИЕЛ БОЙЛ, ОКРУЖНОЙ ПРОКУРОР».

Меня приглашают войти. Прокурор сидит за большим письменным столом, заваленным кипой папок. Черные волосы переливаются, как вороново крыло, а по глазам видно, что он давно как следует не спал. Он встает мне навстречу.

Вы не такой высокий, как кажется на экране, – тут же выпаливаю я.

А ты совершенно не похожа ни на одну из моих племянниц, – отвечает он. – Послушай, девочка, у меня нет времени помогать тебе с внеаудиторной работой по римскому праву. Когда будешь уходить, Паола даст тебе материал о местной системе власти...

Мой брат только что пытался убить моего отца. Мне нужна ваша помощь, – перебиваю я.

Дэнни Бойл хмурится.

Что?

Мы с папой разбились на машине, – объясняю я. – Он так и не пришел в сознание. Мой брат уехал из дома шесть лет назад после ссоры с отцом. Жил в Таиланде, но, узнав об аварии, приехал. Прошло всего семь дней после происшествия – папе просто необходимо время, и он поправится! – но мой брат думает по-другому. Он хочет отключить аппарат искусственной вентиляции легких и отдать папины органы в банк доноров, а потом вернуться к своей прежней жизни. Ему удалось склонить на свою сторону персонал больницы, а когда я взбунтовалась и попыталась их остановить, Эдвард оттолкнул медсестру и сам выдернул штепсель из розетки.

И что дальше?

Медсестра перезапустила аппарат. Но врачи до сих пор не знают, как повлияло на папу отключение кислорода. – Я перевожу дух. – Я видела вас в новостях. Вы лучший в своем деле. Не могли бы вы посадить Эдварда?

Он опускается на краешек стола.

Послушай, голубушка...

Кара, – представляюсь я. – Кара Уоррен.

Кара. Мне очень, правда, очень жаль твоего отца. Я понимаю твое возмущение поведением брата. Но это семейное право. Я занимаюсь только уголовными делами.

Это попытка убийства! – возражаю я. – Возможно, я всего лишь школьница, но и то понимаю: если отталкиваешь медсестру и отключаешь находящегося без сознания человека от аппарата искусственной вентиляции легких, ты пытаешься его убить! Что еще можно назвать убийством, если не это?

Намерение убить – всего лишь одна часть головоломки, – поясняет Бойл. – Необходимо еще доказать злой умысел.

Мой брат ненавидит отца. Поэтому он и уехал шесть лет назад.

Возможно, – отвечает Бойл. – Но вытащить штепсель из розетки и броситься на человека с ножом или угрожать пистолетом – разные вещи. Я буду молиться за вашего отца, но, боюсь, ничем не могу помочь.

Я не отступаю.

Если вы не поможете, мой брат попытается сделать это еще раз! Он обратится в суд и скажет, что мое мнение ничего не значит, потому что я младше его. И вновь назначит процедуру отключения от аппарата. Но если против него будет выдвинуто официальное обвинение, его не назначат опекуном папы. – Заметив удивленный взгляд Бойла, я пожимаю плечами. – Интернет, – объясняю я. Пока мы ехали, я воспользовалась айфоном Марии.

Бойл вздыхает.

Хорошо. Я посмотрю это дело, – обещает он, протягивает руку к столу и передает мне блокнот и ручку. – Запиши свое имя и номер телефона.

И я записываю свои данные. Отдаю блокнот.

Возможно, сейчас папа и не вполне здоров, – говорю я, – но это не дает моему брату права играть роль Бога. «Жизнь есть жизнь», – цитирую я слова самого Бойла.

Я удаляюсь по коридору в приемную и чувствую пристальный взгляд Дэнни Бойла, как стрелу в спине.

ЛЮК

Меня постоянно спрашивают, почему стая диких волков приняла человека в свои ряды. Зачем эти лишние трудности с сованием, которое слишком медленно передвигается, спотыкается в темноте, не может свободно общаться на волчьем языке и по незнанию не выказывает должного уважения вожакам стаи? И дело не в том, что стая не понимала, что я не волк, или не осознавала, что я не смогу помочь загнать добычу или защитить их зубами и клыками. Единственный ответ, который приходит на ум: волки понимали, что им необходимо изучить человека, как мне было необходимо изучить их. Мир людей все ближе и ближе подбирается к миру волков. Вместо того чтобы просто отмахнуться, они решили узнать о людях как можно больше. Время от времени узнаешь, что волчья стая приняла в свои ряды дикую собаку по этой же причине. Приняв меня в свои ряды, они на шаг приблизились к разгадке.

Моя цель, как только они, казалось, стали чувствовать себя спокойно в моем присутствии, – добиться того, чтобы мне разрешили следовать за стаей, когда они скользят между деревьями и исчезают. Знаю, что это не самая блестящая идея, ведь я легко мог потеряться, а если бы стая начала охоту, не поспел бы за ней. Но я не позволил себе задуматься и испугаться, а поэтому, когда волки встали и пошли, просто двинулся вслед за ними.

Сначала я успевал. Но стояла ночь, хоть глаз выколи, и как только мы достигли густого леса, я потерял их из виду – мои глаза, в отличие от их глаз, не настолько приспособлены к темноте. На обратном пути на поляну я ударился головой о низкую ветку и упал без сознания.

Когда я очнулся, в небе ярко светило солнце, а молодая волчица вылизывала рану у меня на голове. (Ни одна из ран, которые я получил за эти годы, – ни единая! – не воспалилась. Если бы я смог закупоривать в бутылки целебные свойства волчьей слюны – стал бы богатым человеком.) Я осторожно сел, в висках стучало, и увидел, как волчица оторвала кусок ноги оленя с копытом, поваляла его немного в грязи, помяла лапами, а потом притянула мне на колени.

Позднее я узнал, что альфа-самка чует, что следует есть. Она выбирает то, что необходимо, чтобы ты оставался сильным и выдержал испытание. Существует питательная пища, которую едят ежедневно, чтобы восстановить силы и здоровье. Пища делится и по социальному признаку, помогая укрепить иерархию стаи: когда шесть волков питаются одной тушей, альфе достаются внутренние органы, бете – крестец и бедренная часть, а омеге – содержимое кишок и мясо на шее, спине и ребрах. Волк-сторож получит 75 процентов такого мяса и 25 процентов растительной пищи, омега-волки – 50 процентов такого мясо и 50 процентов содержимого желудка; волк– дозорный – 75 процентов содержимого желудка и 25 процентов мяса с шеи и ребер. Если, даже случайно, потянешься за чужой порцией – окажешься лежащим на спине. Есть пища, вызывающая определенные эмоции, – например, молоко или содержимое желудка возвращают волка к тому времени его безмятежного детства, когда он принимал все, что давала ему мать, ел то, что отрыгивали старшие волки.

Сперва я не понял, что хочет молодая волчица: то ли проверяет меня, то ли хочет посмотреть, не стану ли я отбирать у нее еду. Но она снова подняла кусок мяса и опять уронила его мне на колени. Что ж, я поднес оленью ногу ко рту и стал есть.

Каково на вкус сырое мясо?

Как нежнейшее филе.

Вот уже много месяцев я не ел ничего существеннее зайца или белки. Эту ногу принес мне дикий волк, который, возможно, не хотел, чтобы я отправился с ним на охоту, тем не менее хотел, чтобы я был сыт, как и все остальные члены стаи.

Пока я рвал мясо зубами, волчица спокойно наблюдала за мной.

С той поры каждый раз, когда стая охотилась, волки приносили мне еду. Иногда она была вываляна в экскрементах или на нее мочились. После охоты они оставались со мной на поляне или разрешали следовать за ними, а порой неожиданно меня оставляли. Иногда я выл, и если волки слышали – отвечали мне. На обратном пути они всегда окликали меня воем. Всякий раз, без исключения, я становился на колени. Это было похоже на телефонный звонок от близкого человека, который зимовал на льдине: «Я вернулся. Со мной все в порядке. Я снова твой».

Все это заставило меня осознать, что у меня появилась новая семья.