Текст книги "Чужие дети"
Автор книги: Джоанна Троллоп
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
Глава 16
Руфус сидел за своим письменным столом и созерцал новые занавески в комнате. Они были кремово-зеленые в клетку, довольно крупную, с темно-зелеными линиями, идущими параллельно краю. Линия была сделала из какого-то плотного материала, похожего на шнурок. Мальчик выбрал их, ему понравились кремово-зеленая клетка. Он радостно осматривал новое убранство комнаты, словно дизайнер, хотелось пойти дальше, сменив покрывало на кровати с появлением новых занавесок. Ведь изображение Бэтмена придавало комнате вид детской. И нужен ковер, возможно, красный. Он спросит об этом Элизабет. Она впервые взяла его с собой в текстильный отдел магазина и дала возможность выбрать все самому. Раскрыла небольшую папку с кусочками образцов тканей и спрашивала: «Как на счет этой?» Или: «Какой оттенок зеленого?» А еще: «По-моему, ты сказал, что без рисунка, нужны только линии, верно?» А потом Элизабет передала ему папку. Когда продавщица обратилась к ней как к матери Руфуса, она спокойным голосом ответила: «Я Руфусу не мама, но собираюсь скоро стать его мачехой». После это слово никогда не звучало, и момент странного замешательства был сглажен. На нее, как начал понимать мальчик, можно положиться; ей можно рассказывать все так, как есть на самом деле, а не должно быть. Элизабет, похоже, ни из чего не устраивала шума.
– Руфус, – позвала Дейл.
Он обернулся к двери. Сводная сестра стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку. У нее были блестящие ботинки. Мальчик уставился на них.
– Привет.
– Очень миленькие занавесочки, – сказала Дейл.
– Я сам их выбрал.
– Превосходный вкус. Письменный стол тоже хорош.
Руфус перевел взгляд с ботинок Дейл, остановился на столешнице. Он присел на скамеечку для ног возле своего стула. Мальчик никогда не знал, как относиться к сводной сестре. Ему было понятно, что они – родственники, но она не воспринималась как член семьи.
Мальчик знал, что Дейл не любит его мать, что всегда возникали недоразумения. Он понимал, почему люди иногда ссорились с его матерью, но не любить ее означало нечто худшее, ему не хотелось быть среди людей, которые так думают. В действительности, Руфусу всегда больше нравилось находиться дома, если Дейл там не было.
Сводная сестра отошла от дверного проема и подошла к окну.
– У тебя такой прекрасный вид из окна.
Руфус ничего не ответил. Он взял авторучку со своего стола, начал щелкать ею, доставая и убирая грифель.
– Гораздо лучше, чем у меня, – сказала Дейл. – Не знаю, почему я не заняла эту комнату, когда была маленькой. Полагаю, я выбрала свою, чтобы видеть улицу. Я всегда могла заметить, как возвращались домой моя мама и папа. – Она отвернулась от окна. – Я, может быть, вернусь сюда и поживу немного.
Руфус перестал щелкать.
– Почему?
– Я продала свою квартиру, – ответила Дейл. – Продала очень легко, что даже удивительно. И пока я не купила себе другую. Так что, думаю, я приеду домой на время и поживу здесь наверху. Я могу переделать старую комнату Лукаса в гостиную, верно?
– Там много хлама, – ответил Руфус.
– Я могу убрать его. Возможно, мы поставим немного коробок здесь. Ведь ты очень редко сюда приезжаешь, правда?
Мальчик постучал кончиком карандаша по ладони.
– Я…
– Ну, раз в месяц, не больше…
– Я не хочу, чтобы хлам стоял здесь.
– Все будет очень аккуратно, в коробках…
– Нет!
– О-кей, – ответила Дейл. – Это было всего лишь предложение. Я найду место где-нибудь еще.
Руфус незаметно соскользнул со своей скамеечки. Он хотел сказать, что он не хочет, чтобы сводная сестра оказалась здесь, особенно, чтобы Дейл жила с ним на верхнем этаже. Там все было таким родным и знакомым. Мальчик не желал, чтобы она была рядом с его комнатой, когда сам он отсутствовал, поскольку находился в это время в доме отчима. Но почему-то Руфус не смог все это сказать.
– Я иду вниз, – проговорил он.
На кухне Элизабет читала газету. Она разложила ее на столе, надела очки и поставила возле газеты чашку с чаем. Она не подняла взгляда, когда он вошел, но сказала:
– Здесь пишут о лягушках-альбиносах на западе Англии. Они не зеленые, а оранжевые, розовые и белые. Мне такое совершенно не нравится.
Руфус плюхнулся на стул напротив нее.
– Иногда в саду бывают жабы.
– Правда?
– Я принес однажды жабенка в школу во влажной тряпочке. – Он начал теребить края газеты Элизабет, разрывая страницы. Она не велела ему прекратить, но недолго посмотрела на него и спросила:
– Дейл наверху?
Мальчик утвердительно кивнул. Элизабет вздохнула, сняв очки.
– Где папа? – спросил он.
– В офисе.
– Дейл сказала, что собирается жить в своей комнате снова.
Лиз посмотрела на газету.
– Я знаю.
– Она хочет перенести пару ящиков с вещами из комнаты Лукаса в мою.
– Дейл не имеет право этого делать, – ответила Элизабет.
– Папа знает?
– Да.
– Он рассердился?
– Нет, – ответила Элизабет, глядя на мальчика. – Не волнуйся. Никто не поставит ничего в твою комнату, если ты сам того не захочешь.
Руфус задумался, как бы сказать, что дело не в том, что он против ящиков в своей комнате. Ему не нравилось, если Дейл тоже окажется наверху. Мальчик взглянул на Элизабет, которая все еще глядела на него – очень серьезно, словно убеждала, что никто не собирался говорить: «О, Руфусу только восемь, он почти не бывает здесь, значит, и против не будет», – и это сойдет с рук.
– Может нам прогуляться? – спросила Элизабет.
– Далеко?
Да. Мы можем пойти и посмотреть что-нибудь, навестить моего отца или просто погулять.
– А сможем купить ковер?
– Ковер?
– Для моей комнаты. Красный.
– Я не вижу причины, почему бы и нет. А ты бы хотел повидать моего отца?
Руфус утвердительно кивнул головой. Элизабет встала.
– Ты сможешь пойти и сказать папе, что мы собираемся выйти?
Мальчик заколебался:
– А вы не сходите?
– Нет, – ответила Элизабет. – Я – нет.
Руфус соскользнул со стула.
– Нас долго не будет?
– Может быть. Мы должны решить, где пообедаем.
– А как же папин обед?
Лиз взяла свою сумочку и открыла ее, чтобы убрать очки.
– Дейл может приготовить еду.
Руфус пошел к двери и потом остановился.
– Папа расстроен? – снова спросил он.
Элизабет достала из сумочки помаду.
– Нет, – ответила она. – Это не папа расстроен. Боюсь, это я расстроена.
Лукас лежал, вытянувшись во весь рост на одном из диванов с закрытыми глазами. Из наушников его плеера доносились мягкие звуки джаза – играл Стен Гетц. Но в целом в квартире было тихо, удивительно тихо, потому что Эми ушла с подругой в кино, а Дейл переменила свое решение зайти. Она загорелась идеей о своем переезде в дом отца, в свою старую комнату и прежнюю комнату Лукаса, пока не подыщет себе другое жилье.
– Ненадолго, – сказала она Лукасу, – всего на несколько недель.
Он покачал головой:
– Тебе не следует…
– Почему нет? Почему? Из-за нее? Из-за нее и папы… – ее голос угрожающе понизился. – Из-за их личной жизни?
– Нет, – ответил Люк, – из-за тебя.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я имею в виду, что ты никогда не продвинешься вперед, если будешь держаться всеми руками за свое прошлое.
– Я не держусь, – сказала сестра. – Я просто чувствительна.
– Она не знает значения этого слова, – позже заявила Эми. – Дейл просто не может жить и не устраивать вокруг себя шума, не ставить все с ног на голову. Все, что она делает, превращается в большое шоу, даже вещи из прачечной не может забрать без драмы в трех действиях.
Лукас ничего не сказал. Эми, безусловно, нарушила все рамки и правила непростого перемирия, которое существовало между ними с тех пор, как у них произошла грандиозная ссора из-за Дейл. Это было поздно вечером. До того вечера Эми была в Лондоне на собеседовании, чтобы получить работу в кино, однако безрезультатно. Он уже почти заснул, и она разбудила его, чтобы высказать, по большей части, криком, все свои соображения насчет Дейл, все, что она думала о поведении его сестры, которую терпеть не могла. Люк пытался успокоить ее, сказать, что хорошо понимает разницу между любовью сестры и любовью будущей жены. Но Эми кричала, что он сам не понимает, о чем говорит, что у того, кто называет свою сестренку «пончиком» и «солнышком», как второсортные персонажи американских сериалов, имеются серьезные проблемы в эмоциональном развитии. А это может привести к самым худшим последствиям.
Потом она сдернула с кровати их постельное белье и провела ночь на диване, где он теперь лежал.
Утром произошло неловкое примирение. Он нашел Эми на кухне заваривающей чай все в той же одежде, что была на ней вчера. Лукас обнял ее и высказал свои сожаления. У него и в мыслях не было расстраивать ее.
– А ты и не делал этого, – ответила Эми. – Это она. И, может быть, твое отношение к ней.
– Тогда не будем говорить о Дейл.
– Мы должны…
– Мы не должны. С какой стати?
– Чтобы все упорядочить…
– Нечего приводить в порядок, – сказал Люк. – Просто Дейл – моя сестра, и ни ты, ни я не можем ничего сделать, чтобы поменять это. Вот я предлагаю просто не говорить об этом.
Люк не считал это трудным. Дейл существовала, но не должна становиться частью всей его жизни. Она относилась лишь к семье, занимала все его внимание, когда была расстроена и неспособна что-то сделать. А теперь все его внимание занимала работа с той неопределенностью, которая существовала на радиостанции, проданной другой компании. Лукас знал, что это неприятно, но к Дейл относился совершенно ровно. Он не собирался позволять ей и ее проблемам занимать все свободное пространство в голове и сердце. Люк любил ее, конечно, но Дейл не была приоритетом номер один, исключением изо всех правил.
Одним из самых простых способов, как считал Лукас, стала необходимость ограничивать Дейл, привести ее требования к разумным пропорциям, не думать о ней так много и поменьше говорить. Но Эми, казалось, не могла этого понять, перевести Дейл с основного плана на задний. Чувства Эми к Дейл были подобно лавине: они кипели внутри, поднимались и очень часто, как поток чего-то расплавленного и обжигающе красного, выбрасывались в воздух, обжигая и его. За последние месяцы бывали случаи, когда Люк чувствовал желание отказаться от этих бурных, неуправляемых эмоций ради простой, физической и непритязательной жизни где-нибудь на стройке, среди дорожных конструкций, даже на фабрике. Но он не уходил, говоря себе, что знает: тяжесть эмоционального груза не зависит не от географического положения, а от отношений. Но Люк понимал, что не достиг точки преодолеть эмоций, хотя и должен это сделать. Может быть, он никогда не сделает. Возможно – и это пугало больше всего – он устрашится воспользоваться таким моментом, когда время придет.
Лукас открыл глаза и уставился в потолок. Он сам покрасил его, когда здесь появилась Эми, сделал книжные полки и отциклевал полы. У него были золотые руки. Люк поднял их и рассмотрел внимательно. Он подумал обо всем, что сделал своими руками, о внешнем виде вещей, которые он изменил сам, об их предназначении. У него, как сказал его отец, была такая же форма рук, как у его матери. Ему передался от нее, а не от отца и цвет кожи. Он нечасто думал теперь о своей матери. Было время, когда Лукас размышлял о ней, постоянно в душе вел с матерью долгие, сердитые, одинокие и односторонние беседы. Но Люк постепенно осознал, что вел эти беседы с выдуманным образом, а не с той, которую помнил. Тогда необходимость в этих беседах отпала. А потом, когда прошло время, он решил, что передал память о матери Дейл, потому что сестра так сильно в том нуждалась. Но передал отчасти и потому, что сам-то не нуждался больше в памяти.
Он часто думал, как чудесно было бы, если бы Паулина была жива, насколько иначе сложились бы их судьбы. Но Люк только размышлял, он не пытался и не желал воссоздать память. Их папа был, прежде всего, отличным отцом, и Лукас не имел ничего против своей первой мачехи, за исключением той боли, которую она причинила отцу своим уходом. Следовательно, не имелось возражений и против второй мачехи. Все, против чего он сейчас выступал – это, без сомнения, нестабильность у него на работе, отсутствие гармонии, отчего тучи сгустились над отношениями с Эми, и собственные дурные предчувствия. Но если что-то разладится, и он обратиться к отцу за помощью, тот поймет его. Ведь и сам он находиться в той же ситуации по отношению к Элизабет.
Телефонный звонок прозвучал жалким контрастом с музыкой Стена Гетца. Звук шел из дальней стороны комнаты. Лукас медленно сел и потянулся, потом прошел по доскам, которые отциклевал и натер кремом, и снял трубку.
– Алло?
– Лукас? – спросила Элизабет.
– О, – ответил он, – здравствуйте.
– Я надеюсь, я не помешала вам…
– Нет, – сказал Люк, – не помешали. Я ничего особенного не делал.
Он сел на стул возле телефона и положил лодыжку на колено другой ноги.
– Что я могу для вас сделать?
Элизабет сказала, немного смущаясь:
– Я немного в затруднительном положении…
– Что случилось?
– Я думаю, вы знаете, что Дейл собирается переехать к нам обратно, в свою комнату?
– Да.
– Я просто хотела знать, – проговорила Элизабет, – что вы думаете об этом?
– Что думаю?..
– Да.
Лукас начал медленно вращать свободной стопой.
– Что об этом думает отец?
Наступила пауза, а потом Элизабет сказала:
– Я очень хочу поступить правильно.
– Не улавливаю вашу мысль.
– Когда я предложила несколько месяцев назад отдать мой дом Дейл, ваш отец посчитал, что мне не следует этого делать, что это не станет хорошей идеей для нее и для нас – жить так близко. Но теперь она действительно намерена переехать обратно в этот дом, и Том, кажется, не видит здесь ничего плохого.
– Вы говорили с ним об этом?
– Да, – ответила Лиз.
– Что он сказал?
– Что это всего лишь на несколько недель, а я должна сохранять спокойствие.
– Понимаю, – сказал Лукас. Он опустил ногу на пол и поднял другую, чтобы положить на колено. – Так зачем же вы звоните мне?
– Чтобы выяснить, понимаю ли я все правильно, или существует нечто, чего я не заметила…
– Вы не хотите, чтобы Дейл переезжала?
– Да, не хочу, – быстро ответила она.
Люк прикрыл глаза. Он подумал об отце, о его вечных обязательствах перед Дейл, об Эми, возможной нестабильности в его собственном будущем и эмоциональном напряжении в отношениях уже сейчас.
Лукас снова поглядел на мир. Ему по-настоящему нравилась Элизабет, но она сама должна найти выход. В противном случае, все окажется испорченным, а ей придется окончательно проиграть.
– Очень жаль, – сказал Лукас.
– Что?
– Мне очень жаль, но я не могу вам помочь. Ничего не могу поделать.
Люку показалось, что он услышал легкий вздох.
– Да, я понимаю, – проговорила Элизабет.
Лукас улыбнулся в трубку, чтобы сказать со всей сердечностью, на которую был способен:
– Надеюсь, мы скоро увидимся, – до свиданья.
Дункан Браун приготовил себе суп в кружке. На самом деле это было очень удобно, когда из пакетика фольги извлекался желтовато-коричневого цвета порошок и при добавлении кипяченой воды он превращался в грибной суп, сдобренный небольшими темными кусочками настоящих грибов. Отец Элизабет задумчиво размешал его в кружке. Его последняя жена, мать Лиз, всегда методично готовила грибной суп в сотейнике, начиная с грибов, муки и масла, а уж затем переходила к крепкому бульону и молоку, не отвлекаясь ни на что. Она бы сильно разволновалась, если бы увидела пакетики Дункана, хотя они и не должны были ее удивить. «О, Дункан», – сказала бы она, и ее голос стал бы раздраженным и обвиняющим сразу.
– Я сильно похожа на свою мать? – спросила сегодня его Лиз.
– Только внешне. Почему ты спрашиваешь?
– Кажется, я не помню ее, как очень заботливую мать…
– Она и не была такой.
– А я так сильно хочу ребенка! – вдруг сказала Элизабет, после чего разразилась слезами.
Дункан отнес свою кружку с супом и пакет с наполовину съеденными бисквитами в гостиную. В воздухе немного пахло корицей из-за того распылителя, которым Шейн пользовался с целью прибить пыль. Мистер Браун направился к своему излюбленному стулу и сел на него, осторожно держа кружку и расположив пачку с крекерами на стопку книг поодаль. Стул стоял напротив маленького складного диванчика, где сидела Элизабет, сказавшая почти что про себя, что так сильно хочет ребенка.
– Почему бы тебе и не завести одного? – вежливо спросил Дункан.
Лиз яростно всхлипнула.
– Том не хочет.
– Ах, вот оно что…
– У него есть трое детей. Он сказал, что слишком стар. Том, кажется, не понимает, что у меня никогда не было детей, что я страстно хочу их, что я, чудесным образом, похоже, еще не слишком стара, чтобы воспользоваться хорошим шансом и родить ребенка.
Дункан встал и налил две щедрые порции хереса в пару бокалов цвета розового марокканского чая. Один из них он протянул дочери.
– Спасибо, – сказала она. – Но я, правда, не люблю херес…
– Знаю, что не любишь. Но выпей все равно. Это придаст силы и отвлечет от дурных мыслей.
– Это похоже на разговор с глухими, – пожаловалась Лиз. – Сперва Дейл, а теперь – вот это. Нет, Том говорит с улыбкой, доброжелательно. Нет, никаких детей. Нам не нужен ребенок, мы нашли друг друга, у нас есть наша работа, есть Руфус, которого мы оба обожаем – это правда. И нам не нужен ребенок. – Она сделала глоток хереса и потом резко проговорила:
– Но я хочу! Я хочу дом, достаток и ребенка!
Дункан Браун покрутил чайный стакан в руках.
– Ты представляешь себе настоящие трудности с Дейл…
– О, не говори о них, – сказала Элизабет, снова плача. – Ты не можешь представить и постичь, как она требует все, и каким пассивным Том выглядит в моих глазах! А я должна вести себя разумно, должна быть такой сдержанной и заботливой, учтивой и тактичной, никогда не демонстрировать свои истинные чувства. Зато Дейл тычет свои в лицо, потому что она всегда имеет право. Никто даже не говорил ей об этом, но она уверовала, что имеет полное право навязывать всем и каждому свои проблемы и желания, настаивать на симпатии к себе – все время. Все потому, что однажды она потеряла мать, которую я начинаю ненавидеть с огромной силой.
– Боже правый! – проговорил Дункан Браун.
Элизабет сделала другой глоток хереса и поморщилась.
– Так утешительно высказать это.
– А брат?
– Я звонила ему, – ответила Лиз. – Мне, вероятно, не следовало этого делать, но я дошла до предела, и у меня возникла эта безумная идея – попросить его поддержать меня в случае с Дейл, чтобы она не переезжала. Но когда до этого дошло дело, я не сумела попросить его. Он…
– Что?
– Он обошелся со мной так, что я поняла: надо самой найти выход из этой ситуации. Конечно же, он прав.
– Но как ты сможешь все это распутать, если Том не помогает тебе? – спросил отец.
Элизабет вздохнула. Она потянулась и поставила чайный стакан, еще наполовину наполненный хересом, на полное издание энциклопедии двадцатого века. Им обычно пользовался отец, когда решал газетные кроссворды.
– Я люблю его, – сказала Лиз. – Я вижу, как это тяжело для него, я понимаю, что это за мучения, что он страдает от чувства ответственности, возникшего с тех пор, как умерла Паулина. Меня только интересует, видит ли он, как мне тяжело?
– Полагаю, он видит, – проговорил Дункан Браун. – И не знает, как ему поступить.
Лиз посмотрела на него.
– Тебе это знакомо? С мамой?
Он улыбнулся.
– Почему ты продолжаешь ее впутывать в эту ситуацию? – спросила Элизабет.
– Потому что продолжаю интересоваться, что она бы сделала на моем месте, чтобы подсказала бы…
Дункан посмотрел на дочь. Свет, который он заметил в Рождество, окруживший ее, словно нимб, слегка потускнел.
– Я сказала Тому, – продолжила Лиз слегка охрипшим голосом, словно слезы еще не прошли, – разве он не видит, что мы все одиноки в этой будущей семье? С одной стороны, нас объединяют общие чувства, а с другой – мы ощущаем бессилие, чтобы что-то менять. Но надо попытаться, оставить прошлое позади и попытаться…
– И что он сказал на это?
Элизабет снова подняла розовый стакан.
– Он сказал, что нельзя забыть прошлое, потому что все, что свершается, уходит туда. Что-то происходит, дело сделано, а последствия продолжают просто двигаться дальше. Он дал мне почувствовать… – она остановилась, закусила губу и произнесла:
– Я жила слишком ограниченной жизнью, чтобы знать об этом.
– Возможно, он говорил с тобой немного покровительственно.
– Но правдиво. Я похожа на книгу на полке, которую никто не хотел взять и прочитать до конца.
– Элизабет, – сказал отец.
– Да?
– Ты загнана в угол, так?
– Да.
– Моя дорогая, что ты собираешься сделать?
Она подняла чайный стакан и выпила весь херес в два глотка, потом поставила пустой стакан обратно на энциклопедию.
– Я собираюсь попросить его, – проговорила Лиз, – попросить оказать мне поддержку.
