Текст книги "Блаженные шуты (Блаженные)"

Автор книги: Джоанн Харрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Ты чувствуешь?– зловеще выдохнула Альфонсина.

– Что?

–Тс-с-с! – многозначительно зашипела она. – Будто холодом повеяло!

– Ничего я не чувствую. – Я с трудом поднялась на ноги. – Послушай, дай мне руку!

Альфонсина вздрогнула от моего прикосновения:

– Ты уже давно здесь, в подземелье. Что это было?

– Ничего. Уверяю тебя. Я лежала в беспамятстве. – А ты не почувствовала... присутствие!

– Нет.

Несколько сестер сверху пялились вниз в крипту, лица расплывались в полумраке.

Пальцы Альфонсины в моей руке были холодны, как лед. Она смотрела куда-то мимо меня, на что-то за моей спиной. С упавшим сердцем я угадала признаки приближающегося недуга.

– Слушай, Альфонсина... – начала я.

– Я чувствую! – Ее всю трясло. – Он прошел прямо через меня. Этот холод. Холод!

– Ладно, ладно, – согласилась я, только чтобы сдвинуть ее с места. – Может, что-то и было. Но ничего особенного. Пошли!

Я оборвала ее горячечные фантазии. Альфонсина взглянула обиженно, и мне вдруг стало весело. Бедняжка! Ведь я ей все испортила! После кончины Матушки-настоятельницы впервые за последние пять лет она словно ожила. Ее возбуждают театральные страсти:ей необходимо рвать на себе волосы, хлестать себя плетью, публично каяться. Но за каждое представление приходится расплачиваться. Она кашляет все чаще, глаза горят лихорадочным блеском, и спит почти так же плохо, как и я. Я слышу, как она ворочается в отсеке, рядом с моим, шепчет что-то, то ли молится, то ли негодует, порой скулит и выкрикивает что-то, обычно тихо и одно и то же, как молитву, повторяемую без конца, когда слова уже теряют свой смысл.

– Отец мой... Отец мой...

Я буквально поволокла ее на себе наверх по ступенькам склепа.

Внезапно ее пронзило:

– Матерь Божья! Обет молчания! Епитимья!

Я попыталась заставить ее замолчать. Но было слишком поздно. Нас уже со всех сторон обступили сестры, прикидывавшие, заговаривать с нами или не стоит. Лемерль держался поодаль. Вся эта сцена разыгрывалась явно для него, и он это понимал. Рядом с ним стояла Мать Изабелла, смотрела на нас, слегка приоткрыв рот. Что ж, все разыграно, как по нотам, со злостью подумала я. Она получила как раз то, о чем мечтала.

– Матушка, – завопила Альфонсина, грохаясь на колени на пол посреди часовни. – Матушка, виновата! Наложите на меня еще одну епитимью, сотню епитимий, если нужно, но только простите!

– Что произошло? – резко спросила Изабелла. – Что такого сказала сестра Огюст, отчего ты нарушила обет молчания?

– Матерь Божья! – Альфонсина явно входила в роль. Я поняла по ее голосу, что она почуяла внимание публики – Я ощутила это, Матушка! Мы обе! Мы обе ощутили этот ледяной холод!

И действительно, ее рука была холодна, как лед. Сопереживая, я и сама едва не похолодела.

– Что же такоевы ощутили?

– Ничего особенного! – Мне меньше всего хотелось привлекать к себе внимание, но я просто не выдержала. – Подуло из-под сводов в подземелье, только и всего. У нее нервы шалят. Она вечно...

– Молчать! – взорвалась Изабелла. Снова повернувшись к Альфонсине, она спросила: – Чтоты ощутила?

– Демона, Матушка! Я ощутила его присутствие, точно порыв ледяного ветра. – Альфонсина взглянула на меня, как мне показалось, явно довольная собой. – Ледяного ветра!

Изабелла повернулась ко мне, но я пожала плечами и повторила:

– Подуло из-под сводов. У меня задуло свечу.

– Я знаю, что это было! – Альфонсину снова всю затрясло – И ты это почувствовала, Огюст. Сама сказала! – Лицо у нее перекосилось, она кашлянула раз, еще. – Подуло прямо в меня, уверяю тебя, демон вошел прямо в меня,и... – Она уже задыхалась, хватаясь за горло. – Он все еще во мне! – вопила она. – Во мне!

Забившись в конвульсиях, она стала оседать на пол.

– Поддержите же ее! – крикнула Мать Изабелла, слегка теряя самообладание.

Но удержать Альфонсину было невозможно. Она кусалась, плевалась, вопила, отчаянно брыкалась; стоило мне подойти, как она принималась неистовствовать еще пуще. Потребовались усилия троих сестер – Жермены, Маргериты и немой монахини сестры Клотильды, – чтобы ее удержать и не дать сомкнуть рот, чтобы она не прикусила язык. Но даже и при этом Альфонсина продолжала вопить, пока наконец сам отец Коломбэн не подошел к ней, не осенил ее крестным знамением, лишь только тогда она утихла, повиснув у него на руках.

Тут Изабелла спросила меня:

– О чем это она, что такое в нее вошло?

– Не знаю, – сказала я.

– Что произошло в крипте?

– Мою свечу задуло. Я споткнулась и упала.

– А сестра Альфонсина?

– Не знаю.

– Она говорит, что знаешь.

– Что поделаешь. Она вечно выдумывает. Ей важно внимание привлечь. Это все знают.

Изабеллу мой ответ не удовлетворил.

– Она пыталась мне что-то рассказать, – настойчиво твердила она. – Ты помешала ей. Что такое она могла...

– Ради Бога, об этом потом!

Я почти забыла про него: Лемерль. Рядом в узком луче света он театрально застыл с припавшей к нему Альфонсиной, ловившей ртом воздух, точно рыба, выброшенная на берег.

– Надо немедленно отвести несчастную в лечебницу. Полагаю, вы распорядитесь снять с нее епитимью? – продолжал он. Мать Изабелла не отвечала, по-прежнему глядя на меня. – Или хотя бы предпочтете получить ответ на ваш вопрос в иное удобное для вас время?

Изабелла слегка покраснела.

– Случившееся требует внимательного и тщательного расследования, – сказала она.

– Несомненно. Но только когда сестра Альфонсина будет в состоянии говорить.

– А сестра Огюст?

– Возможно, завтра?

– Но, отец мой...

– Завтра к собранию капитула уже кое-что прояснится. Уверен, вы согласитесь, что излишняя поспешность здесь неуместна.

Последовала долгая пауза. Наконец Мать Изабелла сказала:

– Быть по сему. Подождем до завтра. До капитула.

И тут я повернулась в его сторону, и вновь поймала на себе его взгляд, ясный, будоражащий. В голове стремительно пронеслось: вдруг ему известно, что произошло в крипте, не он ли сам все это подстроил, чтобы я снова оказалась в его власти... Теперь от него можно всего ожидать. Он вероломен. И слишком хорошо меня знает.

Что ж, подстроил он это, нет ли, это был повод преподать мне урок. Лемерль указал мне, что без его участия я беззащитна, что положение мое весьма ненадежно, словно я стою на истертом канате. Хочу я того или нет, без его помощи мне не обойтись. А Черный Дрозд, это я знала по прошлому, никогда задешево свои услуги не продает.

7

♠

21 июля, 1610

– Помилуй меня, святой отец, ибо я согрешила.

Наконец-то. Явилась на исповедь. О, как приятно держать ее покорную в своих руках, мою дикарку, мою хищную птицу. Я чувствую ее взгляд через решетку исповедальни, и на трепетное мгновение ощущаю и себя пойманным в клетку. Ощущение неповторимо. Слышу ее учащенное дыхание, вижу, каким громадным усилием воли она заставляет свой голос звучать ровно, произносить необходимые слова. Свет сверху из окна тускло просачивается в исповедальню, роняя на ее лицо арлекинский узор из розовых и черных квадратов.

– Неужто моя Элэ меняет свои крылья на белоснежные райские?

Я не привык к таким откровениям, к повседневным признаниям на исповеди. Мной овладевает нетерпение – отчего памятью я устремляюсь по уже заросшим тропам, которые нужно выкинуть из памяти, забыть. Возможно, она это видит; ее молчание – молчание признания, а не покаяния. И, чувствуя это, я произношу неосторожные слова, которые вырываются невольно:

– Видно, ты по-прежнему таишь обиду на меня. – Молчание. – Из-за того, что случилось в Эпинале.

Она отодвинулась от решетчатого окошка, вместо нее говорит тишина, слепая, непроницаемая. Я чувствую, как ее глаза, точно угли, жгут меня. Жар не отпускает меня полминуты. Наконец она заговорила, я знал, что заговорит.

– Мне нужна моя дочь.

Отлично. Вот оно, слабое звено в ее игре. Ей повезло, что мы не на деньги играем.

– Положение обязывает меня задержаться здесь на некоторое время, – говорю я. – Мне рискованно тебя отпускать.

– Почему?

Угадываю по голосу, что она в ярости, и мне это сладко. Я сумею совладать с ее гневом. Я воспользуюсь им. Потихоньку я подливаю масла в огонь.

– Ты должна довериться мне. Я ведь не предавал тебя, ведь так?

Молчание. Понимаю, что у нее на уме Эпиналь.

Упрямо:

– Мне нужна Флер!

– Так вот, значит, как ее зовут! Ты могла бы видеться с ней хоть каждый день. Хочешь? – Лукаво: – Должно быть, она соскучилась по матери. Бедняжка.

Ее передернуло – теперь игра моя.

– Что тебе нужно, Лемерль?

– Твое молчание. Твоя преданность.

Презрительно фыркнула, даже не рассмеялась.

– Ты спятил? Мне надо отсюда выбраться. Ты сам меня к этому подтолкнул.

– Невозможно. Не позволю, ты все мне испортишь.

– Что испорчу?

Не спеши, Лемерль. Не спеши.

– Какая тебе в этом корысть? Что ты задумал?

Ах, Жюльетта! Если б я мог тебе все рассказать! Уверен, ты бы оценила. Ты – единственная, кто смог бы оценить.

– Не сейчас, моя птичка! Не сейчас. Приходи ко мне в хижину нынче ночью, послевечерней службы. Сможешь выскользнуть из дортуара, чтоб никто не заметил?

– Смогу.

– Отлично. До скорого, Жюльетта!

– А как же Флер?

– До скорого!

Она явилась ко мне сразу после полуночи. Я сидел у своего письменного стола за чтением «Политики» Аристотеля, когда с тихим щелчком отворилась дверь. Пламя одинокой свечи озарило ее, переступившую порог, и медное золото остриженных волос.

– Жюльетта!

Она была без монашеского балахона и плата, несомненно оставила в дортуаре, чтоб никто ничего не заподозрил. С короткими волосами она напоминала очаровательного мальчугана. В следующий раз, когда мы будем представлять классический балет, я дам ей сыграть Ганимеда или Гиацинта. Ни слова от нее, ни улыбки, даже не заметила холодной воздушной струи по ногам, ворвавшейся через раскрытую дверь.

– Входи!

Я отложил книгу и придвинул ей кресло. Будто не видит.

– По-моему, тебе больше пристало чтение для самосовершенствования, – сказала она. – Скажем, Макиавелли или Рабле. Не твой ли теперь девиз «Делай, что хочешь»?

– Он удачней, чем «С тобой покончено», – сказал я усмехаясь. – Кстати, с чего это вдруг ты мне читаешь мораль? Ведь и ты обманным путем сюда явилась.

– Я и не отпираюсь. Но что бы я ни совершила, мне себя упрекнуть не в чем. Друга я никогда не предавала.

Не без усилий я парировал этот удар. Она задела меня за живое. Уж это она умела.

– Полно, Жюльетта, – сказал я, – нам ли быть врагами? В этих-то стенах? – Я кивнул в сторону хрустальной бутыли на книжной полке у стола. – Стаканчик мадеры?

Она покачала головой.

– Откушать не изволишь ли? Фрукты, медовый пирог?

Молчание. Я знаю. Весь день она постилась, но ни единый мускул не дрогнул на ее лице. Оно бесстрастно, точно маска. Лишь глаза горят. Я потянулся рукой к ее щеке. Всегда меня тянет поиграть с огнем. Даже в детстве меня увлекали лишь опасные игры: ходить по натянутой проволоке с петлей на шее, поджигать осиные гнезда, жонглировать ножами, пускаться вплавь по речным порогам. Леборнь называл это охотой на тигра, бранил меня за это. Но погоня без риска – какая услада в охоте?

– Ты все такая же, – сказал я с улыбкой. – Стоит зазеваться, мигом выцарапаешь глаза. Ведь так?

– Не обессудь, Лемерль!

Ее кожа гладка под моими пальцами. От ее коротких волос исходит легкий лавандовый аромат. Я позволил своим пальцам скользнуть на ее обнаженное плечо.

– Ах, вотв чем дело? – презрительно бросила она. – Тебе это нужно?

Я со злостью отдернул руку.

– Вечно ты с подозрениями, Жюльетта! Неужто не понятно, чем я здесь рискую? Это тебе не детские игрушки. Мой замысел такой дерзости и смелости, что даже я... —Тут она вздохнула, прикрывая пальцами зевок. Я умолк, уязвленный. – Вижу, тебе скучно меня слушать.

– Отчего же. – Ее интонация в точности воспроизвела мою. – Просто поздно уже. Мне нужна моя дочь.

– Прежняя Жюльетта меня бы поняла.

– Прежняя Жюльетта умерла в Эпинале.

Больно, но я этого ждал.

– Ты ведь не знаешь, что и как было в Эпинале. Думай что хочешь, но ведь, может, я вовсе и не виноват.

– Как бы не так!

– В конце концов, не святой же я! – Голос мой уже срывался, я не мог с ним совладать. – Я был уверен, что ты выберешься; если бы ты не сумела, я бы чтонибудь придумал. Какой-нибудь план. – Она терпеливо слушала, не глядя на меня, вывернув ножку в балетной позиции. – Они были слишком близко, черт тебя подери! Один раз я их провел, но теперь они гнались за мной. Я чувствовал: удача покинула меня. Я дрогнул. И карлик это понял. Именно Леборнь наслал на меня этих гончих псов, Жюльетта. Кроме него некому. Во всяком случае он, этот негодяй, был вполне способен, ради спасения собственной шеи, перерезать вам глотки и коварно пырнуть меня кинжалом с отравленным клинком. Что? Ты считаешь, я кинул тебя? Едва только смог, я бы тотчас вернулся за тобой. Но я уже и после твоего побега еще несколько дней провалялся во рве с нагноившейся раной. Понимаю, ты была несколько уязвлена. Немного рассердилась. Только не говори, что нуждалась во мне. Никогда ты во мне не нуждалась.

Должно быть, я говорил убедительно – собственно, себя я почти убедил. Но ее голос прозвучал безучастно, она повторила снова:

– Отдай мне Флер!

В который раз я закусил губу, чтобы сдержать гнев. Он отдавал дешевым металлом на вкус, точно фальшивая монета.

– Послушай, Жюльетта! Я же сказал. Я смогу устроить, чтоб ты увидела ее завтра, но вернуть ее обратно пока не пора, зато я устрою вам встречу. Единственное, чего прошу взамен, это – никакого противостояния. И еще одну услугу. Маленькую.

Она шагнула ко мне, положила руки мне на плечи. И снова я уловил аромат лаванды, исходивший от складок ее одежд.

– Нет, не эту!

– Какую же?

– Так, шутка. Розыгрыш. Тебе понравится.

Она застыла в нерешительности.

– Зачем? – проговорила она наконец. – Что тебе здесь надо? Что здесь может тебя прельстить?

Я рассмеялся:

– Только что ты и слушать ничего не хотела.

– Я и не хочу. Мне нужна моя дочь.

– Тогда зачем спрашиваешь?

Она пожала плечами:

– Не знаю...

Нет, Жюльетта, меня не проведешь. Тебе вовсе не безразличны все эти поганки, пресмыкающиеся во тьме. Теперь они – твоя семья, как некогда были мы в Théâtre des Cieux. Должен признаться, замена не равноценная, но – каждому свое.

– Считай, что это игра, – сказал я. – Мне всегда хотелось побывать священником. Вот, возьми-ка это.

Я протянул ей красящие таблетки.

– Осторожно, руки не окрась.

Она с подозрением покосилась на меня:

– Зачем это?

Я рассказал ей.

– И тогда я увижу Флер?

– Тотчас же.

Внезапно мне захотелось, чтоб она ушла. Я устал, у меня разболелась голова.

– Ты уверен, что они безвредные? Никого не отравят?

– Ну, разумеется, нет!

Это как посмотреть.

Снова она опустила глаза на таблетки в ладони.

– И это все? Только и всего?

Я кивнул.

– Нет, Лемерль, я хочу, чтоб ты это произнес!

Я понимал, ей хочется мне верить. Доверие ей свойственно, как мне свойственен обман. Вините Всевышнего в том, что создал меня таким. Я обвил рукой ее плечи, на этот раз она не отшатнулась, и произнес тихо, ласково:

– Доверься мне, Жюльетта!

До завтра.

8

♥

22 июля, 1610

Я поспешила назад в монастырь. Ночь была светлая; серебристая луна и звезды светили ярко, бросая тени на дорогу за сторожкой у ворот. Вдали, прямо над угадываемым во тьме морем, нависла мрачная, темнее неба, туча. Должно быть, дождь. Войдя в дортуар, я прислушалась: не проснулся ли кто. Но все мерно дышали.

За пять лет я научилась распознавать своих товарок по тому, как они дышат во сне. Я знаю по очертаниям, кто как свернулся под грубым одеялом, знаю, кто как спит, кто вздыхает и кто поскуливает в своих сновидениях. Прохожу мимо сестры Томасины: она, первая от двери, громко, с присвистом похрапывает. Затем сестра Бенедикт: эта всегда спит, раскинув руки, уткнувшись лицом в подушку. Затем Пиетэ, такая же чопорная во сне, как и при свете дня. Потом Жермена, Клемент и Маргерита. Потребовалась акробатическая ловкость, чтоб проскользнуть, не вспугнув Маргериту; и все равно она дернулась, выпростав руку в слепом, страстном порыве. Наконец пустая ячейка Альфонсины, а напротив – мирно сложила руки на груди Антуана. Дышит легко, ровно. Спит ли она? Лежит, не шелохнется. Но все же уж слишком явно замерла, и руки сложены картинней и торжественней, чем в обычном сне.

Выхода нет. Если не спит, остается только надеяться, что ничего не заподозрила. Я скользнула в свою постель, и шелест одеяла по телу отчетливо прокатился среди ночного сопения. Я повернулась к стене, и в этот момент Антуана резко всхрапнула, отчасти развеяв мои страхи, но все же мне показалось, будто храп ее прозвучал как-то фальшиво, слишком отчетливо, слишком звучно для крепко спящей. Я заставила себя прикрыть глаза. Будь что будет. Самое главное – Флер. Не Антуана, не Альфонсина – даже не Лемерль, теперь оставшийся один в своем крохотном кабинете среди книг. И все же Лемерль, а не дочь, неотступно преследовал меня в снах. Мне дела нет до его игр, говорила я себе, погружаясь в сон. Но он являлся мне и во сне – стоя на далеком берегу полноводной, стремительной реки, он простирал руки, что-то кричал мне сквозь грохот несущейся воды, но слов его я почти не могла расслышать.

Я проснулась в слезах. Звонил колокол ко всенощной, и сестра Маргерита стояла в ногах у моей кровати со светильником в воздетой руке. Пробормотав привычное «Слава Тебе...», я поспешно поднялась, нащупав под матрасом данные мне Лемерлем красящие пилюли, увернутые в тряпицу, чтобы не оставили на пальцах красноречивых следов. Обойтись с пилюлями, как было наказано, не составит труда. После этого я смогу увидеться с дочерью.

И все же я колебалась. Поднесла к носу тряпицу, понюхала. Сквозь ткань сочился смолистый, сладковатый запах; похоже на гуммиарабик и алый краситель, который Джордано именовал «драконовой кровью». Что-то еще примешивалось к запаху: какая-то приправа, то ли имбирь, то ли анис. Он клялся, что не отрава.

Лемерль не явился ни к всенощной, ни к заутрене, ни к Часу Второму. Явился он только на капитул, сказав, что ему необходимо отлучиться по делам в Барбатр, и выбрал себе в сопровождение – как бы наугад – двух сестер. Одной была я. Другой – Антуана. Лемерль держал речь перед капитулом, Антуана приглядывала за курами и утками на птичьем дворе, я выводила лошадь Лемерля для поездки в Барбатр. Мы с Антуаной, понятно, должны были идти пешком, а новый каноник, как и подобало его почтенному сану, отправится верхом. Я чистила щеткой серые в яблоках бока лошади, седлала ее, пока Антуана кормила прочую живность – мула, двух пони и полдюжины коров, – давала им сено из закромов в глубине амбара. Мы завершили труды за час до того, как к нам присоединился Лемерль. Явился он уже без церковного облачения, которому предпочел бриджи и сапоги, более пригодные для езды верхом. На голове – шляпа с широкими полями, чтобы защитить глаза от солнца. И в этом виде он так напомнил мне Черного Дрозда прежних лет, что все во мне сжалось.

Был базарный день, и, едва мы пустились в путь, Лемерль объявил, что нам нужно закупить кое-что из снеди и выполнить еще кое-какие его поручения. Едва он заговорил про рынок, у Антуаны загорелись глаза, я же свои упорно на него не поднимала. Интересно, оказала ли ему Антуана какую-то услугу взамен за эту прогулку, или выбор пал на нее в самом деле случайно. Возможно, его просто забавляло смотреть, как толстуха-монахиня, обливаясь потом, семенит по пыльной дороге вслед за его лошадью. Впрочем, все это не имело значения. Скоро я увижу Флер.

Мы продвигались медленней, чем рвалось вперед мое сердце, но даже при неспешной ходьбе Антуана изнывала от зноя. Мне же было не привыкать, и хоть я тащила за спиной большую корзину с картошкой, чтоб продать на рынке, усталости не ощущала. Жаркое солнце стояло в самом зените, когда мы прибыли в Барбатр, и вся гавань и площадь за ней были заполнены тянущимися на рынок толпами. Когда открывался путь, торговцы сходились сюда со всего острова и даже с самого материка. А нынче выдался именно такой день. В гавани начался отлив, и народу было видимо-невидимо.

Едва вступив на главную улицу, мы привязали лошадь у желоба с водой, Антуана с корзинкой удалилась исполнять поручения Лемерля, я же пошла в толпу вслед за ним.

Торговля шла полным ходом. Били в ноздри ароматы жарящегося мяса и пекущихся булочек, сена, рыбы, кожи и едкий запах свежего навоза. Телега наполовину перегородила проход, пока двое парней вынимали и ставили на землю клети с курами. Рыбаки выгружали из лодок плетенки с омарами и корзины с рыбой. Несколько женщин сгрудилось над сетями, очищая их от водорослей и штопая образовавшиеся прорехи. Оседлавшие церковную стену ребятишки таращились на прохожих. Жаркий воздух был наполнен зловонием и зудел от множества мух. Шум стоял несусветный. За пять лет монастырского уединения я уже отвыкла от такой толчеи, от этих криков, от этих запахов. Слишком много было кругом народу, слишком много гомона, всяких лотошников, балабонов, пустобрехов. Одноногий торговец из-за своего прилавка с горами помидоров, лука и лоснящихся баклажан подмигнул, когда я проходила мимо, отпустив какую-то скабрезность. В очереди у мясного прилавка, багрово-черного от тучи мух и запекшейся крови, люди зажимали носы. На рваном одеяле сидел безногий и однорукий нищий. Напротив наяривал волынщик, а рядом девчонка-оборванка продавала пакетики с пряной солью из торбы, висевшей на бурой козочке. Усевшись тесным кругом, старухи с необычайной ловкостью плели кружева, чуть не стукаясь седыми головами над проворно орудующими гибкими крючковатыми пальцами. Какие отменные карманницы могли бы из них получиться! Я уже не знала, куда идти в густой толпе. Постояла перед продавцом печатных картинок, с изображением казни Франсуа Равальяка, убийцы Генриха, тут же какая-то толстуха с подносом пирожков попыталась пробиться мимо. Один пирожок упал на землю, прорвался, обнажилась алая фруктовая начинка. Взвизгнув от негодования, толстуха накинулась на меня, я с пылающими щеками кинулась прочь.

И в этот момент я увидала Флер. Поразительно, как я до сих пор ее не заметила. Всего в шагах десяти от меня она стояла и глядела куда-то вбок; грязный чепец прикрывал кудряшки, вокруг талии повязан фартук, который ей явно велик. На личике застыло выражение детской брезгливости, руки по плечи измазаны рыбными внутренностями, ими заполнена и тачка, за которой она стоит. Первым моим порывом было окликнуть дочку, подбежать, прижать к себе, но из предосторожности я сдержалась. И взглянула на Лемерля, снова появившегося откуда-то сбоку и не сводившего с меня глаз.

– Что это значит? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Ты ведь хотела ее видеть, не так ли?

Радом с Флер стояла какая-то обшарпанная тетка. Тоже в переднике и еще в нарукавниках поверх рукавов платья, чтоб не запачкаться о разложенный на прилавке свой зловонный товар. На моих глазах какая-то женщина ткнула пальцем в одну из рыбин, и замухрышка протянула рыбину Флер, чтоб та ее выпотрошила. Носик Флер брезгливо морщился, когда она вспарывала ножом рыбье брюхо, но я поразилась, как ловко справляется дочка с новым для себя ремеслом. Рука была обвязана тряпицей, уже пропитавшейся рыбьей слизью. Видно, не вдруг овладела она этой премудростью.

– Господи, ведь ей всего пять лет! Какое право они имеют принуждать ее к такой работе?

– Сама подумай, – сказал Лемерль, укоризненно качая головой – Девочка должна оправдывать свое содержание. Семья у них большая. Для рыбака прокормить лишний рот – дело нешуточное.

Рыбака! Значит, Антуана не солгала. Я смотрела на женщину, силясь понять, видала ли ее раньше. Похоже, она из Нуар-Мустьер. Хотя вполне может быть и из Порника, и из Фроментины; даже с Ледевэна или с какого-нибудь из островов, что поменьше.

Лемерль заметил, что я пристально разглядываю рыбачку.

– Не волнуйся, – сухо сказал он. – Девочка под хорошим присмотром.

– Под чьим?

– Положись на меня.

Я промолчала. Взгляд мой уже ловил новое в облике моей дочери, каждый штрих – с возраставшей болью. Щеки опали, цветущий румянец исчез. Длинные волосы спрятаны под гадким чепцом. Платьице уже не то, что она носила в монастыре, чужое, заношенное, из грубой темной шерсти. И личико: личико ребенка-сиротки.

Я снова повернулась к Лемерлю:

– Что тебе нужно?

– Я уже сказал. Твое молчание. Твоя преданность.

– Да, да. Обещаю! – Мой голос взвился, я уже не смогла остановиться. – Я пообещала это вчера ночью!

– Вчера ночью было несерьезно, – сказал он. – Теперь – верю.

– Я хочу поговорить с ней! Хочу забрать ее обратно!

– Боюсь, не смогу этого допустить. Пока, во всяком случае. По крайней мере до той поры, пока не буду убежден, что ты не сбежишь вместе с ребенком. – Должно быть, он прочел в моем взгляде желание прибить его, потому что улыбнулся. – Да, к твоему сведению: на случай, если со мной случится какая беда, предусмотрены определенные меры. Весьма.

Не без усилия я пригасила ненависть во взгляде.

– Ладно, дай мне поговорить с ней. Одну минуту. Прошу тебя, Ги!

Все обернулось сложней, чем я ожидала. Лемерль предупредил, любой мой неверный или подозрительный шаг может в дальнейшем стоить мне возможности видеться с Флер. Но отступить я не могла. Медленно, едва сдерживая нетерпение, я двинулась через толпу к рыбной повозке. С одного боку от меня какая-то женщина требовала полсотни штук красной кефали, с другого торговка рыбой обменивалась с кем-то кулинарными рецептами. За моей спиной уже выстроилось несколько покупателей. Флер подняла на меня взгляд, и в первый момент мне показалось, что она меня не узнаёт. Как вдруг ее мордашка просияла.

–Т-с-с-с! – прошептала я. – Ни слова!

Флер озадаченно взглянула, но к моему облегчению, кивнула головой.

– Слушай, – проговорила я так же тихо. – У меня совсем мало времени.

Как бы в подтверждение, торговка рыбой кинула в мою сторону подозрительный взгляд, прежде чем заняться востребованной кефалью. Я мысленно возблагодарила свою спасительницу, вздумавшую закупить такое громадное количество рыбы.

– Ты принесла Муш? – еле слышно спросила Флер. – Ты пришла, чтобы забрать меня домой?

– Нет еще. – Ее личико даже посерело от огорчения, и снова я едва сдержалась, чтобы не прижать ее к себе. – Послушай, Флер. Где тебя держат? В доме? В фургоне? На ферме?

Флер оглянулась на торговку рыбой.

– В доме. С детьми и собаками.

– Вы по дамбе проходили?

– Извиняюсь!

Толстуха-покупательница протиснулась между нами, потянувшись обеими руками за свертком рыбы. Я отпрянула на стоявших позади; кто-то раздраженно завопил:

– Пошевеливайся, сестренка! Не одной тебе семью кормить надо!

–Флер! Скажи, это на материке? Это за дамбой?

Флер позади великанши кивнула. Потом вдруг яростно замотала головой. Кто-то сунулся вперед и закрыл ее от меня, снова я потеряла дочь из вида.

– Флер!

Я чуть не рыдала от отчаяния. Великанша вклинилась рядом, толпа давила сзади, а тот, который на меня завопил, принялся громко препираться с толпившимися и балабонившими у прилавка.

– Солнышко, ты переходила через дамбу?

Какую-то долю секунды мне казалось, вот сейчас она мне все скажет. Озадаченная Флер явно собиралась с мыслями, чтоб как-то объяснить, что-то вспомнить, дать хоть какую-нибудь зацепку, чтоб я сообразила, где ее держат. Может, слово «дамба» ей непонятно? Может, ее перевезли на материк на лодке?

Тут женщина с кефалью повернулась ко мне лицом, и я поняла, что теперь уже правды мне не узнать. Радостно тыча мне под нос сжимаемую в красных мясистых руках корзину, женщина спросила:

– Как думаешь? Хватит нам этого нынче на ужин?

Это была Антуана.

Дорога обратно была нелегка. Теперь вместо картошки я волокла на спине рыбу, и на солнце она воняла все пуще и пуще, хоть была увернута, чтоб не перегревалась, в водоросли. Кроме того, ноша оказалась тяжелой, сквозь прутья корзины рыбная влага капала мне на плечи, на шею, пропитывая солью балахон. Антуана пребывала в веселом настроении, не закрывая рта хвастала своими подвигами на рынке, пересказывала услышанные сплетни, восторгалась виденным, делилась новостями. Мелочной торговец с материка уверял, будто несколько человек принесли себя в жертву в честь Кристины Чудотворной, той, что повесили в Анже за то, что вырядилась в мужское платье, а еще поговаривали, будто один рыбак из Ледевэна изловил рыбу, у которой с обоих концов по голове, – что, ясное дело, не к добру. Насчет Флер Антуана ни разу не обмолвилась, и хотя бы за это я была ей благодарна. Конечно, она ее видела. Мне оставалось лишь надеяться, что Антуана будет держать язык за зубами.

Мы вернулись в монастырь тропой вдоль моря. Этот путь был длинней, на нем настоял Лемерль, – он-то ехал верхом, ему проехать лишнюю милю ничего не стоило. В более счастливые времена эта тропа, ведшая сквозь дюны мимо дамбы, была излюбленным местом моих прогулок, но теперь, увязая в песке с тяжелой, полной рыбы корзиной, я не испытывала ни малейшей радости. Лемерль же, напротив, всю дорогу с явным удовольствием любовался морским пейзажем, попутно задавая вопросы про приливы и отливы, про то, когда открывается путь на материк, которые я оставляла без ответа, в то время как Антуана с большой охотой удовлетворяла его любопытство.

В монастырь мы пришли в середине дня, к тому времени я валилась с ног от усталости, полуслепая от палящего солнца, изнемогая от рыбной вони. С огромным облегчением я скинула вонючую корзину в кухне, потом с головой, звеневшей от зноя, и с пересохшим горлом потащилась через весь двор к колодцу. И уже было потянулась черпаком к воде, как вдруг позади раздался крик. Я обернулась: Альфонсина.

Она, похоже, вполне оправившись после вчерашнего, с горящими глазами и пылающими от волнения щеками бежала ко мне.

– Ради Бога, не прикасайся к воде! – задыхаясь проговорила она – Разве ты не знаешь, что стряслось?

Я тупо уставилась на нее. Я совершенно позабыла про красящие пилюли Лемерля и про то, что он приказал мне с ними делать. Передо мной стояло только личико моей дочери, как отпечаток, возникающий в глазах, если долго смотреть на солнце.

– Колодец, Господи спаси нас и помилуй, колодец! – нервно выкрикнула Альфонсина. – Сестра Томасина сошла вниз, чтобы набрать воды для кухонных котлов, а вода обратилась в кровь!Матушка Изабелла запретила всем ее брать.

– Кровь... – повторила я.

– Это знамение, – сказала Альфонсина. – Это нам божья кара, за то что погребли Матушку Марию на картофельном поле.

Несмотря на полное изнеможение, я едва сдержала улыбку.

– Видно, в песок попала ржавчина, – предположила я. – Или там слой красной глины.

Альфонсина возмущенно вскинула подбородок:

– Как же, ничего иного от тебя не дождешься! Похоже, ты и в дьяволане веришь, вечно всему находишь свою причину.